НАШИ ПУБЛИКАЦИИ

Надежда Корнилова

Царскосельские лебеди

Бывают в нашей жизни такие удивительные совпадения. С трудом веришь в их реальность. Осенью прошлого года, в преддверии 19 октября и следующей за ним четвертой годовщины со дня ухода моего друга и многолетней коллеги Надежды Корниловой, стала искать я в горе´ папок с нашими работами нужную мне справку. Занятие трудоемкое, и очередная папка, давно лишенная завязок, выскользнула из моих рук. На пол у кладовки в прихожей легли знакомые листы. На таких нарезанных из ленты для вычислительных машин голубых «простынях» с перфорацией по краям мы обычно писали в 1990-х годах. И еще на начало 2000-х этого запаса в нашем музее хватало с лихвой.

Собрав листы, я поняла, что передо мной уже почти забытая работа Нади «Царскосельские лебеди», написанная ровно четверть века назад. Видимо, досадуя на мою забывчивость, она уже своей волей выпорхнула белокрылой стаей из тесного, темного заточения. Устыдившись и приведя работу в порядок, я отправила обретших свободу птиц в разные стороны света — друзьям и знакомым. Один из них, также причастный к царскосельской теме, отозвался теплым приветствием: «Не беспокойтесь, Марина, стая долетела благополучно и уже свила гнездо в моем ноутбуке. Надеюсь, что там им будет уютно». В чем я и не сомневалась: он был среди тех людей, которые присутствовали в жизни Надежды Корниловой с 1990-х годов. Именно тогда мы с ней покинули родные стены ЦГИА Санкт-Петербурга, где провели два десятилетия, и стали работать в Музее истории Царского Села, филиале Музея истории Петербурга (ныне Историко-литературный музей города Пушкина). Но, в отличие от меня, связь Нади с этим городом была более тесной и началась еще до ее появления на свет. Семья Корниловых поселилась в Царском Селе на грани кардинальных перемен в его судьбе и смены исторического имени. Во время оккупации, в январе 1942 года, им удалось сначала выбраться из Пушкина, а потом дойти до Печор Псковских, где у древнего действующего Псково-Печерского монастыря довелось дожить до конца войны.

Родилась Надя в 1953-м в Гатчине, первые годы жизни провела в бывшей ганнибаловской Суйде. В Пушкин мама и бабушка смогли вернуться, когда ей исполнилось пять лет. Семейные предания и детские впечатления тех времен всегда питали ее воображение и искали выхода. Нашли — в сочинении стихов, что помимо врожденной предрасположенности вполне объяснимо и с чисто топографической точки зрения.

Более ста лет адреса Корниловых значились в царскосельской Софии, обрамленной со всех сторон обширными парками — Баболовским, Отдельным и Екатерининским. Два последних и стали ее «детской», местом произрастания ее души. Екатерининский парк, совершенно доступный тогда во все времена года, неизменно притягивал и был идеальным местом для каждодневных детских забав и игр. Вполне обитаемым являлся и Большой пруд, по глади которого так упоительно было прокатиться на лодочке. А сидеть за веслами стало одним из самых больших удовольствий. Там же, на пруду, в ранние детские годы она могла лицезреть и отдельных представителей некогда обширного и ставшего почти легендой царскосельского лебединого племени.

Удивительно, что уже в то время ею стала вполне осознанно восприниматься главная определяющая Екатерининского парка как вечного хранилища воспоминаний. Но тогда ими становились по преимуществу рассказы ее родных, проведших свою жизнь в совершенно другом, чем сейчас — после значительной реконструкции, парке, который в детстве и ранней юности довелось видеть и ей. Тенистый и загадочный в бывшей регулярной части, хотя и пострадавший в военное лихолетье, этот парк оставался неизменным почти со времен первых лицеистов. Именно таким знали его и все царскосельские поэты. Поэтому, видимо, там и оставался еще жив творческий дух иных времен, будивший поэтическую фантазию и подвигавший к творчеству. Но, как признавалась Надя позже, ее, погруженную в мир собственных рифм, чужие стихи мало интересовали. И лишь в последних классах школы и потом во время учебы на истфаке Ленинградского университета она обратилась к безбрежному миру поэзии, и эта страсть уже никогда ее не покидала.

Так уже во времена петербургские к ней и стала постепенно слетаться «царскосельская лебединая стая». Первым прибыл, будучи, однако, по выражению Николая Гумилева, «последним / Из царскосельских лебедей», Иннокентий Федорович Анненский. В фондах ЦГИА Санкт-Петербурