12+
  
← Вернуться к содержанию №5

ИСТОРИЧЕСКИЕ ЧТЕНИЯ

ЮРИЙ ЗЕЛЬДИЧ

Как сбываются пророчества

Французская революция

 

V

 

Нельзя безнаказанно царствовать.

Сен-Жюст

 

То, что власть якобинцев еще не выходила за пределы дистрикта Иль-де-Франс (Парижского округа), показали выборы Национального конвента, проходившие в эти дни. В Конвент вошли 200 жирондистов, 450 ни к кому не примыкающих и только 100 якобинцев.[1] Если бы Конвент разместился подале от Коммуны и Якобинского клуба, скажем в Лионе, многое было бы иным.

Первое заседание 21 сентября 1792 года Конвент ознаменовал отменой монархии и провозглашением республики. Радостные крики всех депутатов, казалось, демонстрировали единство. Идиллия «прекратила течение свое» спустя четыре дня. Жирондисты потребовали наказания сентябрьских убийц и роспуска Коммуны, виновной в подстрекательстве. Гул одобрения. На трибуну взбирается Марат. «По-видимому, у меня здесь много врагов», — начинает Друг народа. «Все, все!» — кричит зал. Но дьявол красноречив, как известно. Он говорит, доказывает, убеждает, угрожает, и зал уже не возмущается — сдается. Напрасно полагала Жиронда, что «Болото» — ее резерв. Salle du Manège, откуда ушло Законодательное собрание и где теперь заседает Конвент, пропитан страхом, и «Болото» склоняется перед витающей в зале Коммуной.

Отбросив вопрос о наказании «виновников сентября», Конвент «перешел к очередным делам». Их много, много больше, чем полагается законодательной власти, но ведь правительства нет, и Конвент занимается всем — нехваткой хлеба (проблема не нова, решения нет), распоряжениями по армии (враг у ворот) и массой других дел. Вообще-то Конвент хочет заняться новой конституцией — первым делом законодателей, кто понимает; санкюлоты находят в конституции 1791 года слишком много ограничений. Но важность этого исторического дела профанам недоступна, улица неотвязно стучится в двери, требуя наказать изменника-короля — и немедленно, и тогда у нас немедленно появится хлеб. Кто-то может спросить: как мог король, не царствуя и не управляя два года, влиять на исчезновение этого необходимейшего товара? Где ваша логика, господа санкюлоты? Но беда-то в том, что человек, вышедший на парижскую улицу с таким вопросом, ответа получить бы не успел — через две минуты он висел бы на фонаре.

Левые ораторы транслируют в Конвенте улицу. Раскинулся Людовик Капет[2] в Тампле в двух комнатах, занимается, учит сына, играет в шахматы, обедает, прогуливается, а мы, честные граждане, с раннего утра выстраиваемся у булочных, чтобы получить осьмушку хлеба. Покончим с тираном, пусть свершатся справедливость и правосудие!

Но Жиронда упорно не желает судить короля. Суд означал бы казнь Людовика, ибо что делать с ним иначе? Держать в заключении? Выслать за границу? В обоих случаях вокруг него, тайно или явно, соберутся роялисты и европейские реакционеры, и республика окажется под угрозой. Значит, отправить на гильотину? Но отважиться на цареубийство готовы не все. Древнее «божественное право королей» оказывает некое магнетическое действие на колеблющуюся массу.

Вспышки красноречия якобинцев и жирондистов длятся в Конвенте три месяца без результата. Тут подоспела история, сильно возбудившая Конвент и уличных патриотов.

20 ноября к министру внутренних дел жирондисту Ролану явился некий слесарь и заявил, что в Тюильри, в комнате короля, вделан в стену железный шкаф. Ролан отправился в бывший дворец, и, когда слесарь открыл сейф, в руки Ролана посыпалась гора писем и документов. Переписка с Мирабо, Лафайетом, Талейраном, Буйе, выплата огромных сумм эмигрантам. Честный и неподкупный Ролан немедленно явился в Конвент. Поднялся шум, возмущение; призывы арестовать, казнить сотрясли стены Конвента. Кого? Лафайет, Талейран, Буйе — вне досягаемости, один в австрийской тюрьме, двое других в Лондоне, но Мирабо?! Мирабо вызвал особенное негодование. Его останки в Пантеоне! Бюст в Якобинском клубе! Выбросить, разбить!

Но бывший король жив, и тень, которая на него пала, сулит ему большие беды. Снова поднимается вопрос о суде, якобинцы с новой яростью бросаются к трибуне, жирондисты выискивают аргументы о юридической неясности дела, и вопрос возвращается к началу.

Задача о квадратуре круга. Но задача эта, как известно, решается, если отказаться от привычно-элементарного подхода. 3 декабря с речью в Конвенте выступил Робеспьер:

«В этом деле нет юридической проблемы. Людовик — не подсудимый, Конвент — не суд, вы — не судьи. Вы представители нации. Ваше дело — не приговор, ваше дело — общественное благо. Людовик должен умереть, чтобы жила республика!»

Ах, как обрадовал депутатов Робеспьер! Какой тонкий, великолепный выход из тупика! Нет, нет, мы будем соблюдать форму, мы не убийцы с большой дороги! Но мы будем судить с уверенностью в нашей правоте, с убеждением, что исполняем великую миссию.

6 декабря, не давая остыть энтузиазму депутатов, Марат вносит предложение: все, что касается процесса короля, должно решаться поименным голосованием. И софизм Марата принимается. Кто бы осмелился выступить против дьявольской уловки? Кто решится признаться, что боится открыто заявить свое мнение? Прений не было.

Жирондисты, наследники либералов-конституционалистов, интеллигенты XVIII века, не имели штаба, подобного Якобинскому клубу. Рыхлая организация при бесспорных талантах нескольких лидеров губила любые идеи. Газеты и журналы жирондистов, восхваляющие республику морали и добродетели, читали лишь в кругу «сочувствующих», притом каждый их «орган» защищал свою точку зрения. Злая целеустремленность якобинцев, демагогия, разжигание и использование черни приводили к успеху там, где поначалу все позиции принадлежали жирондистам. Агитационно-пропагандистская сила якобинцев действовала слаженно. Идеи и лозунги якобинцев просты до примитива, не требуют осмысления, доступны самому незатейливому уму: рай для всех — и немедленно, завтра; аристократов — на фонарь. Либералы обращаются к разуму, радикалы — к инстинкту; в периоды «бури и натиска» победа радикалов предрешена.

Через неделю карета доставила бывшего короля в Salle du Manège. Он вошел совершенно спокойно и сел в приготовленное кресло. Ему прочитали пятьдесят семь вопросов-обвинений, не дав с ними прежде ознакомиться. Он отвечал — не торопясь, обдумав и достаточно успешно. Лишь вопросы о бумагах из «железного ящика» привели его в затруднение — он говорил односложно: «нет» или «это неправда». Да и что бы он мог ответить на них? В сущности, вся его вина в том, что он хотел оставаться королем. Но неудачные ответы Людовика заметно растревожили «Болото», половина его перетекла в сторону Горы.

Конвент продолжает соблюдать декорум: узнику Тампля разрешили избрать защитника. Пока Людовик раздумывал, многолетний его советник Кретьен Мальзерб[3] предложил свои услуги. Король обнимает его. «Вы рискуете своей жизнью, но не спасете моей», — говорит он со слезами.

Мальзерб использует все доводы справедливости и милосердия. Законодатели не могут обвинять, а будучи обвинителями, не могут быть судьями. Людовик на престоле шел навстречу желаниям народа, отменял обременительные налоги, принял конституцию, соблюдал ее установления.

Что ж, защитительная речь по всем правилам адвокатского искусства. Она принимается в полном молчании.

И все же якобинцам не удалось сразу вывести Конвент на финишную прямую. Декабрьские председатели Конвента[4], центристы, инициировали дебаты. Поток ораторов велик, но монтаньяров в нем нет; они не желают участвовать в пустом деле.

14 января 1793 года. Председатель Верньо[5] объявляет: желающих выступить более нет. Отсрочки кончились, судьба короля придвинулась вплотную к Salle du Manège.

Утром следующего дня все депутаты на местах. Три вопроса: о виновности короля, об утверждении вердикта народом, о мере наказания. Почти единогласно — двадцать девять депутатов не голосовали — Людовик Капет признается «виновным в предательстве и измене народу». Второй вопрос. Детскую хитрость жирондистов — передать приговор на утверждение народу — разоблачил Робеспьер в пламенной речи как намерение посеять в народе рознь. Предложение отвергается четырьмястами двадцатью четырьмя голосами против двухсот восьмидесяти семи. Ушел день, Конвент закончил свой труд только к десяти часам вечера.

Наступает 16 января. Галереи и коридоры Конвента заполнены людьми.

Председатель Верньо предпринимает последнюю попытку спасти короля: приговор должны утвердить две трети голосов. Взрыв негодования левого крыла подхватывают галереи. Короткий январский день уходил, когда яростная схватка жирондистов с якобинцами наконец иссякла. Поставленное на голосование предложение Верньо к восторгу галерей проваливается.

Вечер. Высокие окна Salle du Manègе темны. Огромный зал слабо освещен, его дальние концы теряются в полумраке. Светло лишь в центре, над столами председателя и секретарей, над трибуной, поднятой на возвышение. Зал для игры в мяч совсем не подходит для заседаний Конвента. Здание вытянуто в соотношении десять к одному, вдоль длинных стен пришлось ступенями возвести пять рядов скамей. Но громовой голос Дантона прекрасно слышен повсюду. Он требует выбирать наказание Капету «в непрерывном заседании». Он добивается согласия, «непрерывное заседание» начинается. Оно длится всю ночь и еще трое суток, с малыми перерывами. Приставы вызывают депутатов к трибуне в алфавитном порядке департаментов и имен. Кто спешит к трибуне в нетерпеливом желании выкрикнуть слова ненависти к низложенному королю, к вероломству тирана, чьи руки обагрены народной кровью у стен Бастилии, на Марсовом поле, на подступах к Тюильри; кто затягивает шаг, перебирая аккуратно выстроенные фразы об отсутствии юридической основы процесса, о возможной вражеской интервенции, о добродетельном монархе, постоянном и верном друге народа. Сорокапятилетний Сийес, еще не добежав до трибуны, кричит: «La mort sans phrases!»[6] Филипп Эгалите, недавний герцог Орлеанский, убеждает депутатов, что знать не желает Бурбонов. «Смерть Людовику!» — заорал он так истошно, что патриотам заложило уши. В длинной методической речи Робеспьер повторил прежние доводы, под конец сорвался в крик: «Смерть, немедленная смерть!»

Но оставим их, сделка с совестью из страха, ради власти, карьеры или денег — не первая и не последняя в мире — не представляет интереса. Два «беспартийных» депутата привлекают наше внимание — Клод Фоше и Жан-Антуан Кондорсе. Они отличались очень редким по тем временам качеством — гуманностью. Притом — храбростью: они твердо отстаивали избранную позицию. Объясняя Конвенту свои мотивы, они утверждали, что казнь есть убийство и она несовместима с моралью. Кондорсе добавил, что римляне, учреждая республику, не убили, а изгнали царя Тарквиния. Они говорили спокойно, без ажитации, не обращая внимания на крики Горы и галерей. Отсрочка — надежда, мало ли что…[7]

Из двенадцати видных жирондистов четверо проголосовали за немедленную казнь, шестеро — за казнь с отсрочкой, и только двое отказались участвовать в убийстве. Да не подумает читатель, будто вопли галерей Конвента запугали верхи Жиронды и они отступились от короля. Нет, конечно. Ими руководил политический расчет, они надеялись сохранить влияние на ход событий. Но в глазах патриотов их авторитет померк много раньше: они «колебались в проведении революционной линии». Ничто уже не могло им помочь.

«Непрерывное заседание» вынес 721 депутат; 361 голос подан за немедленную казнь, 334 голоса — за тюремное заключение; 26 депутатов — в том числе Фоше и Кондорсе — проголосовали за казнь с отсрочкой.[8] Итак, казнь отклонили 360 депутатов. Смерть Людовика вотировал один голос…

Мальзерб, прерываясь рыданиями, оглашает просьбу бедного мученика: позволить ему обратиться к народу. Отклонена большинством в семьдесят — всего семьдесят! — голосов. И в три часа утра воскресенья 20 января 1793 года председатель Верньо бесконечно усталым голосом объявляет: «Четвертое голосование закончено, казнь — завтра, 21 января».

Днем король простился с семьей. Это было тяжкое испытание; стоило ему заговорить, потоки слез жены и детей останавливали его. Он вырвался из их объятий, сказал, что уходит спать, что простится с ними завтра. Спал спокойно. Его разбудили под утро, и он вспомнил, что обещал последний раз увидеться с семьей. Почувствовал, что всего его мужества не хватит для этого, и велел выходить. Подали, как и предвидел Казот[9], карету; в сопровождении Сансона[10], палача города Парижа, карета направилась к площади, которую Людовик продолжал называть площадью Людовика XV, своего деда.

Тридцать третий король Франции не был ни злым, ни добрым, ни жестоким, ни милосердным и уж точно не деятельным. Но перед угрозой он обретал достоинство предков. Он взошел на эшафот мужественно, как подобает монарху, не признающему суд подданных. В отличие от большинства казнимых, не ослабел у плахи, долго не давался палачам, боролся с ними, обратился к народу, но барабанный бой заглушил его слова. Сансон показал голову Людовика толпе, толпа покричала и разошлась. Тело бросили в яму у старой церкви Мадлен, залили негашеной известью. «В тот вечер патриоты в кофейнях пожимали друг другу руки сердечнее обыкновенного» (Карлейль).

 

 

 

VI

 

Революция, как бог Сатурн, пожирает своих детей. Берегитесь, боги жаждут!

Пьер Верньо

 

Но хлеба от всего этого не прибавилось. Более того, пришлось отрядить к каждой булочной по два комиссара для наблюдения за порядком. Урожай прошлого года выдался на редкость богатым, но зерна на рынке почти нет — зачем земледельцам необеспеченные бумажные деньги? Радикальное решение предложил Марат — повесить одного или двух скупщиков хлеба на дверных притолоках булочных.

Якобинцам на руку хаос. Деспотизм толпы, охлократия — замечательное изобретение! Мы станем во главе движения, нужно лишь сильнее возбудить толпу, обвинить во всех неурядицах врагов, указать их. Короля нет, кто следующий? Жиронда! Жирондисты — враги народа! Они защищали короля, они выступали против народных вождей, они проповедовали политическую умеренность, когда народу нечего было есть. Они обрушились на Друга народа, обвиняя его в подстрекательстве к насилию. Но революционный трибунал оправдал Марата, санкюлоты вносят его с триумфом в Конвент, и теперь уже он бешено набрасывается на жирондистских депутатов, требует их исключения, ареста, изгнания.

На первых порах Конвент отстоял своих сотоварищей; инертная масса «Болота» сыграла в данном случае положительную роль. Тогда якобинцы решают поднять народ. Да он только ждет зова! Ночью 10 марта несколько вооруженных отрядов подобрались к Тюильри — там теперь заседает Конвент. Но кто-то предупредил руководителей Жиронды, у Тюильри стояли два батальона регулярных войск, притом на Париж хлынул ливень — мятежники разбежались.

Атака продолжается. Иногда жирондисты перехватывают инициативу и проводят декрет порядка и закона, но на другой день с помощью вопящей галерейной толпы якобинцы либо отменяют его, либо выхолащивают. Иногда они терпят тактическое поражение, но их стратегия в целом весьма успешна: две попытки Жиронды привлечь к суду сентябрьских убийц провалились, Гора добилась легализации Парижской коммуны, мятеж 10 марта остался безнаказанным. Якобинцы еще больше наглеют, Марат совершенно спущен с цепи; подкинув наэлектризованной черни список наиболее активных жирондистов, он неистовствует. Вечером 1 июня он забирается на башню ратуши и бьет в набат; к утру несметные полчища окружают Тюильри. Входы-выходы забиты толпой; депутаты протестуют против насилия, они отказываются вотировать список. Якобы для успокоения народа предлагается паллиатив: пусть депутаты, вызывающие народный гнев, сами сложат свои полномочия. Шум, разноречивые возгласы, предложение не проходит. Зал заполняется вооруженными людьми. Марат влезает на председательский стол, требует, требует. Конвент деморализован, и тридцати четырем депутатам объявляется домашний арест.

Неразбериха всюду, и тринадцать арестованных ускользают; одни бегут в Нормандию, другие в Жиронду, поднимают восстание, и вот уже шестьдесят департаментов собираются идти войной на Париж. К восстанию льнут роялисты; город Лион, второй город страны, в их власти. Собранное жирондистами войско, необученное, плохо вооруженное, разбегается после первого поражения, и только Лион обороняется два месяца.

Голод подрывает силы защитников Лиона, и генерал Преси, командующий гарнизоном, надеясь на милосердие комиссаров, велит вывести из города умирающих женщин и детей. Тщетно! Их загоняют обратно. С отчаянием смерти осажденные бросаются в последнюю атаку, пытаясь пробить себе дорогу — куда? Они гибнут, лишь нескольким удается вырваться; они исчезают.

12 октября 1793 года армия Конвента вступает в Лион; в арьергарде три комиссара: Фуше — изувер и предатель по призванию, Кутон — злобный параличный карлик, Колло д’Эрбуа — актер, когда-то освистанный в Лионе. Якобинский Конвент приказал стереть с лица земли город Лион; три комиссара поклялись исполнить приказ.

Лион был городом богатых буржуа, в нем развились шелкоткацкое производство и торговля. Так что якобинцам было где развернуться.

Гильотина — слишком одиночная работа; гильотинировав семьдесят девять человек, палачи прибегли к расстрелам. Когда и этого показалось мало, в ход пошла картечь.

Для развлечения связывали попарно мужчин и женщин и бросали в Рону.[11] Кутон, доставленный на центральную Рlaсе Belleсоur, ударил молотком по стене одного из домов — это был символ приговора; вслед за этим городской сброд пустил в ход кирки и ломы. Снесли пятьдесят домов и уничтожили шелкоткацкие предприятия — ведь они принадлежали богачам, а то, что десятки тысяч остались без работы, это в санкюлотских головах не помещалось.

 

 

 

VII

 

Мы призваны не судить, мы призваны карать!

Робеспьер

 

Между тем война продолжается. Золото — главное оружие Джона Булля, английские субсидии крепко поддерживали воинское усердие континентальных союзников. Французские войска уступают в численности, в выучке, в артиллерии, в снабжении. Отвлекает силы Вандейское восстание, справиться с ним не удается. В мае восстал Тулон. Приближение республиканской армии заставило роялистов призвать английскую эскадру адмирала Худа, курсирующую в виду гавани. Осенью республиканцы атаковали форты, господствующие над рейдом, — атаки отбиты. Дюмурье потерпел крупное поражение в Нидерландах; опасаясь суда, он бежит к австрийцам. В целом кампания 1793 года весьма неудачна для Франции. «Кто виноват?» — кричат санкюлоты. Ответ якобинцев не замедлил последовать. Виновны генералы, явные предатели! Их вызывают в трибунал и в два счета посылают на гильотину.[12]

Как сказано по схожему поводу, когда человек на троне чувствует себя неуверенно, он начинает размахивать руками. 17 сентября 1793 года Конвент принимает декрет «О подозрительных». После сулланских проскрипций мир не видал подобного.

«Немедленно <…> все подозрительные лица <…> должны быть арестованы. Считаются подозрительными: 1) те, кто своим поведением или связями, речами или сочинениями проявили себя как сторонники тирании <…> те из бывших дворян, включая мужей, жен, отцов, матерей, сыновей или дочерей, братьев, сестер и служащих эмигрантов, которые не проявляли постоянно своей привязанности к революции; 6) те, кто эмигрировали <…> до обнародования закона <…> хотя бы они и вернулись…»[13]

Парижская коммуна издала разъяснения — инструкцию для доносчиков. Подозрительны «те, кто сожалеют об участи жадных фермеров и торговцев, коих закон вынужден преследовать; <…> те, кто с равнодушным лицом приняли издание республиканской конституции [1793 года] <…>; те, кто, ничего не сделав против свободы, равным образом ничего не сделали в ее пользу».[14] Грустное лицо подозрительно. Судьба частного человека — в руках победивших рабов, ослепленных злобой.[15]

29 сентября Конвент издает декрет о максимуме цен. Еще с мая санкюлоты требовали сокрушить торговцев, сосущих кровь народа, и вот пора пришла. Цена сорока видов товаров, в их числе двенадцать наименований продуктов питания, представляющих, по мнению Национального конвента, первую необходимость, не может быть выше цены 1790 года с прибавлением 1/3 этой цены. И далее восхитительная статья 7:

«Все те лица, которые продадут или купят товары, перечисленные в ст. 1, выше максимума, установленного и опубликованного в каждом департаменте, уплачивают <…> денежную пеню в двойном размере против стоимости проданного предмета, идущего в пользу доносчика. <…> Покупатель не подвергается указанному выше взысканию».[16]

То, что максимум переворачивает с ног на голову основные законы спроса-предложения и вскорости приведет к экономическому хаосу, об этом протолкнувшие максимум в Конвент думать не собираются. В тайниках души они понимают свою «калифность-на-час».

Кто же эти калифы? Кто стоит во главе пирамиды насилия? Организация, именуемая Комитетом общественного спасения (КОС), созданная в апреле 1793 года по предложению Дантона с согласия «слепых» жирондистов. В нее входит всего девять человек, из них три жирондиста. Самый авторитетный человек — Дантон. После 2 июня жирондистов более нет, введен известный нам Кутон, появляется Сен-Жюст, лионский палач Колло д’Эрбуа; исчез Дантон. 27 июля вошел Робеспьер, и власть сосредоточилась в руках триумвирата: Робеспьер, Сен-Жюст, Кутон. Запомним этот день, 27 июля 1793 года.

Жорж Кутон на протяжении своей политической карьеры выступал монархистом, республиканцем, заигрывал с жирондистами, призывал к милосердию и, как всякий перебежчик, среди якобинцев оказался самым циничным и жестоким. В дни сентябрьских убийств Кутон, депутат Законодательного собрания, потом Конвента, писал своим избирателям: «Я только что узнал, что Бисетр (одна из парижских тюрем. — Ю. З.), сопротивлявшийся часть ночи, теперь взят и народ юридически (курсив мой. — Ю. З.) осуществляет там свою верховную власть». Когда Конвент отказался санкционировать арест двадцати двух депутатов-жирондистов и попытался — кроме Горы — покинуть Манеж, и солдаты почти силой возвратили депутатов в зал, Кутон встретил их издевательской фразой: «Вы убедились, что свободны?! Давайте же проголосуем за арест двадцати двух!»

В юности он упал по пояс в ледяную жижу и тяжело заболел. Ноги отказывали, он ходил с трудом, потом сел в коляску собственного изобретения. Болезнь прогрессировала; окружающие заметили: чем большие мучения испытывал Кутон, тем свирепее становился. Быть может, именно в такой час он разработал декрет о порядке судопроизводства в ревтрибуналах — издевательство над правосудием. «Отсрочка наказания врагов родины не должна превышать времени, необходимого для установления их личности. Речь идет не столько о том, чтобы наказать их, сколько о том, чтобы уни­чтожить». Он часто выступал в Конвенте по «вопросам теории и практики революции». Из потока руссоистской элоквенции выглядывала гильотина. «Народ не может быть счастлив, пока не уничтожены все клики, все злодеяния, все пороки, пока не будет торжественно установлена власть нравственности и добродетели». O практических нуждах он рассуждал с тех же высот. «О! Сколь безрассудны люди! Что нужно им для жизни и счастья? Несколько унций пищи в день, радость творить добро и сознание того, что совесть чиста, — вот и всё». Когда же спускался к реальности, выходил полный конфуз. Однажды в Конвенте он настаивал на изменении аграрных законов, понятия не имея, что он требует уже внедренного. Он «курировал культуру», возглавлял литературную и театральную комиссии — скрытую под этими названиями цензуру. Чем бы Кутон ни занимался, он никогда «не поступался принципами», его никогда не посещали сомнения.[17]

Луи-Антуан Сен-Жюст — чрезвычайно характеристическая фигура. Красавец, с нежным девичьим лицом, в известной мере образованный. В отличие от лицемерного Робеспьера, чьи пылкие речи против тирании служили лишь прикрытием властолюбия, Сен-Жюст еще не избавился от утопических мечтаний и грез, частную собственность хотел «видеть целомудренной и умеренной». Его оскорбляла полярность мира, богатства на фоне нищеты и бедствий. Убежденность в истинности целей и методов, молодость, привлекательная внешность, великолепная речь действовали неотразимо. Невероятно активный («Революционеры отдыхают только в могиле»), главный оратор якобинцев — он наводил порядок в армии, писал книгу. Его кредо — «Корабль революции не может войти в гавань без крови»; только принуждением можно повести народ к равенству, к равному распределению. Для этого нужна власть, сосредоточенная в руках немногих единомышленников, обладающих твердой революционной волей. Необходимо безоговорочное подчинение всех единому центру, единому источнику власти, консолидация невозможна без веры в абсолютную правильность решений центpa. «Требуется не просто „да“ — ликующее „Да!“. Близкие, но не вполне разделяющие наши убеждения — враги. Мы — корабль, идущий точно проложенным курсом, сокрушающий всё на своем пути, мы не можем ни повернуть, ни остановиться». С горьким цинизмом он обмолвился однажды: «Легче гильотинировать, чем дискутировать». Но душа еще очень молодого Луи-Антуана не выдержала ригоризма, что-то открылось. Решительный противник монархии, считая неизбежным ее впадение в деспотию, он с ужасом увидел, что триумвират Робеспьер — Сен-Жюст — Кутон еще гаже. Идеи отброшены, на их месте тирания, еще более жестокая… Прозрение пришло поздно. Якобинская диктатура погибла, вместе с ней погиб Луи-Антуан Сен-Жюст, двадцати семи лет.

В моменты обострений Робеспьер держался тени. В дни сентябрьских убийств он прятался, в борьбу с Жирондой не ввязывался почти до конца, много раз отказывался от должностей: его устраивало председательство в Якобинском клубе — он мог разглагольствовать и шантажировать Конвент без какой-либо ответственности. А власти он жаждал бесконтрольной. Что КОС есть центр, «из которого все проистекает», он понял давно, но вошел в него, лишь когда оттуда был удален Дантон, сильнейшая фигура революции, и туда вошли Кутон и Сен-Жюст, верные сподвижники. Это позволило Робеспьеру сразу занять главенствующее положение. Опираясь на Комитет, он подчинил себе Конвент и Трибунал, сосредоточив в своих руках три ветви власти, — ни один монарх не обладал такой полнотой господства. Переменилась и его риторика. Будучи частным лицом, он проповедовал «добродетель, без которой невозможна свобода»; став диктатором, дополнил вялую сентенцию жесткой аксиомой «Добродетель без террора бессильна». Он так часто выступал от имени народа, что эта маска приросла к нему. Упреки жирондистов в демагогии, в лести народу попадали в цель, он вскипaл: «Вы осмеливаетесь упрекать меня в намерении угождать народу? Да как бы я мог это сделать? Я сам народ!»

Он был мещанин по складу души. Жил в скромном доме, взятом внаем, вечерами под руку прогуливался с невестой, дочерью владельца дома, не позволял себе никаких излишеств — прототип героя сентиментального романа. Как всякий филистер, обожал пышные зрелища и барабанный бой; дважды, в августе 1793-го и июне 1794 года, устраивал гигантские народные праздники, которые с фантастической пышностью оформлял Жак-Луи Давид, член Комитета общественной безопасности (полицейское управление), мастер неоклассицизма и ампира, измен и предательств. Шествие 8 июня в честь Верховного Существа возглавлял председатель Конвента Максимилиан Робеспьер в белом фраке в зеленую полоску, sansculottes avec rubans*, в чулках и туфлях.

 

 

 

VIII

 

Да будет террор в порядке дня!

Призыв санкюлотов

 

Прошло два месяца после якобинского переворота, а судебно-репрессивное ведомство дремлет; ни одного сколько-нибудь значимого процесса. Что происходит? Получив Революционный трибунал в наследство от старого Конвента, якобинцы сделали коршуна из этого неоперившегося птенца, а он спит? Но появление в КОС Робеспьера не только разбудило Ревтрибунал, его залихорадило. Уже 2 августа королеву из замка Темпль переводят в Консьержери. Оторвали от детей, от самого близкого человека — Елизаветы, сестры Людовика. Дурной знак: из Консьержери шла одна дорога — на эшафот.

Все произошло неожиданно. Чиновники не дали Марии-Антуанетте ни минуты, ее вывели в том платье, которое было на ней. Лишь через десять дней Елизавета сумела передать еще одно платье, ночную рубашку, две белые блузки, чулки и ленты. Былая властительница роскошных королевских дворцов очутилась в узком застенке с солдатской кроватью, тумбочкой, двумя хромоногими стульями и раковиной. Ни стола, ни бумаги, ни пера. Дни и ночи коменданту мерещился побег заключенной, и он подсадил в камеру двух жандармов. Несчастную женщину отделяла только ширма.

Два с половиной месяца Фукье-Тенвиль, государственный обвинитель и редкостный изувер, выискивал хоть малость, что могла бы уличить «вдову Людовика Капета» в преступлении против республики. Он ничего не нашел. Но более тянуть не мог, и суд открылся 14 октября. Марию-Антуанетту привели во Дворец правосудия, рядом с Консьержери. Тенвиль стал задавать те же вопросы, что предлагались Капету, — иного он не придумал. Вдова отвечала умно и осторожно, Тенвилю не удавалось сбить ее, она ни разу не ошиблась. «Вы упорствуете в отрицании?» — «Я не отрицаю, я сказала правду и настаиваю на ней». А ведь Мария-Антуанетта считалась женщиной легкомысленной, не способной сосредоточиться, подумать. Так прошли три дня.

«Смешно, — сказали бы мы, люди XXI века, — исход процесса предрешен, а судейские ищут каких-то доказательств, признаний!» Но подождите, скоро они наберутся опыта, станут отправлять под нож за полминуты. А в 1793 году председатель суда еще должен найти преступление подсудимой. Он находит его: вдова виновна в том, что «пользовалась доверием Людовика Капета», то есть в том, что была верной женой. Присяжные единодушно соглашаются с обвинением и приговаривают несчастную королеву к смерти.

Она предполагала приговор и выслушала его со стоическим спокойствием. «Она не выказала ни малейших признаков страха или слабости. Она сошла по ступеням, величественно подняв голову, не проронив ни слова», — записал в своих заметках защитник Шово-Лагард.[18] Ее возвратили в камеру, привратник дал ей перо и бумагу. Она пишет последнее письмо в ее жизни, письмо Елизавете.

«16 октября 1793 года, 4:30 утра. Именно вам, сестра моя, я посвящаю свое последнее письмо. Только что меня приговорили не к позорной смерти — она уготована только преступникам, — а к долгожданному воссоединению с вашим братом. Невиновная, как и он, я надеюсь проявить ту же стойкость, что и он в свои последние минуты. Я совершенно спокойна, ведь моя совесть чиста, и глубоко сожалею лишь о том, что оставляю моих бедных детей. Вы знаете, что я жила ради них и ради вас, моя добрая и нежная сестра. Ради нашей дружбы вы пожертвовали всем, чтобы быть рядом, а я оставляю вас в таком положении! Из речи моего защитника я узнала, что вас разлучили с моей дочерью. Ах, бедное дитя! У меня не хватит мужества написать ей. Не думаю, что она получила бы мое письмо, я не уверена, что вы получите это. Пожалуйста, передайте мое благословение обоим моим детям. Я надеюсь, что однажды, со временем, вы можете воссоединиться и позаботитесь друг о друге. Я хочу, чтобы они помнили, что я не переставала твердить им: принципы и неукоснительное выполнение своих обязанностей — это основа жизни, а их взаимная дружба и доверие сделают их счастливее. Она, как старшая сестра, пусть всегда помогает своему брату советами, передает свой опыт, а мой сын, в свою очередь, заботится о ней и защищает ее. Пускай они оба помнят, что, в каком бы положении они ни оказались, они будут по-настоящему счастливы только благодаря своему союзу, как счастливы были мы. Сколько утешения приносила наша дружба в несчастьях! <…> Пусть мой сын никогда не забывает последних слов своего отца, которые я ему всегда повторяла: пусть он никогда не стремится отомстить за нашу смерть!

<…> Я прощаюсь со своими друзьями: мысль о том, что я навсегда с ними расстанусь, и это их опечалит, — одно из самых больших моих сожалений, которое я уношу с собой, умирая. Я хочу, чтобы они знали, что я думала о них до самого последнего мгновения.

Прощайте, прекрасная и дорогая сестра; пусть это письмо дойдет до вас! Не забывайте меня. Обнимаю всем сердцем вас и дорогих детей. Боже мой, как больно расставаться с ними навсегда! Прощайте, прощайте. Я собираюсь заняться духовными обязанностями».[19]

Пришел Сансон. Одетая в белое платье, она вышла во двор Консьержери и увидела черную телегу со столбом посередине. На ней возили, привязав к столбу, самых ужасных злодеев. Она замешкалась лишь на секунду. Сансон подставил скамеечку, и она взошла на телегу. Окруженная жандармами, повозка выехала на правый берег и скоро оказалась на улице Сент-Оноре. Далее шла долгая дорога до площади Революции.

Как боялись власти одинокую женщину со связанными за спиной руками! Выставили двойной ряд солдат вдоль всего пути, пушки на мостах. Как ненавидела ее чернь, что толпилась на улицах! Вопила, махала кулаками, поливала «австриячку» руганью.

Мария-Антуанетта смотрела на беснующихся людей и не видела их. Вдруг глаза ее вспыхнули: маленький мальчик на руках матери помахал ей рукой.

На площади толпа орала и лезла к эшафоту. Когда Сансон показал отруб­ленную голову, от крика «Vive lа République!» с соседних деревьев взлетели, каркая, сотни ворон.

Ей было тридцать восемь лет, ее голова была заметно седой.

Теперь пора за жирондистов приниматься! Ревтрибунал почти без передышки бросается в другой процесс. Бывших депутатов собирают из разных тюрем. Но обвинителю и судьям тут придется потруднее. Перед ними предстали настоящие революционеры, которым не прицепишь ярлык заговорщиков-роялистов, не обвинишь в связах с интервентами. Их двадцать один, еще год назад их имена знал каждый француз, они занимали самые высокие посты, их приверженность республиканским идеалам не вызывала сомнений. Они несли в бой знамя просветителей, они толкнули камень революции, который покатился с возрастающей скоростью и теперь смял их. Можно было бы произнести слова о преходящей славе, но эти люди сражались не за славу, а за совесть, она вела их на приступ.

Шесть дней бьется Фукье-Тенвиль, но не ему справиться с красноречивейшим Верньо и другими ораторами Жиронды. Тогда КОС прибегает к испытанному способу, к «воле народа». Во Дворец правосудия являются посланцы секций с неким Эбером во главе, от которого даже Робеспьер отвернулся с омерзением: негодяй обвинил королеву в инцесте. «Народ требует отбросить формальности! — ярится Эбер. — Истинные патриоты уверены в виновности контрреволюционеров! Пусть суд прекратит прения, если он также убежден в этом!» Присяжные немедленно приговаривают к смерти всех двадцать одного.

Волнение, возгласы возмущения. Один из приговоренных, Ласурс, кричит судьям и присяжным: «Я умираю в тот день, когда народ потерял рассудок, а вы умрете, когда он вновь обретет его!» Другой, Валазе, закалывается. Остальных окружают жандармы и уводят в Консьержери. Туда же уносят и Валазе.

Нам рассказывает сокамерник осужденных, который «сидел по другому делу» и смерть не дошла до него, что смертники провели последнюю ночь в веселье. Разыграли шуточную трагедию, написанную одним из них, Дюко, о сошествии Робеспьера в ад и его разговорах с сатаной. Пили вино и произносили речи о будущем счастье народов.[20]

Ранним утром 31 октября длинный кортеж повторяет недавний путь Марии-Антуанетты. Жирондисты идут на смерть гордо, из повозок несется «Марсельеза». Толпа кричит «Да здравствует республика!» — они повторяют клич. Они погибают один за другим, но «Марсельеза» продолжается. Три, два, один голос. Замолк и он, оборванный на полуслове. Но не все головы отрублены, есть еще мертвый Валазе. И его волокут на гильотину.

Люди, потерявшие облик человеческий. Но озверение — не новость. Французы-католики повесили вниз головой убитого вождя гугенотов Колиньи, англичане вытащили из могилы тело Кромвеля и тоже повесили; царь Петр велел подвезти останки своих давних врагов под помостья, где рубили головы мятежным стрельцам, и кровь лилась в гробы.

Памятливый читатель, верно, не забыл, что тринадцать жирондистов сумели выскользнуть из-под домашнего ареста. Семеро добрались до городка Сент-Эмильон (знатоки вина должны встрепенуться), примерно в сорока километрах от Бордо, центра Жиронды. Но им было не до вина — здесь уже властвовали комиссары, и страх поселился в городе; никто не хотел дать им убежище. Их приютила Тереза Буке, не знакомая ни с кем из беглецов. Это было подвижничество: она знала, что укрывательство грозило смертью. Она поселила их в пещере, выходившей узким ходом в ее сад. Где оно, жаркое солнце Жиронды? Вечный холод пещеры охватил южан. Но госпожа Буке принесла им матрасы, одеяла, даже стол и стулья — воистину храбрая женщина!

Их согревала взаимная поддержка, уверенность, что правда на их стороне, свобода восторжествует. Тоска, скука не смели к ним приблизиться — они работали, они писали при свете фонаря. Воззвания, письма, воспоминания, даже классицистская пьеса — все дошло до потомков, не без долгого прозябания в полицейском архиве, конечно.

Тайна мадам Буке оставалась секретом поразительно долго — ее «постояльцы» провели в пещере почти год. Но что-то случилось — она ощутила косые взгляды, шепот. Беглецы не могли подвести благородную женщину — объявили, что уходят. Они разошлись: Валади отправился в Перигор, там был раскрыт и — как бывший офицер — потребовал расстрела вместо гильотины. Гаде и Саля взял Гаде-отец — два человека помещались на его чердаке. Тут же явился отряд солдат и полицейских, все обитатели дома, кроме маленького племянника Гаде, были арестованы. Далее комиссары прошествовали к дому Буке — власти явно были обо всем осведомлены. Захватили госпожу Буке, ее отца, мужа и служанку. Всех отправили в Бордо. Короткий суд — и старики, мужчины и женщины преданы смерти.

Петион, Барбару и Бюзе нашли убежище в городе, но, узнав об участи своих друзей и их покровителей, скрылись в лесу. Их души надломились, они стали нервны. Невдалеке проходил отряд солдат, они приняли его за облаву, Барбару выстрелил себе в ухо. Петион и Бюзе, посчитав его мертвым, убежали. Спустя некоторое время были найдены их тела, обглоданные волками.

Барбару не умер. Выстрел привлек солдат, его опознали, перевязали, отправили в Бордо, лечили, боясь, что умрет, и отрубили голову.

Избежал казни один лишь Луве. Он сумел неузнанным вернуться в Париж, «испытывая по дороге такие приключения, которые могли бы составить три романа» (Карлейль), сумел снестись со своей женой Маргаритой и вместе с нею скрыться в Швейцарии.

Революция сопровождается большой дракой — ее делают молодые. Были молоды и семь жирондистов — от Валади (28 лет) до «старого» Петиона (38 лет). Они были прекрасны — каждый по-своему. Но мы не станем рассказывать обо всех, ограничимся тремя самыми яркими — Эли Гаде, Жеромом Петионом и Жан-Батистом Луве де Кувре.

Маргерит-Эли Гаде родился в семье, в которой красноречие служило оружием. И дед и отец были мэрами Сент-Эмильона; юные годы Эли наполняли отзвуки борьбы муниципалов с местным дворянством. Окончив юридический факультет, он шесть лет выступал с защитительными речами в парламенте Бордо. Судебные прения отточили его ораторское искусство; четкая логика, ирония и сарказм отличали его речи. В октябре 1791 года с триумфом избирается в Законодательное собрание, затем в Конвент. Вступает в Якобинский клуб — но ненадолго: выспренние речи Робеспьера его смешат, он, не скрывая, посмеивается, не предвидя опасных последствий. Портретная гравюра члена Конвента Гаде, тридцати четырех лет, рисует почти юное лицо с классическим точеным носом и губками бантиком — их абрису могла бы позавидовать любая барышня. Но его выступления напористы, агрессивны; именно он обрушился на Марата с речью, полной гнева и убедительных доказательств его прямого подстрекательства к насилию. Якобинцы ненавидели его более всех других жирондистов.

Жером Петион де Вильнев, потомственный адвокат, особенными талантами не обладал, но судьба вынесла его на острие политической жизни. Адвокатское красноречие, приправленное левизной, сделало его депутатом Генеральных штатов от третьего сословия, а случай — президентом Учредительного собрания. Когда бегство короля прервалось, Петион направился в Варенн и привез королевское семейство в Париж. Держался с королем надменно, всячески показывая небрежение. Этот подвиг принес ему звание «Героя Свободы» и гражданский венок. Он стал невероятно популярен. В ноябре того же 1791 года восторженный народ избирает его мэром Парижа. Когда через полгода король отрешил его от должности, четырехсоттысячная толпа окружила Тюильри и потребовала восстановления Петиона. Дело было не столько в нем, сколько в нарушении воли народа. Он возвращается в мэрию народным кумиром. Королевский жест, нерасчетливый, как всегда, вознес Петиона на такую высоту, откуда происходящее внизу плохо различимо. Слава внесла его в Конвент, избрала первым председателем и, наконец, 25 марта 1793 года ввела в Комитет национальной охраны (КНО). «Возомнив о себе», он ссорится с Робеспьером, и, когда через десять дней КНО преобразуется в КОС, Петиона там нет. Патриоты отвернулись от него, отвернулась и фортуна. «Скверный товар слава, — сказал однажды Бальзак, — дорого сто`ит и скоро портится».

Имя Жан-Батиста Луве де Кувре связано с литературой не меньше, чем с политикой. В двадцать семь лет он сделался знаменит — публика зачитывалась его главным романом «Любовные похождения кавалера Фобласа» (роман печатался тремя выпусками в 1787—1790 годах).[21] В преддверии революции, в 1789 году, Луве написал антимонархическую комедию «Парад черных и белых армий». Он сочинял и позже — памфлеты, сатиры и даже гимны.

Он член Конвента с момента его возникновения, с 21 сентября 1792 года. Тревога общества в эти дни растет, неопределенность, неуверенность, опасение нависающей диктатуры становятся невыносимыми. Депутаты требуют от Робеспьера объяснений. 25 октября Робеспьер произносит наглую речь. Вначале слышен робкий ропот, потом — молчание; Робеспьер победоносно оглядывается. Тогда раздался голос: «Прошу слова! Я, Жан-Батист Луве, обвиняю тебя, Робеспьер!»

Луве хорошо подготовился, не забыл ничего: ни диктаторских замашек Робеспьера, ни запугивания избирателей, ни потакания черни, ни тайного поощрения сентябрьских убийц. Депутаты покричали что-то в поддержку слов Луве; тут бы и отдать злодея под суд. Но недостало смелости, а честь никогда не считалась необходимостью.

Робеспьер отделался зеленью, проступившей на лице, но не забыл и не простил…

Разгром якобинской диктатуры вернул Луве в Конвент. Он даже становится его председателем на очередной двухнедельный срок. Требует справедливого наказания мерзавца-садиста Карьера, палача города Нанта, скрупулезно перечисляет сотворенные им ужасы и добивается суда над ним. Но он не ищет мести, считает ненужным преследование мелкой якобинской шушеры, предлагает провозгласить гражданский мир. И миротворец мгновенно теряет ореол борца и мученика. Затем, в первые год-полтора термидорианской эпохи, наступила густая реакция, теперь жирондисты и якобинцы всех мастей в глазах золотой молодежи были равно революционной сволочью.

Однажды ночью группа молодых штурмовиков разнесла в щепки книжную лавку Луве, оставив записку с угрозой. Для Луве, испытавшего левый террор, встреча с правым террором была потрясением. Идеалы справедливости, утопленные в крови, едва возрожденные, снова попраны! Он не вынес этого. Его последний портрет тягостен. Потухшие глаза, широкая лысина; он выглядит пятидесятилетним, а ему меньше тридцати семи. И он скоро умер.

 

 

 

IX

 

La Guillotine ne va pas mal!*

 

Мартиролог жертв революции необозрим. Только перечень их имен занял бы много томов. Тем более немыслимо рассказывать о них подробно, и мы отступаем от этого в исключительных случаях.

Убийство Марии-Антунетты и жирондистов открыло шлюзы. Казни шли беспрестанно, часто по нескольку в день. При отсечении головы кровь льется рекой, и стаи собак стали собираться вокруг гильотины и лизали кровь. Эстетическое чувство судей, прокуроров, а особенно якобинского триумвирата оскоромилось. Приказано было устранить неудобство. Сансон придумал вырыть глубокие ямы и проложить желобы, отводящие кровь. Собакам стало не достать, но кровь быстро свертывается, плохо уходит в землю (великий Воланд тут ошибался), и зловоние на площади Революции сделалось нестерпимым.

Кто же эти страшные преступники, чья «лишняя секунда жизни оскорб­ляет величие народа»? Аристократы и негоцианты, генералы и офицеры, ремесленники и крестьяне. Тюрьмы переполнились, и человеколюбивые тюремщики забрали в свое ведомство Люксембургский дворец — он превратился в смрадное стойло. Сколько времени выпадало арестанту прожить — не знал никто. Кто-то месяцами оставался будто забытым, кого-то тащили в трибунал чуть ли ни на другой день после ареста. В тюрьмы являлись несколько комиссаров со списком, издеваясь, медленно, с паузами выкликали обреченных и увозили их в Консьержери — на суд и казнь. И несчастные узники не могли унять биения сердца — даже самые невозмутимые, потом гордо стоявшие в телеге смерти.

Можно ли говорить об идеологии якобинизма? Да, какие-то примитивные формулы существовали. К числу их относился постулат о вечной борьбе добра и зла, добродетелей и пороков. Счастье народа наступит только при полном исчезновении пороков. Как позднее было сказано, «если враг не сдается — его уничтожают», а именно враги, порочные люди, и виновны в бедствиях народа, в обнищании, голоде, полном экономическом хаосе. Поэтому предали суду и казни фермера, который отказался продать зерно продовольственным комиссарам (по бросовым ценам); крестьянина — уговаривал свою деревню передаться вандейцам; башмачника — тайно продавал обувь из военного подряда. Экономику подрывают фальшивомонетчики, наводнившие страну фальшивыми ассигнациями. Массовое изготовление фальшивок? Трудно придумать более невероятное, но ведь верят! И десятки людей, обвиненных в их изготовлении и распространении, отправлены на гильотину. Повар, крестьянин по имени Коломбье, мать с сыном двадцати трех лет, которые так сплелись в объятии, что их отрывали помощники палача.

Но главное обвинение — политическое. Офицеры, сержанты, солдаты полегли во множестве за верность присяге и долгу. Трактирщик казнен «за стремление содействовать восстановлению монархии»; два ткача и кровельщик — «за покушение на свободу»; торговец, экономка, парикмахер, еще один парикмахер с женой — за намерение признать королем Капета-сына. Казнят за «преступную» переписку с эмигрантами; эмигранта — за тайное возвращение; его жену — за укрывательство; конституционного священника — за призыв другого конституционного священника «не вступать в брак по новому закону». Виноторговец гильотинирован «за недостаток патриотизма» и, наконец, человек неизвестного происхождения — «за несочувствие революции».

Немолодой человек крепкого сложения занимает мое воображение. Лоб мыслителя, черные живые глаза, орлиный нос, тронутый улыбкой рот. Он сидит в небольшой комнате за столом и пишет. Окна закрыты глухими шторами, никто не должен видеть его, знать, что он находится здесь, в Париже. За ним два «преступления»: он протестовал против казни короля и разработал конституцию 1791 года (при участии лучших умов Жиронды и Томаса Пейна, американского философа и публициста[22]), якобинский Конвент отверг ее, он ее печатно защищал. Объявленный за эту дерзость вне закона, был вынужден скрыться у своей приятельницы мадам Верне, вдовы скульптора. Мы знакомы с ним, он протестовал против приговора королю, это Жан-Антуан Кондорсе.

Он много размышлял над историей, ее ходом, ее целями и средствами; в уме сложилась идея трактата, в котором он намерился подвести итог мыслям, разбросанным по его книгам. Бурные события последних лет не позволяли этого сделать. Он сделал это «в невольном своем уединении». Он переселился к мадам Верне впопыхах, у него под рукою нет ни книг, ни его прежних работ, никаких материалов, но «времен минувших анекдоты от Ромула до наших дней хранил он в памяти своей».

Юношеская восторженность движет пером этого пятидесятилетнего человека. Отступление от только что победивших принципов свободы случайно, преходяще. Великие идеи пробьют себе дорогу, разрушат препятствия — прогресс неодолим, и превратности личной судьбы не очень его удручают. Опасность? Она временна, она исчезнет как дурной сон, лишь только возвратится ненароком пропавшая справедливость.

Суть истории — процесс развития человека, его способности к знанию, к постижению гуманных ценностей. «Если проследить [развитие] из поколения в поколение, то оно нам представится как картина прогресса человеческого разума». Этот тезис Кондорсе ставит заголовком своего «Эскиза исторической картины прогресса человеческого разума». Большая, многомесячная работа (примерно двести страниц современного книжного формата) — только эскиз, сгусток мысли. Эскиз будет развернут в книгу, она пополнится фактами и доказательствами; в «Эскизе…» часто встречаем: «мы покажем», «будет рассказано».

История человечества делится на десять эпох: соединение людей в племена; пастушеские и земледельческие народы; дописьменная история; появление письменности; появление науки; упадок просвещения; возрождение наук на Западе; изобретение книгопечатания («науки и философия сбрасывают иго авторитета»); период «от Декарта до образования Французской республики»; и, наконец, предвосхищение грядущего: «о будущем прогрессе человеческого разума».

Никакого восхищения монархией, будто созидающей, приносящей порядок и за­щиту, никакого умиления покровительством какого-нибудь Августа или Людовика наукам и искусствам. «Картина нравов, которую мы наблюдаем в государствах, основанных завоевателями, представляет все черты унижения и разврата, до которых деспотизм и суеверие могут довести человеческий род». Все религии стояли на пути свободного развития разума. «Мрак ночи» покрывал средневековую Европу, «религиозная нетерпимость — единственная мораль». Но, замедлив движение прогресса, она не смогла закрыть его. Счастливое своеобразие Европы заключено в соперничестве четырех сил — Церкви, королей, сеньоров и городов. По необходимости вступая во вре´менные союзы с городами, три первых сонмища привлекали муниципии дарованиями и привилегиями, тем самым взращивая свободу. Все четверо, конкурируя, содействовали развитию ученой легистики для юридической поддержки своих притязаний, а затем и общего образования, создавая школы и университеты. «Умственный авторитет уравновешивал военное могущество».

Кондорсе придает величайшее значение научному прогрессу, техническим усовершенствованиям. Появление пороха коренным образом изменило военное дело, но Кондорсе увидел еще и социальный парадокс: закованные в латы спесивые рыцари стали уязвимы для простого смерда, их исключительность размылась, «кошка получила право смотреть на короля». Развитие мореплавания открыло людям новый мир, они смогли «обнять взором весь земной шар». Роль техники велика: она облегчает труд, убыстряет производство, вовлекает людей во все более сложные процессы, расширяет их знания и кругозор. Кардинально меняют мир великие изобретения. Колесо, плуг, письменность, металлургия, книгопечатание поднимают человечество на следующую ступень развития разума и творческой способности.

Кондорсе — вольтерьянец, враг Католической церкви. К рубежу XV—XVI веков ее аморальность, утверждает он, стала притчей во языцех. Роскошь церковников, разврат, продажа индульгенций, то есть попустительство греха, вызывали крайнюю неприязнь. Идеи Лютера быстро получили признание, возникла и укрепилась простая, дешевая, самоуправляемая Церковь. Велика заслуга Лютера в разрушении постулатов, освященных полуторатысячелетней традицией. Человек узнал, что у него есть выбор, что он сам вправе определять свой путь. В умах произошла революция.

У колыбели современной науки стоит Галилей. Законы механики, основы кинематики, теория маятника, изобретение телескопа, объяснение астрономических явлений — гений Галилея проникал всюду. Опыт и его осмысление, а не ссылка на авторитеты, стали методом познания; разум, по Галилею, способен познать истину с абсолютной достоверностью в той части знания, которая ему доступна.

Декарт вводит в философию рационализм на смену богословию: cogito ergo sum. Общество нуждается в рациональном регулировании, иначе оно погрузилось бы в «войну всех против всех». Но властвование без согласия подданных — тирания. И философы XVII века Томас Гоббс и Джон Локк разрабатывают теорию общественного договора: народ передает часть своего суверенитета власти, которая создает и управляет по законам, направленным во благо. Руссо, говорит Кондорсе, развил эти идеи «с большей точностью, в большем масштабе и с большей силой» — вплоть до идеи прямой демократии, договорим мы за Кондорсе. Человек, утверждал Руссо, обладает неотчуждаемым суверенитетом, и он вправе не передавать его ни суверену, ни депутатам, «они лишь его уполномоченные; они ничего не могут постановлять окончательно. Всякий закон, если народ не утвердил его непосредственно сам, недействителен; это вообще не закон».[23] Кондорсе соглашается с прямой демократией Руссо: человек должен «иметь возможность удовлетворять свои потребности с полной свободой». (Прямая демократия есть полный суверенитет народа: группа ранее избранных народом руководящих авторитетных лиц предлагает собранию граждан меру или закон, который ими утверждается или отвергается всенародным референдумом. Прямая демократия существовала в Афинах с V в. до н. э., в Великом Новгороде в XII—XV вв. от Р. Х., ныне действует в Швейцарии.)

Движущими силами были не короли и полководцы, а поиски человечеством пути своего развития.

«Эскиз…» не остался мертвым памятником литературы; полтора столетия книга читалась и изучалась в университетах, увлекает и сегодня верой в конечную победу лучших сторон человеческой души.

В марте 1794 года Кондорсе, закончив «Эскиз…», решил, что более не может подвергать опасности жизнь мадам Верне. Он ушел, попытался найти убежище в окрестностях Парижа, через два дня был схвачен, в тюрьме принял яд.

Жена Кондорсе, очаровательная Софи, дочь маркиза де Груши, моложе мужа на двадцать лет, поддерживала его, сохранила рукопись «Эскиза…» и издала ее, как только вернулась свобода, до которой ее мужу недостало трех месяцев. Кстати, отчего же Кондорсе не прятался в своем доме? Отгадка проста: жандармы не раз наведывались к мадам Кондорсе, и, найди они мужа у нее, не миновать казни и жене.

Софи Кондорсе уцелела по случайному добродушию или оплошности какого-нибудь «сотрудника органов», не отдавшего приказ об аресте «жены врага народа». Но Мари-Жанну Ролан, в девичестве Филипон, ждал другой удел.

Как и Софи, Мари была младше своего супруга, Жана Ролана, на два­дцать лет. Мари блистала умом, красноречием, целеустремленностью и, живи она нынче, руководила бы Францией куда лучше ее нынешних президентов. Она была неотразима, на ее приемы собирался цвет жирондистской интеллигенции, приходил даже Робеспьер! «Красота — это страшная сила» (Надсон), «перед которой пасует даже артиллерия», говорил чеховский генерал.

Когда составилось первое жирондистское министерство, Дантон, очарованный прекрасной Мари, добился для ее мужа поста министра юстиции.[24] То, что жена руководила мужем, ни для кого не было секретом, и правительство получило название «министерства госпожи Ролан». После упразднения монархии Ролан — министр внутренних дел, открытый противник якобинцев. В январе 1793 года Робеспьер добивается его отставки. Мари диктует ряд резких статей против якобинцев, и Ролан публикует их. 15 апреля издается приказ об аресте Ролана; он скрывается. Тут Мари совершает роковую ошибку: является в Конвент требовать отмены приказа в ужасный день, в день ареста депутатов-жирондистов. Ее арестовали прямо в Конвенте и увезли в тюрьму.

Днем, в кругу людей, близких по духу и судьбе, она весела, ее прекрасные черные глаза сверкают. Черт побери, она нравилась мужчинам, ведь ей нет и сорока, и ее красота нисколько не погасла. Но ночью… Ночью она стояла у окна с безобразной решеткой, слабо доносился уличный говор, кто-то смеялся. Неужели это конец?

Шли дни, недели, о ней словно забыли. Она начала писать наставление маленькой дочери, потом поняла, что пишет историю своей жизни. Работа увлекла, шла легко, «роман летел к концу», когда в последних числах октября ее увезли в Консьержери (рукопись удалось отдать в надежные руки, она сохранилась и была опубликована). 7 ноября она стоит перед судом кровожадных маньяков; ее осанка, ум, красота безумно их раздражают. Ее обвиняют в тесном единстве с врагами народа, жирондистами. «В какое время мы живем, — восклицает она, — когда чувства уважения и дружбы становятся преступлением?» Галереи изрыгают проклятия, присяжные постановляют: «Смерть!»

Новеллу об одной из лучших женщин Франции завершает трагический апофеоз.

Человек, с которым судьба свела Мари в телеге палача, дрожал в смертном ужасе. Желая его ободрить, Мари говорила: возьмите пример с женщины, не доставляйте толпе радость видеть вас сломленным. И подействовало! Товарищ по несчастью затих, перестал стонать и плакать. Но, увидев эшафот, впал в прежнее состояние. Тогда Мари сказала: «Судья назначил мне умереть первой, но зрелище это — не для вас, ступайте вперед».[25] Тело великой женщины раздето, брошено в общую яму в парке Монсо.

Через неделю страшная весть доходит до Ролана. Он сдерживает рыдания. О великие боги, которые жаждут, ведомо ли было вам, как разрывалась душа несчастного человека, как он терзал, рвал грудь, обвиняя себя в смерти любимой жены!

Он прощается с друзьями и уходит. Дойдя до притемненной рощи, убивает себя. Его находят с запиской: «Я не желаю больше оставаться на земле, оскверненной преступлениями».

 

 

 

X

 

Правительство Франции будет революционным до заключения мира.

Сен-Жюст

 

Революция продолжается, ça ira! (Дело пойдет на лад!)

 

Ah! ça ira, ça ira, ça ira,

Les aristocrates à la lanterne!

Ah! ça ira, ça ira, ça ira,

Les aristocrates on les pendra!**

 

Правда, с 1791 года она идет под аккомпанемент занудливых причитаний о нехватке хлеба, а иногда буйных воплей, но последнее случается нечасто. Народ знает, что виноваты аристократы и враги революции, об этом твердят комиссары на собраниях секций (за каждое посещение санкюлот получает 40 су), об этом же — ежевечерние патриотические спектакли в тридцати трех парижских театрах. Но хлеба от этого не прибавляется. Его даже стало меньше, у нас теперь нет американского зерна. Питт, исчадие ада, объявил блокаду наших портов, да и американцы перестали торговать с нами. Чтобы купить кусок хлеба, надо предъявить свидетельство гражданина, выдают его комитеты секций, и не всякий может его получить. Комитет тебя тщательно расспросит, да не только тебя, но и твоих соседей, кто ты да кто, что сделал на пользу революции, с кем водишься. Так что пойти за свидетельством — подумать надо, а то враз вместо гражданина окажешься подозрительным, а что потом — любому ребенку известно.

Как-то мрачно вокруг стало, и морды у хлебных лавок глядят угрюмо, хоть и напялили на головы красные колпаки. А как веселились осенью прошлого 1793 года! В мае наши братья из секции Сен-Дени постановили, что «в церкви бывшего аббатства (Св. Дениса) доныне имеются явные остатки феодального строя, представляющие якобы части королевских гробниц», и это возмущает истинных патриотов. Месяца через два Конвент объявил, что гробницы и мавзолеи Сен-Дени, а также эмблемы всех королей и знати в других местах республики «надлежит стереть с лица земли». Свинец и бронзу было предписано передать в национальные оружейные мастерские на отливку орудий, потребных для защиты отечества.

Первым делом пошли крушить Сен-Дени. Ударили кирками и ломами, полетели мраморные осколки. Повыбрасывали иссохшие останки деспотизма. Короля Анри IV прислонили к церковной стене снаружи. Люди подходили, тыкали в него чем попало, говорят, сам Камилл Демулен отломил у него палец. Анри простоял три дня, потом комиссар Ленуар, которому Конвент поручил все дело, отрезал у него голову. Пошли по другим церквям и тоже поразвлекались. Статуи всякие, картины… Тут бегали какие-то во фраках, кричали «Варвары! Уничтожаете искусство!», но юнцы и мальчишки
их прогнали. Потом в Конвенте составили списки, будто мы разбили монумент архитектору Мансару, изрезали картины какого-то Корреджо и отбили руки-головы у статуй древних богов! Ошиблись мы, возможно, что уж поделаешь. Сказали нам «Ничто, напоминающее феодализм, не должно существовать!», мы и выдирали из церквей всё подряд, мы ведь простые люди, в университетах не обучались! Слыхали, правда, будто нервные интеллигенты в Конвенте добились резолюции против «разрушения памятников искусства», но Неподкупный молчал, а этих болтунов мы не слушали.[26]

Казни стали обыденным делом, и грохот «колесниц справедливости» по улице Сент-Оноре в конце концов утомил обитателей окрестных домов. Они потребовали изменить их путь. И представьте, согласились, перевели процессию на набережную Сены. Гильотины на площади Республики недостаточно, пришлось возвести еще один эшафот на Марсовом поле и другой — на пустыре Бастилии.

Внимательные наблюдатели отмечают, что люди, которые часами торчат на улицах, окружают место казни, наслаждаются мукой и смертью врагов, одни и те же — сегодня, вчера, месяц назад. Глотки хрипят, глаза вылезают из орбит, особенное бешенство вызывают узники, которые словно не видят их. Толпа, иссушенная злобой, ненавидит независимых, самостоятельных, тех, кто стоит на ногах, строит дом, воспитывает детей. Они кричат об обществе, которое-де их бросило и отказывается содержать полчища бездельников. Они растерзали бы всех этих богатеев, но им пока предоставили нескольких, и им мерещится, будто в них они расправляются со всеми. Они жаждут каждодневного жертвоприношения; те, кто организуют кровавые зрелища, будут располагать безоговорочной поддержкой. Пройдет время, и народ, а не только его охвостье, народ, недоверчивый и наивный одновременно, поверит кучке негодяев, даст себя оседлать, и синдром «застывшего кролика» парализует волю миллионов.

Откуда берутся люди, снедаемые завистью, злой неудовлетворенностью?

Жизнь большей частью отвечает склонностям. Ребенок, любящий строить, придумывать, возиться с игрой-конструктором, скорее всего, станет инженером, быть может, изобретателем. У кого «тянется рука к перу» — непременно окажется писателем… или графоманом. Мальчик/девочка с чувством рисунка, цвета, с художественным воображением — будущий художник. Человек найдет свою нишу; гений не останется сапожником.

Талант имеет добрую креативную направленность; замечательный разрушитель или прекрасный доносчик — оксюморон. Но природой сотворены и те, чьи души заполнены злом без остатка. У них одна цель — нанести людям вред, по возможности долгий и мучительный. Эти нелюди, как и люди, тоже ищут приложения сил. И общество раздвигается, пропуская их к пыточным орудиям, к плахе. Тут мы спускаемся в преисподнюю, в сад Сада, к маньякам, находящим наслаждение в палачестве. «Рабочих мест» для садистов, понятное дело, всегда не так много, они достаются «первым ученикам».[27] Прочие, оставшись не у дел, кипя злобой, веками составляют «зрительскую массу», которая не одну тысячу лет кричит: «Убей его, распни, сожги, разруби, посади на кол, выколи глаза, отрежь язык, сдери кожу!»

«В этих подонках невежества и порока якобинское правительство набирает своих ставленников и свой штаб» (Ипполит Тэн). Их сотни, они овладели Францией, они распалены властью над людьми. Мы упомянем только трех самых безумных.

Трудно решить, кому из них отдать первенство — Каррье, Фукье-Тенвилю или Дюма. Жан-Батиста Каррье называли чудовищем якобинцы, милосердием не страдавшие. Этого монстра отталкивающего вида с черными длинными волосами по санкюлотской моде в октябре 1793 года Конвент направляет в Нант. В тюрьмах Нанта находились тысячи вандейцев и подозрительных, возникли болезни — дизентерия, тиф; заражалась охрана. Собрав муниципалов, Каррье, стуча пистолетом по столу, орет: «Я требую немедленной казни всех пленных и подозрительных!» Немедленно не получалось, и Каррье приказал добровольческой «роте Марата» расстреливать заключенных — рота приняла приказ с энтузиазмом. Убитых сбрасывали в Луару, она становилась красной. «Как революционна наша Луара!» — хохотал выродок.

С марта 1793 года Антуан Фукье-Тенвиль — прокурор парижского трибунала. Он сам вел все важные процессы — Шарлоты Корде, Марии-Антуанетты, жирондистов; позднее — Дантона и Эбера. Он поселился в квартире при тюрьме Консьержери и, кроме процессов, суда, приговоров, ничем не интересовался, если не добавить посещение казней, когда предстояло отрубить голову молодой красивой женщине. Облизывал губы, пожирая глазами теплую алую кровь. После падения Робеспьера предан суду за подтасовку процессов, объединения в одном деле людей, порой незнакомых между собой. На суде Тенвиль заявил: «Здесь должны были бы судить не меня, а во­ждей, чьи приказы я исполнял». Обвинение гласило: подсудимый «устраивал в революционном трибунале, заседавшем в Париже <…>, происки или заговоры, способствующие осуществлению убийственных для свободы планов врагов народа и Республики, провоцирующие роспуск национального представительства и низвержение республиканского режима <…>, погубив под видом суда бесчисленную массу французов всякого возраста и обоего пола».[28] (С какой легкостью после низвержения якобинской тирании все еще используются их штампы!) 3 мая 1795 года Тенвиль приговаривается к смерти, через два дня гильотинирован.

Рене-Франсуа Дюма, приятель Робеспьера, после казни Дантона сделан президентом Трибунала — за заслуги перед отечеством. Пугливый как заяц, Дюма вздрагивал от криков, стуков; однажды, по собственному признанию, испугался своей тени. В свой дом никого не пускал, с посетителями разговаривал слуга — через забранное решеткой окошко в двери. Страх он компенсировал взрывами бешенства, злобными шутками, издевательством над подсудимыми. В Трибунал доставлена принцесса Елизавета, сестра короля, добрая, верная подруга Марии-Антуанетты. Дюма: «С целью вернее нести смерть патриотам вы жевали пули, прежде чем солдаты заряжали ими ружья». Это не анекдот, Дюма прекрасно знал, что делал. Нелепость обвинения должна была показать полное, нарочитое пренебрежение к правде, когда дело касается врагов революции. Вместе с Фукье они сочинили гигантский заговор: сто шестьдесят узников разных тюрем соединили в некий никому не известный комплот. Они потирали руки: такой жатвы в один день гильотина еще не собирала. Зал Трибунала не вмещал всех, и два людоеда повели процесс в Люксембургском дворце, в 1792 году превращенном в тюрьму. Даже Робеспьеру гигантская гекатомба показалась излишней: он запретил перестройку зала Трибунала, уже намеченную двумя маньяками. Конечно, Дюма, как, впрочем, и Фукье, стал ненормален. Может ли человек в своем уме заключить в тюрьму жену и собраться ее казнить? Он только не успел. Он вел заседание Трибунала, как в зал вошли жандармы и, сволочив его с председательского кресла, арестовали. Было 27 июля 1794 года, день термидорианского переворота.

 

 

 

XI

 

…Если дело заслуживает страданий, оно

умрет и позже принесет неожиданные плоды.

В. Набоков

 

Обыкновенные люди жили насущным днем, а каждый день оказывался тяжелее предыдущего. Экономика скукожилась до военных поставок, воровство достигло гомерических размеров, мошенничество и подлоги расцвели гнусным цветом, армия раздета и разута. Робеспьер, как петух с глазами, затянутыми пленкой, выкрикивает надоевшие всем фразы об «изначально добродетельном народе, которого с пути добра уводят развращенные враги». Он ощущает страх, будущее темно и неведомо. Что следует предпринять? Он не знал. Им овладела подозрительность, он никому не верит, все перемешалось в его не слишком светлой голове.

Наибольшая опасность — в Дантоне. Ему нельзя доверять, он слишком популярен, смел и независим и вечно объединяется то с одними людьми, то с другими, а они оказываются врагами революции. Его alter ego Камилл Демулен стал призывать к милосердию, умеренности в борьбе. Под видом сатиры на времена Нерона он описывает наше время, изображая нас безжалостными, бесчеловечными. Те, что засели в Парижской коммуне — Эбер, Шометт, вульгарны и глупы, они раздражают народ безрассудными выпадами против религии и морали, анархическими призывами. По их наущению чернь грабила и разрушала церкви; он промолчал тогда, как и в дни сентябрьских убийств, он избегал столкновений с санкюлотами, они ведь за него. Но восставать против Бога — не желал, он был добропорядочен. Учредил культ Верховного Существа, так все-таки спокойнее.

Коммуну поддерживают секции, появление на улицах Эбера или Шометта парижская беднота встречает криками «Да здравствует республика!». Но коммунары — плохие политики. Они враждуют с Конвентом, обвиняют его в трусости, потере лица перед Комитетом. Они ссорятся со всеми — с Горой, с Якобинским клубом, а Дантона и его группу пошлая газетка Эбера «Папаша Дюшен» неустанно поносит самым грубым образом. В свою очередь Конвент, Дантон относятся к анархистам с презрением. Пожалуй, отделаться от них не составит большого труда; их исчезновение не вызовет протестов честных республиканцев, санкюлотам Сен-Жюст объяснит необходимость уничтожения врагов республики, а Конвент и Дантон встретят этот шаг «с пониманием».

Жорж-Жак Дантон! Робеспьер испытывал смешанные чувства. Иногда восхищался, чаще отчаянно завидовал. Необузданная, бурная натура, он лез во все события, всюду показывались его мощная фигура, курчавая голова с черными всклокоченными волосами, слышался его львиный рык. Он организовал отряд «Красных сынов отечества» Сент-Антуанского предместья. Мотался по всему Парижу, поднимал народ на штурм Тюильри, создал клуб кордельеров (названный по месту заседаний, в монастыре францисканцев-кордельеров) — радикальное крыло революции, выступавшее за республику и низложение короля. Робеспьер усмехнулся: кажется, это была единственная неудача Жака: помимо болтовни кордельеры ничем не могли похвастаться. Переметнулся к якобинцам, парижане избрали его в Конвент. И именно он организовал Комитет, его Комитет! Этого Робеспьер не мог вынести. Три месяца он выталкивал Дантона из Комитета, наконец в июле 1793 года выдавил и тогда вошел сам — вместе с Дантоном он работать не мог. Дантон всегда стремился умалить его заслуги, заслуги Максимилиана Робеспьера — Неподкупного, любимца народа! Да, еще наверняка пригодится: в Конвенте Дантон заигрывал с жирондистами, стал завсегдатаем салона мадам Ролан. Вот и набрался яду — вместе со своим дружком Демуленом проповедует милосердие, умиротворение. Сейчас, когда Вандея не усмирена, враги народа вылезают из всех щелей. Гильотину следует не то что замедлить, она должна работать быстрее и быстрее.

Конечно, Дантон не умещался в узкие рамки доктринера. Да он ни в какие рамки не умещался. Направленный Конвентом в завоеванную Бельгию наводить «революционный порядок», он быстро понял, что народ не приемлет захват своей страны, и настоял на принятии Конвентом закона о невмешательстве. Но борьбу с коалицией считал необходимой и разработал стратегический план сдерживания противника, вполне профессиональный, достойный военачальника. Но был неровен. Вдруг настигало его какое-то безразличие ко всему, он бросал все дела, уезжал из Парижа в один из своих загородных домов и так же стремительно возвращался. О происхождении его богатства ходили самые темные слухи, но оно досталось ему «честно»: он скупал конфискованные земли.

Ни Дантон, ни Эбер и Шометт открыто не выступали против Робеспьерa; проповедуя иную политику, они не помышляли о перевороте, устранении его от власти; они не считали его «врагом народа». Робеспьер же во всякой оппозиции, справа или слева, видел смертельного врага, которого обезоружить можно только одним способом — гильотиной.

Он точно оценил их силы. Дантон могуч, его размах импонирует народу, народ любит своего героя. Он будет следующим. Сначала уничтожим иностранных агентов — бенефициаров «золота Питта» и немца Анахарсиса Клоота, певца объединения народов во «всемирной республике». Конвент был поражен неожиданностью. Еще неделю назад Эбер выступал в Коммуне с пламенной речью против умеренных, а сегодня он стоит перед председателем Дюма и должен отвечать на его издевательские вопросы. Ты возмущен, Эбер? Вспомни, какие гнусные вопросы ты задавал в этом зале «вдове Капета», обвиняя ее в развращении собственного сына! Как хамски радовался ее казни на страницах «Папаши Дюшена»! Мы не станем говорить о возмездии, настигшем тебя, но от этой мысли не уйти.

24 марта 1794 года очередной цуг революционных колесниц двигался сквозь оторопелую толпу. Эберисты «цепенели в бледном молчании». Лишь генерал Ронсен, командир небольшого военного отряда Коммуны, в ярости играл желваками. Он не мог себе простить, что не успел поднять свой отряд и защитить своих товарищей, — Робеспьер прежде всего послал национальных гвардейцев разоружить его людей.

Робеспьер был не только хитер, он был еще и мстителен. Он заставил членов Коммуны в полном составе явиться в Конвент благодарить депутатов за освобождение от эберовского ига. И они пришли и благодарили. Не станем восклицать «Какие тру´сы!». Мало кто способен идти на Голгофу. Коммунары были обыкновенными людьми.

Арест эберистов ясно показал: Робеспьер намерен уничтожить всех несогласных. «Дантон, поднимись, брось в атаку свою моральную силу, свой авторитет!» — призывали друзья. Дантон уехал в Арси-сюр-Об, родной городок близ Парижа. На него в очередной раз напало безразличие ко всему. Он должен отдохнуть.

«Он должен немедленно вернуться! — кричал Камилл. — Мы погибнем!»

Он вернулся, согласился встретиться с Робеспьером.

Не было двух людей более противоположных: человек живого ума, огромной физической силы и жалкий педант с логарифмической линейкой в голове.

Разговор долго не вязался. Революционеры разных оттенков ненавидят друг друга больше, чем врагов. Дантон пришел к Робеспьеру, он должен начать первым.

— Мы должны обуздать роялистов, поднявших против нас оружие, и преступников, тут нет сомнений, — сказал он. — Но мы должны отличать виновных от невиновных.

— А кто вам сказал, что кто-нибудь казнен безвинно? — высокомерно задрал голову зеленоватый господин.

— Слышишь, Фабриций, — обратился Дантон к своему приятелю Фабрицию Пари, сопровождавшему его, — слышишь, мой друг, ни один невинный не погиб!

Говорить больше не о чем. С улыбкой, от которой зеленоватый господин позеленел еще больше, Дантон направился к выходу.

— Я знаю, — обернулся он, — три-четыре человека в Комитете ненавидят меня. Но я не боюсь угроз!

Робеспьер был в бешенстве, он чувствовал унижение, проклятый Дантон взял верх! Он послал за Фукье-Тенвилем и Дюма.

Дантон вернулся домой, его ждали друзья. Увидев его лицо, они ничего не стали спрашивать. «Следует обратиться к Конвенту, — сказал кто-то, — вы слишком нужны революции, они поддержат вас, они не допустят катастрофы». — «Мой дорогой, — сказала жена, — тебе нужно уехать в Англию». — «Они не посмеют», — сказал Жак и пошел спать.

Ночью раздался стук дверного молотка: прибежал Пари, он служил в Трибунале. Подготовлен приказ об аресте. Жена, друзья умоляют скрыться, еще есть несколько часов. Дантон не может, не может поверить! Его, Дантона, вождя в те великие дни революции, когда Робеспьер прятался по норам, а сегодня упивается кровью, его, Дантона, последнюю опору и защиту революции — арестовать? Они не посмеют!

Они посмели. За ним пришли той же ночью. К утру арестовали, присовокупив — для связки — одиннадцать человек, повинных в мошенничестве и лихоимстве: Демулена, генерала Вестермана, командующего республиканскими войсками в Вандее, молодого красавца, предмет вздохов парижанок, Фабра д’Эглантина, депутата Конвента, монтаньяра, сторонника Дантона, Эро де Сешеля, члена Комитета (!), обвинив его в «утечке информации».[29]

В коридор Люксембургской тюрьмы высыпали заключенные. Дантон, титан революции, здесь! «Господа, — сказал новый арестант, — я надеялся вызволить вас, но как видите…»

Да, титан, ты был великодушен, широк и опрометчив. Кому не кружит голову слава! Популярность была огромна, и ты снисходительно смотрел, как укрепляется Робеспьер, как усиливается его власть. Теперь только и остается повторять: «О, лучше быть бедным рыбаком, чем вмешиваться в управление людьми».[30]

Утром 30 марта по Конвенту поползли слухи об арестах. Депутат Лежандр решается, поднимается на трибуну.

— Граждане! Четыре члена Конвента арестованы! Я требую, чтобы они были приведены сюда, мы должны их выслушать! Если мы найдем их винов­ными — тогда пусть их судят!

Слышится одобрительный — негромкий — шум, со скамей Горы — возгласы одобрения. На трибуне Робеспьер медленно обводит глазами зал.

— Я вижу здесь волнение. Может ли кто-нибудь сомневаться, что Революционный трибунал верен справедливости? Мы увидим, будет ли разбит давно подгнивший идол!

Злые глазки оглядывают зал, словно выискивая жертву. Тишина… Каменная тишина. Этот маленький человечек источает ужас. Сторонники Дантона не возобновляют попыток.

2 апреля в зал Трибунала вводят шестнадцать подсудимых. Фукье-Тенвиль в полном параде: треуголка с трехцветной кокардой, шитый камзол, трехцветный шарф. Председательствует Герман, заместитель Дюма. Он задает формальные вопросы: имя, возраст, жительство. Великолепный ответ Демулена: «Мой возраст — возраст доброго санкюлота Иисуса, первого революционера».

Но и сам Камилл — первый революционер! Именно он 12 июля 1789 года в аркаде Пале-Рояль прицепил к шляпе пучок зеленых лент и, вскочив на стол, призывал народ к оружию, к восстанию! Именно он в дыму и грохоте выстрелов, в упоении борьбы штурмовал Бастилию! Именно он был первым и, кажется, единственным, кто в эти дни требовал установления республики! И его
римское имя — знак восхищения древнеримской республикой![31]

Восторженная душа романтика! Он мечтал о торжестве справедливости и равенства без крови и сражений. Нежная, чувствительная душа! В двадцать лет он увидел в Люксембургском саду очаровательную десятилетнюю девочку. Он пришел в восхищение, он сказал — она и только она! Через семь лет он просил ее руки — отец отказал: беден, не на виду. Но Люсиль уже обожает своего Камилла, да и революция перевернула все представления. В 1790 году они венчаются. Один из свидетелей на свадьбе — Робеспьер!

Демулен не хотел гибели жирондистов, но дал себя уверить, что их смерть необходима республике. Но эта уступка совести мучила его, он стал приглядываться к Робеспьеру, за которым раньше шел без оглядки. Что происходит?! Человека казнят «за поступки, противные духу революции». Инквизиционный суд! И Камилл круто меняется. В его газете «Старый кордельер» день за днем появляются памфлеты. Под видом издевательства над римской тиранией времен Тиберия и Нерона Демулен насмешничает над властью Комитета, исхлестывает жестокость, призывает опомниться, прекратить безумие.

В тюрьме он невыносимо страдает. Мозг сверлит одна мысль: Люсиль. Он дотягивался до окна камеры, смотрел в сад. И вдруг он увидел Люсиль! Он не знал, что она неустанно бродит по аллеям сада в поисках случая, который вызволит ее Камилла. Ночью он пишет Люсиль письмо:

«Люсиль, дорогая Люсиль, где ты? Кровь моя омоет мои ошибки — Бог вознаградит нас. Придет день, когда я увижусь с тобой, моя Люсиль. При моей чувствительности, разве такое большое несчастье смерть, избавляющая меня от зрелища стольких преступлений. Прощай, дорогая Люсиль! Руки мои обнимают и прижимают тебя к сердцу, мои глаза устремляют на тебя свой меркнущий взгляд!»[32]

Мы предались возвышенным чувствам, меж тем Фукье-Тенвиль развернул свои бумаги…

На другой день после ареста дантонистов в Конвенте выступил Сен-Жюст. «Комитетчики» решили, что депутатам все же следует представить доказательства необходимого ареста. Это был бессовестный, пустопорожний набор слов и восклицаний, из которых ничего извлечь было невозможно. Тем не менее этот доклад был вручен Тенвилю для произнесения в суде — как обвинительный документ.

Послушав несколько минут, Дантон взорвался. «Зовите сюда Сен-Жюста, я обращу его в ничтожество! Ложь, ложь, ложь! Я прятался 10 августа?! Низкие люди — разве они посмеют напасть на меня лицом к лицу! Зовите всех членов Комитета, они будут моими свидетелями!» Вступает Фукье-Тенвиль, но и его обвинения рассыпаются одно за другим под напором логики Дантона. Могучий голос трибуна вырывается из окон, слышен на другом берегу Сены. Задребезжал председательский колокольчик — раз, другой. «Голос человека, защищающего свою честь и жизнь, заглушит звон твоего колокольчика!»[33]

Тенвиль меняет направление удара. Прерывает Германа, читающего вины Демулена, объявляет, что открыт заговор: несколько заключенных, подкупленных Люсиль Демулен, собираются организовать побег подсудимых. Демулен вскакивает в гневе и ужасе, он мгновенно схватил опасность, грозящую Люсиль. «Чудовища! Им мало убить меня, они хотят убить мою жену!» Общий шум, Фабр д’Эглантин кричит: «Смерть тиранам!» Гул возмущения и на галереях. Сегодня там не только «женщины революции», там пораженные процессом дантонистов граждане, там друзья и сторонники великого революционера. Эта реакция повергает в страх Тенвиля и Германа, они привыкли к воплям ненависти на галереях. Герман закрывает заседание, голос его дрожит. Он и Тенвиль мчатся к Робеспьеру.

Робеспьер, по обыкновению, ускользает. Двери его дома закрыты, судейские стучатся напрасно. Тогда они бегут к Сен-Жюсту. Второй человек триумвирата входит в их положение. Наутро направляется в Конвент, и рептильные депутаты без разговоров принимают его предложение. Лица, «оскорбляющие народное правосудие, изымаются из прений» и удаляются из зала суда. Размахивая постановлением, Герман открывает третье заседание в уверенности, что оно будет последним. Так и есть. При первом же возгласе Дантона «Бесстыдный Робеспьер!» Герман приказывает жандармам: «Взять гиганта! В Консьержери его!» Он проделывает это с каждым возмутителем спокойствия, после чего добрые граждане-присяжные заверяют, что им ясны все преступления злоумышленников и они готовы постановить вердикт виновности; присутствие подсудимых необязательно. И везти их сюда больше не надо, приговор следует зачитать в тюрьме. Смерть без отлагательства.

Их выводили во двор тюрьмы по одному. Два жандарма держали их связанные руки. Чего боялись судьи, присяжные, прокурор, Робеспьер с компанией? Восстания? Да, им мерещился огромный комплот, десятки заговорщиков, готовых броситься на стражников и освободить Дантона со товарищи. Они смяли процесс, они боялись галерей, боялись, что прямо в зале трибунала произойдет взрыв и они поменяются местами с подсудимыми. Они торопились, гнали гнусные телеги, ведь толпа на тротуарах молчала, молчала! У них волосы на голове шевелились от страха.

Апокрифы красочно описывают последние минуты Дантона, Демулена, Сешеля. Мы не станем их повторять, молча преклоним головы перед памятью честных борцов за республику и свободу без террора, крови и насилия.

Франция воздвигла два памятника Дантону — один в 1887 году на его родине, в городке Арси-сюр-Об, другой в 1891 году в Париже, на бульваре Сен-Жермен, близ скрещения с улицей Дантон. Но замечательно, фантастично: во второй половине 1940-х годов по Неве в Ленинграде ходил угольно-черный рабочий буксир с надписью огромными белыми буквами во весь борт: «КАМИЛЛ ДЕМУЛЕН».

Через неделю после казни Демулена настал черед Люсиль — Камилл хорошо знал нравы палачей. В тюрьме судьба свела жену Демулена с женой Эбера. Жены были преданными союзницами мужей и на свободе друг друга не переносили. Увидев Франсуазу Эбер, добрая Люсиль протянула ей руки. Они горячо обнялись и до смерти больше не расставались.

У подножия эшафота, глотая слюну, суетился Фукье-Тенвиль. Казнь двух молодых красивых женщин доставила садисту сексуальное наслаждение.

Легенда утверждает, что от наскоков Тенвиля, желавшего насладиться отрубленной головой восемнадцатилетней Луизы, жены Дантона, спас влюб­ленный в нее Лазар Карно[34], член КОС, ответственный за оборону Франции в 1793—1794 годах, «организатор ее побед». Впрочем, отчего же легенда? Только потому, что легенда романтична, а Луиза красива? Мы давно не отличаем мифов седой древности от исторических событий. Пройдут годы и столетия — и сказание о спасении восемнадцатилетней красавицы станет непреложным фактом.

 

 

 

XII

 

Ты последуешь за мной, Робеспьер!

Дантон

 

Если устранение с политической сцены жирондистов «революционные массы» приняли с одобрением, то разгром левой и правой оппозиции вызвал по меньшей мере растерянность. Узким и злым умом Робеспьер прельстился сиюминутной «маленькой пользой», но оценить последствия был не в состоянии. Выдав дантонистов и эберистов, запуганный и безвольный Конвент, очнувшись, нутром почувствовал приближение смертельной опасности. В самих Комитетах спасения и безопасности треснуло единство, возникло пока еще скрытое противостояние.

Обвиняя внутренних врагов во всех неурядицах, Робеспьер отводил недовольство от себя. Что же теперь? Хлеба по-прежнему недоставало, максимум добивал остатки. По законам 3 и 10 июня 1793 года конфискованные земли должны были продаваться мелкими участками, а захваченные крупными землевладельцами общинные земли передаваться общинам. Но декреты не исполнялись вовсе или исполнялись чрезвычайно медленно. Бедняки от конфискованных богатств не получили ничего, часть была разграблена, часть обогатила дельцов и власть имущих, но первый человек государства, скорее всего, не знал обо всем этом. Житейские мелочи его не волновали, он строил «идеальную республику». Продолжал вещать о вечной борьбе добра и зла с разрешением обветшалой истины: необходимо уничтожить носителей зла, и тогда зло исчезнет; террор необходим, ибо «добродетель без террора бессильна». Еrgо: он был обязан устранить Эбера и Дантона, он должен еще усилить террор, чтобы приблизить победу добродетели.

Но врагов слишком много, правосудие не поспевает, оно связано формальностями. И с депутатской неприкосновенностью пора кончать, ворчание проникших в Конвент врагов более нетерпимо.

Сам с этими предложениями выступать не стал, пусть сделает это Кутон. Конвент поначалу робко протестовал, но после грозного вопроса Сен-Жюста «Значит, вы собираетесь защищать изменников?!» принял проект в полном объеме. Так, 22 прериаля II года республики (10 июня 1794 года) появился проект об упрощении, ускорении, ликвидации судопроизводства. Председатель, прокурор, несколько просеянных присяжных, одно заседание — вот и весь суд. Ни следователей, ни изучения дела, даже нет допроса, ни тем более защитников. Один-два вопроса.

— Вы дворянин?

— Да.

— Достаточно. Следующий!

Вынося вердикт, присяжным следует доверяться собственному убеждению в виновности подсудимого; никаких доказательств не требуется. Наказание только одно — смерть.

Парижский Трибунал разбух. Теперь в каждом отделении свой прокурор, председатель, судьи, присяжные — выкормыши дракона, главного Трибунала. Провинциальные трибуналы постановляют оправдательные приговоры. Их закрывают; арестантов, голодных и умирающих, этапируют в Париж, судят снова, отправляют на гильотину. Показательна таблица — по месяцам — числа «провинциалов», казненных в Париже.

Жерминаль             195

Флориаль                354

Прериаль                509

Мессидор               796

1—9 Термидора     342[35]

Всего                     2196

Но казнили и жителей Парижа: 2607 за те же дни. В сорокадневном безу­мии с 1 июня по 10 июля 1794 года каждый день убивали 60—65 человек, свезенных отовсюду, со всей страны. Люди живут, едят, любят, рожают детей, работают, театры и кафе полны — и весь день на трех городских площадях рубят головы![36] Ненормальная жизнь калечит души; опустошенные, они впадают в депрессию или ярость. Но это не может долго продолжаться!

Старик Мальзерб, защитник Людовика, казнен вместе с сыновьями. Смерть настигла великого ученого Антуана Лавуазье, генералa Александрa Богарне, поэтa Андре Шенье[37]. Через четыре дня после смерти Богарне должна была следовать казнь Жозефины, его жены (будущей жены Наполеона) — ее спас антиякобинский переворот.

Робеспьер! Чем больше казней, тем более одолевает его страх. Он не выходит из дома без телохранителей, в дом не пускают никого, кроме двух-трех человек. Он почти не приходит в Конвент, перестал бывать в Комитете. Это пугает; депутаты, «комитетчики» подозревают — он готовит новые списки. Говорят, Карно, улучив минуту, вытащил из камзола Неподкупного список сорока человек — несомненно, предназначенных к исчезновению. Теперь он готовит заговор. В его руках Коммуна и ратуша, Трибунал и национальная гвардия; наконец, верные Кутон и Сен-Жюст. Но власть отрывает от почвы, он не видит, что на самом деле вооруженной силы у него нет, национальные гвардейцы в большинстве рассредоточены по восьмидесяти трем департаментам, а командующий, генерал Анрио, глуп как осел и слеп как крот.

В воспаленном сознании Робеспьера враги проникли в Конвент и Комитеты. Их надо разделить, стравить между собой, и тогда одни выдадут других. Утром 24 июля он появляется в Конвенте, звучит его выспренняя риторика. Республиканский дух развращен, добродетели утеряны. «Я начинаю сомневаться в реальности той республики, которую намеревался создать. Кто препятствует мне в этих намерениях?» Он изменяет привычной манере метать громы и молнии во врагов вообще, теперь он обрушивается на тиранов, заседающих в комитетах, преследующих мирных граждан и патриотов. Члены Конвента не верят своим ушам. Это говорит человек, который еще вчера настаивал на усилении террора?! Да-да, там засели диктаторы, желающие править с помощью террора! Следует наказать изменников, обновить состав Комитета общественной безопасности, почистить и Комитет общественного спасения, создать правительство под высшим главенством Конвента. «Представители народа, настало время вооружиться приличествующими нам гордостью и твердостью характера. Вы не для того здесь, чтобы вами управляли, а для того, чтобы направлять деятельность лиц, облеченных вашим доверием».[38]

Льстецы тут же выскочили с предложением отпечатать речь вождя и разослать в департаменты, но — впервые! — ласкательство отвергается. «Конвент поддержит нас», — переглядываются некоторые депутаты и члены комитетов, которые давно ощущали недоброжелательство Робеспьера; его речь направлена против них конкретно, они в этом уверены. Они готовы к борьбе, и молчание Конвента — сигнал к выступлению.

Члены КОС Вадье и Баррер, за ними член КОБ Бийо-Варенн один за другим взбегают на трибуну и обращаются к депутатам с неслыханными дотоле призывами: воля Конвента скована вовсе не комитетами, она парализована одним человеком, этот человек — Робеспьер! В полном изумлении диктатор покидает Конвент, направляется в Якобинский клуб, вызывает туда членов Коммуны. Резолюция: пусть выступит завтра в Конвенте Сен-Жюст; Коммуне и клубу — ждать и действовать по обстоятельствам.

Худшее из решений! Демонстрация слабости! Робеспьер — адвокат, оратор, фанатик, честолюбец, злодей, кто угодно, но только не организатор. Дать врагам фору! Не подготовиться, не призвать военную силу! Недостойный власти не способен ее сохранить!

Всю ночь троица, начавшая атаку, активно вела переговоры с монтаньярами, представителями «Болота» («Равнины»), остатками правых. К ним присоединяются три заведомых негодяя (их головы подвешены): Фуше, Тальен и Баррас[39]. Все согласны, мы готовы, пусть они приходят!

Заседание 9 термидора (27 июля) начинается необычно рано. На трибуне — Сен-Жюст, напротив него в кресле — Робеспьер. Сен-Жюст не сказал и двух слов, его бешено прерывает Тальен: «Я был вчера вечером в клубе якобинцев, и то, что я там слышал, заставило меня трепетать за отечество. Я видел, что составляется армия нового Кромвеля, и я заготовил кинжал, которым собирался пронзить ему сердце, если бы Конвент не нашел в себе силы издать против него обвинительный декрет».[40] И Тальен обнажает сверкающий кинжал.

Шум приветствий и одобрений; Робеспьер требует слова, председатель отказывает. Пораженный тиран падает в кресло, он задыхается. Над ним склоняется монтаньяр: «Тебя душит кровь Дантона!» Конвент вотирует арест Робеспьера, Сен-Жюста и Кутона; брат Робеспьера Огюстен и друг его Леба кричат, что не оставят Максимилиана и желают быть арестованными вместе с ним. Пожалуйста, Конвент не возражает. Призвали жандармов; старший, положив руку на плечо бывшего властителя, объявляет: «Гражданин Робеспьер, ты арестован по постановлению Национального конвента». Всех пятерых развозят по разным тюрьмам. Заседание закрывается, депутаты расходятся.

И совершенно напрасно. Депутаты, кажется, забыли, что заговор не имеет права на остановку, забыли, что у Робеспьера много сторонников — разве они не попытаются его освободить? И точно, Коммуна собрала небольшой отряд, арестованные освобождены, с энтузиазмом встречены в ратуше (резиденция Коммуны). Освобожден и генерал Анрио, схваченный на улице, ко­гда вздумал призывать прохожих к восстанию. Две сотни канониров с орудиями подчинились ему, они идут на Тюильри (резиденция Конвента)! Депутаты возвращаются, вбегают в зал. Они готовы умереть во имя свободы! Однако пушки не стреляют. Пушкари говорят, что не будут расстреливать Конвент, бастион свободы. В глазах массы Конвент еще обладает сакральностью.

Но к ратуше, на Гревскую площадь, артиллеристы согласились пойти.

Чем там занимается Робеспьер? Мэр Флерио уверил его, что он, мэр, связался с секциями, их батальоны вот-вот подойдут, Конвент будет атакован, предатели наказаны. Вместе с Кутоном наш златопевец кинулся сочинять обращения и призывы. (Сен-Жюст не присоединился к ним. После попытки выступления в Конвенте в этой жизни он более не произнес ни одного слова.) Но Флерио выдавал желаемое за действительное. На самом деле секции послали в ратушу только представителей, отрядов они настороженно не отправили. Настроение большинства секций переменилось за последнее время. Они куда ближе к народу, чем кабинетный затворник, не знающий, чем жив городской обыватель. Но обыватель уже с неприязнью смотрит на игры якобинской верхушки.

В начале марта удвоили максимум цен, а минимальную зарплату — только вполовину. Деревня выиграла, город проиграл. Кто пострадал прежде всего? Рабочий люд, беднота. Да и продуктов не стало больше. К карточкам на хлеб добавилось ограничение мяса: его продают раз в десять дней. Начался отток в деревню — стало недоставать рабочей силы, и 4 мая появляется декрет: все занятые в производстве вооружений, на перевозках, продаже нормированных товаров считаются мобилизованными. В некоторых секциях Парижа рабочие пытались бастовать — им пригрозили объявить их подозрительными. Между тем и деревня недовольна. Свободной торговли нет, несмотря на болтовню о ее необходимости. Более того, 26 июня очередной декрет: весь предстоящий урожай зерновых отдается в распоряжение государства. Поразительно, но в правительстве нет ни одного экономиста, финансиста, специалиста сельского хозяйства, организатора промышленности и торговли. Одни ораторы-краснобаи и утописты-террористы.

На Гревской площади, у ратуши — невеликая толпа: немного санкюлотов, представители некоторых секций, несколько орудий. Сборище стои́т, наступать оно не в состоянии. Полночь. Пат. «Ни враг, ни наш не одолел!»

И тут в игру вступает Баррас. Назначенный Конвентом комендантом Парижа, он сумел быстро договориться с секциями и привел на Гревскую площадь колонну в четыре тысячи штыков. Артиллеристы, пришедшие с Анрио, объявили, что ни в чем участвовать не будут, сброд разбежался, и Баррас со стрелка`ми беспрепятственно вошел в ратушу.

Выстрел разбивает челюсть Робеспьера; Огюстен и Анрио выбрасываются из окна; Леба закалывается; Кутон залезает под стол; Сен-Жюст без сопротивления отдается жандармам. Робеспьеру завязывают челюсть тряпкой, вытаскивают Кутона, забирают Леба и Сен-Жюста, подбирают разбитых, но живых Анрио и младшего Робеспьера, присоединяют к ним захваченных содеятелей и увозят в Трибунал. Приводят арестованного Тенвиля, и тот, дрожа от ужаса (вчера утром он успел приговорить к смерти большую группу, их казнили за несколько часов до переворота), удостоверяет личности каждого; этого достаточно, они подлежат казни без суда, ибо Конвент поставил всех заговорщиков вне закона. Собраны палачи и телеги, и ранним утром 10 термидора (28 июля) кавалькада направляется на площадь Революции. Весть разнеслась молниеносно, дорога на эшафот запружена публикой всех состояний, народ радостен, упоен, веселится, отпускает чудовищные остроты. «Холуй трясется. Раб хохочет. / Палач свою секиру точит» (И. Бродский). Робеспьера казнят последним, его казнь сопровождается «долгими, несмолкающими аплодисментами». Его безраздельная власть длилась ровно год — с 27 июля 1793-го по 27 июля 1794 года.

Тела казненных отвозят в парк Монсо и сбрасывают в общую яму; они смешиваются с телами дантонистов, эбиристов, жирондистов, аристократов, священников, буржуа, ученых и философов, политиков и экономистов, писателей и поэтов, генералов и офицеров, мелких торговцев и фермеров, ремесленников и рабочих, сотен и тысяч людей, у которых кучка выродков, ослепленная безумными идеями и бешеным властолюбием, отобрала священное достояние — жизнь.

Трагедия сочетается, переплетается с комедией — установлено давно, встречается часто. Конвент посчитал нужным объяснить народу, что же произошло, почему вчерашний кумир сброшен в яму и залит известью. После двухдневной судорожной шлифовки текста Конвент издает прокламацию, бюллетень № 665.

«Граждане,

Лицемерные заговорщики, сраженные вашими истинными представителями, укрылись в объятиях вероломного муниципалитета. Они собрали вооруженные силы, подстрекали граждан против народного представительства, грозили узурпировать права народа. Но, как только эта опасность возникла, она была замечена в знаменитой Коммуне, которая была колыбелью и убежищем свободы. Едва махинации Робеспьера, Сен-Жюста и Кутона, а также их сообщников стали известны, парижские секции окружили Национальный конвент; граждане закрыли представителей народа стеной своих тел, поддержали своим оружием».[41]

Легко видеть, что строчки, выделенные курсивом, — наглая, беспардонная ложь. Измышленная по свежим следам крови, она демонстрирует, сколь пагубна рабская покорность. За два года депутаты Конвента так проституировались, что, сбросив иго, остались в его сетях. Понадобились долгие годы, чтобы избыть страшное наследство террора.

Предсказание Казота исполнилось… Занавес…

Нет, нет, погодите, сударь! Повремените минуту.

Исчезновение с политической сцены Робеспьера повергло страну в пустоту, в бифуркацию. Власть валялась на земле в полном смысле, но никто не хотел ее принимать. Вывел страну из прострации авантюрист Баррас. Он объявил, что создает и возглавляет группу из пяти человек, никому не известных темных лиц и Лазара Карно. Позднее Баррас назвал группу Директоратом; сменяя состав, кооптировал его из третьего сословия.

Кто же победил в результате? Третье сословие, оно стало «всем». Аристократия как руководящая страта прекратила существование.

Главари, богатеи из третьего сословия теперь рядились в аристократические одежды — так красивее. Их коррупция и воровство сделались притчей во языцех. Их разогнал в 1795 году генерал Бонапарт.

 

Окончание. Начало в № 3.

 

* Гильотина работает неплохо! (фр.)

** «Ах, дело пойдет! Дело пойдет на лад! / Аристократов на фонарь! / Ах, дело пойдет! Дело пойдет на лад! / Аристократов повесят» (фр.).

 

1. Третье сословие делило симпатии между жирондистами, якобинцами и непартийными прогрессистами. Образованное общество пугала стремительность событий, они отдали предпочтение умеренным со скрытым оттенком роялизма. Прогрессисты и умеренные составили «Болото». Якобинцы размещались в Конвенте слева, их наиболее крикливая группа, депутаты от Парижа, заняла верхние скамьи левого сектора — партия Горы (Моntagnards — горцы); Жиронда занимала правую сторону.

2. Гуго Капет (конец Х в.) — первый национальный (галло-романский) король. Бурбоны восходили к младшей ветви Капетингов.

3. В 1752-м Мальзерб, главный цензор, вынужденно подписывает распоряжение об изъятии материалов к «Энциклопедии», но забирает их к себе. Вернул по миновании угрозы.

4. Председатель Конвента избирался на две недели простым большинством голосов.

5. Пьер Верньо, блестящий оратор, депутат Законодательного собрания от департамента Жиронда. Создал ее первую группу. Президент собрания в августе 1792, настоял на предоставлении убежища королю. Выступая против Горы, заслужил ненависть Робеспьера.

6. «Смерть без лишних слов!» (фр.)

7. Клод Фоше — викарий, участник штурма Бастилии, возглавил якобинцев города Кан, «конституционный» епископ. Депутат Законодательного собрания и Конвента, сблизился с жирондистами. Христианский социалист, проповедник равенства и всеобщей любви. Человек пылкий и мятущийся, Фоше при всех сменах увлечений оставался искренним, честным, верящим в идеалы нравственности. Требовал упразднения дипломатии, считая хитрость и обман недопустимыми приемами. В суде над королем видел нарушение всех норм морали и юриспруденции и выступил против казни, заслужив ненависть монтаньяров.

Жан-Антуан Кондорсе — философ, математик, политический деятель и биограф ученых, чьей деятельности человечество обязано прогрессом. Автор статей по политэкономии, правам человека, судопроизводству, книги «Историческая картина прогресса человечного разума», оказавших заметное воздействие на общественную мысль. Первым применил математику к общественным наукам, разработал теорию мягкого рейтинга при голосовании, позволяющую избежать второго тура. Депутат Конвента, не принадлежал ни к какой партии. Глубокий мыслитель и необычайно привлекательный человек, добрый, мягкий, без тени тщеславия и честолюбия.

8.  Матьез А. Французская революция. В 3 т. Л.—М., 1925—1930; 2-е изд.: Ростов н/Д, 1995. Т. 2. Кн. 2. Гл. IV. Процесс короля.

9. В конце «вечера предсказаний», когда Казот собрался уйти, герцогиня де Грамон, продолжая, как ей казалось нужным, шутить, спросила:

«— А что ждет вас, господин пророк? — Сударыня, помните ли вы описание осады Иерусалима у Иосифа Флавия? — чуть по­медлив, отвечал Казотт. — На крепостной стене города шесть дней кряду появлялся человек, восклицая: „Го`ре Сиону! Горе Сиону! Горе и мне“. На седьмой день камень, брошенный катапультой римлян, убил его наповал» (Ж.-Ф. Лагарп).

10. Шарль-Анри Сансон стал палачом в пятнадцать лет, должность была наследственно-обязательной. В XIX в. дважды публиковались «Записки палача», оба раза поддельные.

11. По неполным подсчетам, в зиму 1793/1794 казнено приблизительно 1700 граждан Лиона.

12. Среди них генерал Адам-Филипп де Кюстин. Он сражался в Америке и в кампании 1792; его любили солдаты за честность, храбрость и огромные черные усы. В августе 1793-го казне-
ны его сын и невестка — за попытку защиты и выражение протеста. Остался их трехлетний сын, внук генерала, впоследствии знаменитый журналист и писатель, автор нашумевшей книги «Россия в 1839 году» маркиз Астольф де Кюстин.

13. Документы истории Великой французской революции. Т. 1. М., 1990.

14. Там же.

15. За полгода арестовано около 40 тысяч человек, в основном среднего класса. Царила жестокая бессмыслица. В тюрьме города Арраса — торговец углем, его жена и семь детей; две вдовы с детьми, шесть детей-сирот. Смертность заключенных (по стране) достигала 30 %. Конфискация имуществ арестованных и казненных — тайная цель закона — принесла более 10 миллиардов франков. Разбой власти не имел границ. У крестьян, даже не объявленных подозрительными, реквизировали зерно, лошадей (https://www.wikiznanie.ru/wikipedia/index.php/Террор_во_Франции).

16. Французская революция в документах: 1789—1794 гг. Л., 1926.

17. Декрет «О свободе театров» положил конец монополии королевских театров. За три месяца только в Париже открылись 38 театров, бытовавших на бульварах. «Комеди Франсез», ориентированный на иную публику, сохранил традиции классицизма и высокой комедии, вызывая неприязнь КОС. В сентябре 1793-го актеры-пайщики театра арестованы, театр закрыт. На сцене театра «Водевиль» шли «аполитичные» пьесы с насмешками «над львами, над орлами». Пьеса «Автор момента» высмеивала ходульную трагедию «Кай Гракх», воспевающую якобинских вождей; в «Благочестивой Сюзанне» цензоры нашли сочувствие Людовику. Кутон потребовал снять «Сюзанну», а когда театр отказался, велел арестовать драматургов. Труппа ввела дивертисмент: «С тех пор как нам дарована свобода / У нас стоит чудесная погода!» В тюрьме драматурги сочинили пиесу «По возвращении». Влюбленные расстаются в день помолвки; жених добровольно уходит на фронт, невеста, вкупе с хором патриотов, клянется уничтожить всех предателей к моменту возвращения жениха. Авторов отпустили на волю, пьесу играли в десяти театрах Парижа (Васильев С. С. Развлекательный театр во Французской революции XVIII века: между политикой и искусством // Художественная культура [Электронный журнал]. 2012. № 4 (5); автор ошибочно приписал пьесу «Кай Гракх» Андре Шенье).

18. Цит. по: Процесс Марии-Антуанетты (http://LaRevolution.ru/Books/Revtribunal‑6.html).

19. Берли С. Обезглавленные: Трагическая история Марии-Антуанетты, мадам Дюбарри, мадам Ролан и Олимпии де Гуж. М., 2025.

Это была провокация Тенвиля. Привратник не предоставил бы сам такую возможность. Тенвиль рассчитывал, что Мария-Антуанетта невольно скомпрометирует кого-нибудь. Письмо не дошло по адресу, от Тенвиля оно попало в архив. Елизавете и детям не сказали о казни Марии-Антуанетты. Елизавета была обезглавлена в июне 1794-го. Ей было 30 лет. Маленький Людовик (XVII) замучен в Тампле. Ему было 10 лет. Дочь Мария-Тереза в 1795-м, 17 лет, передана Австрии.

20. Карлейль Т. Указ. соч. С. 478. Карлейль ссылается на «Тюремные воспоминания» Риуффа (Париж, 1823).

21. Сюжет романа прост, но увлекателен. Шестнадцатилетний герой похищает из монастыря свою возлюбленную Софи, они женятся, но отец Софи выкрадывает и прячет ее. Фоблас ищет жену; его приятельница, посвятившая его в тайны любви, всячески этому препятствует. Разыскивая Софи, Фоблас, «возлюбленный своей жены и друг всех женщин», непрерывно погружается в любовные приключения. Он клянет себя за неверность, но, оставив одну любовницу, тут же влюбляется в другую; фривольные сцены следуют одна за другой. Притом он великодушен, смел, рыцарствен и не способен к холодному расчету виконта Вальмона из «Опасных связей». «Я никогда не соблазнял, я всегда увлекался сам», — уверяет Фоблас. Роман чрезвычайно театрален. Диалоги составляют четыре пятых текста, остроумные перепалки, двадцать восемь переодеваний, красочные костюмы и типично комедийные персонажи. Перевод романа на русский язык вышел в Москве в 1792—1797 в 13 выпусках. Образованная публика читала «Фобласа» в оригинале. Фобласа поминали Пушкин, Лермонтов, Некрасов. В «Евгении Онегине» — аллюзия: глава первая, строфа LII: «Вдруг получил он в самом деле / От управителя доклад, / Что дядя при смерти в постеле / И с ним проститься был бы рад» (Вольперт Л. И. «Фоблас» Луве де Кувре в творчестве Пушкина // Проблемы пушкиноведения: Сборник научных трудов. Л., 1975). Суровый в литературных суждениях Набоков отнесся к роману Кувре с насмешкой, если не сказать с пренебрежением. Герои «в этом плутовском, легком, приятном, но, по сути дела, никудышном романе, почти все время балансирующем на гране фарса…» — так начинается его отзыв (Набоков В. В. Комментарий к роману А. С. Пушкина «Евгений Онегин». СПб., 1998. С. 125). Спору нет, «Фоблас» не останется в веках, но для своего времени он был заметным явлением литературы.

22. Американский народ и правительство президента Вашингтона встретили начало Французской революции с энтузиазмом. В октябре 1789-го Вашингтон писал своему посланнику в Париже:

«Революция во Франции носит такой чудесный характер, что это почти уму непостижимо. Если она закончится так, как гласили ваши последние донесения от 1 августа, то эта нация станет самой могущественной и счастливой в Европе. Несмотря на то что она с триумфом прошла через свое боевое крещение, я все же опасаюсь, что это не последний бой, который ей предстоит, прежде чем все окончательно уладится. Одним словом, революция слишком велика сама по себе, чтобы закончиться с таким незначительным кровопролитием и в такой короткий срок» (цит. по: Юзефович И. С. Джордж Вашингтон и борьба за независимость Америки. М., 1941. Гл. VI).

Но королевская Франция серьезно поддержала американцев в Войне за независимость, и этого американцы не забыли. Казнь «нашего благородного союзника короля» возбудила негодование. Объявленный Конгрессом в 1794-м нейтралитет в войне между Францией и Европой американское общественное мнение поддержало. Отношения между США и Францией были практически прерваны.

23. Руссо Ж.-Ж. Об общественном договоре. М., 1998. Кн. III. Гл. XV. С. 281.

24. Прямой республиканец, Ролан отказывался соблюдать придворный этикет и по случаю назначения явился к королю в цивильной одежде. Его сопровождал Дюмурье. Церемониймейстер, увидев Ролана, пришел в ужас. «Qoui, Monsieur! У него башмаки без пряжек!» — «Ах, месье, — отвечает Дюмурье, взглянув на шнурки, — все пропало!» (Карлейль Т. Указ. соч. С. 328).

25. Цецина Пет, приговоренный к смерти за участие в заговоре против императорa Клавдия, долго не мог решиться вскрыть себе вены. Тогда его жена Аррия вонзила в себя кинжал и подала его мужу со словами: «Пет, не больно». Плиний Младший (Письма. М., 1983. III. 16) рассказывает эту историю как хорошо известную. Его младшие современники Светоний и Тацит вообще говорят об этом эпизоде одной фразой — он уже стал хрестоматийным, а слова Аррии — крылатыми. Кто помнит героические поступки Мари Ролан?

26. Кабанес О., Насс Л. Революционный невроз. СПб., 1906. Отд. III: Революционный вандализм. Гл. 1. Сто семьдесят останков королей и королев, принцев крови и первых сановников, аббатов Сен-Дени сброшены в яму, вырытую у собора, засыпаны гашеной известью, сровнены с землей. Более двухсот лет засушенная голова «le bon roi Henri» переходила от одного коллекционера к другому. По просьбе одного их них группа ученых в декабре 2010-го исследовала ее и признала подлинной.

27. Садизм — склонность к насилию, получение удовольствия от унижения и мучения других. «Типичные черты садистского характера: стремление к полному контролю над живыми существами; проявление садистских импульсов насилия лишь по отношению к слабым, сопровождаемое презрением; конформизм, боязнь нового, неспособность к нестандартным решениям и действиям; трусость и готовность подчиниться сильному» (Фромм Э. Анатомия человеческой деструктивности. М., 2004. Гл. XI). Дефиниция Фромма — ключ к постижению революционного насилия.

28. https://ru.wikipedia.org/wiki/Фукье-Тенвиль.

29. Шпиономания и подозрительность корежили сердца, предателей видели повсюду. Робеспьер избрал предателем Сешеля, друга Дантона. Личность настоящего шпиона так никогда и не была установлена («A был ли мальчик?»).

30. Карлейль Т. Указ. соч. С. 510.

31. По-видимому, имя полководца IV в. до н. э. Марка Фурия Камилла, освободившего Рим от галлов.

32. Первая полная публикация письма: Claretie J. Camille Desmoulins and His Wife: Passages from the History of the Dantonists. Paris, 1874. Существуют два весьма различных русских перевода текста.

33.  Карлейль Т. Указ. соч. С. 511.

34. Лишь Лазар Карно, не запятнанный кровью, единственный, кроме Дантона, деятель революции, также удостоился индивидуального памятника. Он поставлен в его родном городе Ноле в 1881-м. Попытка поставить статую Робеспьера в саду Тюильри была отвергнута. Ни одна улица Парижа не носит его имя. В 1902-м в Бордо было закончено восьмилетнее строительство помпезного монумента семи жирондистам. В центре большого фонтана, на мощном цоколе, окруженном четырьмя вздыбленными конями, возвышается 43-метровая колонна со статуей Свободы, разрывающей цепи. Ни посвящения, ни фигур героев. Лишь в 1989-м, к двухсотлетию революции, приделали мемориальную доску с их именами.

35.  Shаma S. Сitizens: A Chronicle of the Frеnch Revolution. London, 2004. Р. 309.

36. Данные получены исследователями, разбиравшими архивы парижского и провинциальных трибуналов. Они неполны; после термидорианского переворота приспешники дьявола постарались уничтожить протоколы, списки, документы — все, что удалось, что успели. Поэтому общее число жертв по стране за период 1791—1794 определяется крайне приблизительно: от 12 до 30 тысяч человек. К этим цифрам следует прибавить столь же примерные оценки расправ над восставшими вандейцами — до 100 тысяч человек.

37. Антуан Лавуaзье казнен 8 мая 1794. К своему несчастью, он избрал малопочтенный во все времена способ пополнения доходов: вошел в общество откупщиков. В 1791-м откупа отменены, в конце 1793-го откупщики арестованы. Лавуазье представил доказательства транспарентности своих дел, но монстрам не нужны подтверждения невиновности. Он просил у суда отсрочки для окончания опытов, вызвав смех у «тихих грамотой» судей и ответ председателя: «Республика не нуждается в опытах!» Коллеги обратились с петицией в его защиту. Робеспьер написал: «Республика нуждается не в химиках, а в патриотах!» Мы не станем искать идентичности тупых и наглых фраз. Это было общее мнение всей этой публики. В самом деле, зачем им наука?

Александр де Богарне родился на острове Мартиника; депутат Генеральных штатов, поддержал третье сословие. В 1793-м вступил в армию, быстро выдвинулся, с начала 1794-го командующий Рейнской армией. По ложному доносу арестован, казнен 23 июня, в день рождения жены Мари Жозефы Роз, будущей Жозефины Бонапарт. Сразу после казни 34-летнего мужа она была арестована, но избежала смерти.

Андре де Шенье — поэт-классицист с романтическими нотами. Восторженно отнесся к революции 1789. С осени 1790-го выступает с резкими антиякобинскими статьями — подвергся нападкам и травле. «Хорошо, честно и сладостно ради истины подвергаться ненависти бесстыдных деспотов, тиранящих свободу», — отвечает Шенье. В 1793-м печатает «Оду Шарлотте Корде». В марте 1794-го арестован «за связь с роялистами», казнен 25 июля, за два дня (!) до свержения Робеспьера. В России Шенье известен по стихотворению Пушкина «Андрей Шенье». Умонастроение Шенье созвучно чувствам русского поэта.

38.  Минье Ф. История французской революции с 1789 по 1814 год. СПб., 1906. С. 312.

39. Жозеф Фуше, один из палачей Лиона, нутром почувствовал скорый конец Робеспьера. Позднее министр полиции Наполеона предал и его, как делал это всегда со всеми. Истовый якобинец Жан-Ламбер Тальен был направлен в Бордо вершить суд и расправу. Был жесток, не ведал жалости. Влюбился в арестованную жену эмигранта, красавицу Терезу Кабаррюс, вывел ее из тюрьмы, стал освобождать от ареста, вызволять заключенных — за мзду, по наметке любовницы. Зажил широко, по доносу отозван в Париж, Тереза заключена в тюрьму. Она ждет суда и казни и 7 термидора посылает любовнику записку, заканчивая ее словами: «Я умираю, ибо принадлежу трусу!» Баррас, комиссар Конвента, подавлял роялистский мятеж в Тулоне, где обрел единственную заслугу перед Францией — произвел лейтенанта Бонапарта в капитаны. Тулонские реквизиции чрезвычайно обогатили Барраса, и Робеспьер отозвал его. Оправдаться Баррасу не удалось.

40. Минье Ф. Указ. соч. С. 317.

41. Collection générele des décretes rendu par la Convention nato nale. Vol. 45. Р. 121—122. No. 665. Прокламация была опубликована только 13 термидора.
 Смотреть номер:
Лауреаты премии журнала "Звезда" за лучшие публикации 2025 года

Александр Петрович Вергелис

Рецензии в рубрике «Хвалить нельзя ругать»

( № 1, 3, 5, 7, 8, 9, 10, 11, 12 )

Варвара Ильинична Заборцева

Пинега. Повесть (№ 1)

Елена Олеговна Пудовкина

Цикл стихотворений (№ 12)

Иван Вячеславович Чеботарев

Очерки по истории донского казачества в Гражданскую войну (№ 7, 8, 9, 10,)

ЗА ЛУЧШИЙ ДЕБЮТ В "ЗВЕЗДЕ"

Яна Игоревна Половинкина

Гамельн. Повесть (№ 7)

ПРЕМИЯ ИМЕНИ
ГЕННАДИЯ ФЕДОРОВИЧА КОМАРОВА

Владимир Иванович Салимон

 Подписка:

Подписка на журнал «Звезда» оформляется на территории РФ
по каталогам:

«Подписное агентство ПОЧТА РОССИИ»,
Полугодовой индекс — ПП686
«Объединенный каталог ПРЕССА РОССИИ. Подписка–2024»
Полугодовой индекс — 42215
ИНТЕРНЕТ-каталог «ПРЕССА ПО ПОДПИСКЕ» 2024/1
Полугодовой индекс — Э42215
«ГАЗЕТЫ И ЖУРНАЛЫ» группы компаний «Урал-Пресс»
Полугодовой индекс — 70327
ПРЕССИНФОРМ» Периодические издания в Санкт-Петербурге
Полугодовой индекс — 70327
Для всех каталогов подписной индекс на год — 71767

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27
 Новые книги издательства "Журнал «Звезда»":

Михаил Петров - 9 рассказов
Михаил Петрович Петров, доктор физико-математических наук, профессор, занимается исследованиями в области термоядерного синтеза, главный научный сотрудник Физико-технического института им. А.Ф. Иоффе, лауреат двух Государственных премий в области науки и техники. Автор более двухсот научных работ.
В 1990-2000 гг. работал в качестве приглашенного профессора в лабораториях по исследованию управляемого термоядерного синтеза в Мюнхене (ФРГ), Оксфорде (Великобритания) и в Принстоне (США).
В настоящее время является научным руководителем работ по участию ФТИ им. Иоффе в создании международного термоядерного реактора ИТЭР, сооружаемого во Франции с участием России. М.П. Петров – член Общественного совета журнала «Звезда», автор ряда литературных произведений. Его рассказы, заметки, мемуарные очерки публиковались в журналах «Огонек» и «Звезда».
Цена: 400 руб.
Михаил Толстой - Протяжная песня
Михаил Никитич Толстой – доктор физико-математических наук, организатор Конгрессов соотечественников 1991-1993 годов и международных научных конференций по истории русской эмиграции 2003-2022 годов, исследователь культурного наследия русской эмиграции ХХ века.
Книга «Протяжная песня» - это документальное детективное расследование подлинной биографии выдающегося хормейстера Василия Кибальчича, который стал знаменит в США созданием уникального Симфонического хора, но считался загадочной фигурой русского зарубежья.
Цена: 1500 руб.
Долгая жизнь поэта Льва Друскина
Это необычная книга. Это мозаика разнообразных текстов, которые в совокупности своей должны на небольшом пространстве дать представление о яркой личности и особенной судьбы поэта. Читателю предлагаются не только стихи Льва Друскина, но стихи, прокомментированные его вдовой, Лидией Друскиной, лучше, чем кто бы то ни было знающей, что стоит за каждой строкой. Читатель услышит голоса друзей поэта, в письмах, воспоминаниях, стихах, рассказывающих о драме гонений и эмиграции. Читатель войдет в счастливый и трагический мир талантливого поэта.
Цена: 300 руб.
Сергей Вольф - Некоторые основания для горя
Это третий поэтический сборник Сергея Вольфа – одного из лучших санкт-петербургских поэтов конца ХХ – начала XXI века. Основной корпус сборника, в который вошли стихи последних лет и избранные стихи из «Розовощекого павлина» подготовлен самим поэтом. Вторая часть, составленная по заметкам автора, - это в основном ранние стихи и экспромты, или, как называл их сам поэт, «трепливые стихи», но они придают творчеству Сергея Вольфа дополнительную окраску и подчеркивают трагизм его более поздних стихов. Предисловие Андрея Арьева.
Цена: 350 руб.
Ася Векслер - Что-нибудь на память
В восьмой книге Аси Векслер стихам и маленьким поэмам сопутствуют миниатюры к «Свитку Эстер» - у них один и тот же автор и общее время появления на свет: 2013-2022 годы.
Цена: 300 руб.
Вячеслав Вербин - Стихи
Вячеслав Вербин (Вячеслав Михайлович Дреер) – драматург, поэт, сценарист. Окончил Ленинградский государственный институт театра, музыки и кинематографии по специальности «театроведение». Работал заведующим литературной частью Ленинградского Малого театра оперы и балета, Ленинградской областной филармонии, заведующим редакционно-издательским отделом Ленинградского областного управления культуры, преподавал в Ленинградском государственном институте культуры и Музыкальном училище при Ленинградской государственной консерватории. Автор многочисленных пьес, кино-и телесценариев, либретто для опер и оперетт, произведений для детей, песен для театральных постановок и кинофильмов.
Цена: 500 руб.
Калле Каспер - Да, я люблю, но не людей
В издательстве журнала «Звезда» вышел третий сборник стихов эстонского поэта Калле Каспера «Да, я люблю, но не людей» в переводе Алексея Пурина. Ранее в нашем издательстве выходили книги Каспера «Песни Орфея» (2018) и «Ночь – мой божественный анклав» (2019). Сотрудничество двух авторов из недружественных стран показывает, что поэзия хоть и не начинает, но всегда выигрывает у политики.
Цена: 150 руб.
Лев Друскин - У неба на виду
Жизнь и творчество Льва Друскина (1921-1990), одного из наиболее значительных поэтов второй половины ХХ века, неразрывно связанные с его родным городом, стали органически необходимым звеном между поэтами Серебряного века и новым поколением питерских поэтов шестидесятых годов. Унаследовав от Маршака (своего первого учителя) и дружившей с ним Анны Андреевны Ахматовой привязанность к традиционной силлабо-тонической русской поэзии, он, по существу, является предтечей ленинградской школы поэтов, с которой связаны имена Иосифа Бродского, Александра Кушнера и Виктора Сосноры.
Цена: 250 руб.
Арсений Березин - Старый барабанщик
А.Б. Березин – физик, сотрудник Физико-технического института им. А.Ф. Иоффе в 1952-1987 гг., занимался исследованиями в области физики плазмы по программе управляемого термоядерного синтеза. Занимал пост ученого секретаря Комиссии ФТИ по международным научным связям. Был представителем Союза советских физиков в Европейском физическом обществе, инициатором проведения конференции «Ядерная зима». В 1989-1991 гг. работал в Стэнфордском университете по проблеме конверсии военных технологий в гражданские.
Автор сборников рассказов «Пики-козыри (2007) и «Самоорганизация материи (2011), опубликованных издательством «Пушкинский фонд».
Цена: 250 руб.
Игорь Кузьмичев - Те, кого знал. Ленинградские силуэты
Литературный критик Игорь Сергеевич Кузьмичев – автор десятка книг, в их числе: «Писатель Арсеньев. Личность и книги», «Мечтатели и странники. Литературные портреты», «А.А. Ухтомский и В.А. Платонова. Эпистолярная хроника», «Жизнь Юрия Казакова. Документальное повествование». br> В новый сборник Игоря Кузьмичева включены статьи о ленинградских авторах, заявивших о себе во второй половине ХХ века, с которыми Игорь Кузьмичев сотрудничал и был хорошо знаком: об Олеге Базунове, Викторе Конецком, Андрее Битове, Викторе Голявкине, Александре Володине, Вадиме Шефнере, Александре Кушнере и Александре Панченко.
Цена: 300 руб.
 Где купить?
Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru

Почта России
ГЛАВНАЯ О ЖУРНАЛЕ КНИГИ БИБЛИОГРАФИЯ КУПИТЬ КОНТАКТЫ
© 2006-2026, ЗАО «Журнал „Звезда”». Все права защищены.
Использование материалов без разрешения редакции "Звезды" запрещено
Свидетельство о регистрации средства массовой информации
Роскомнадзора ПИ № ФС77-45485 от 22 июня 2011 г.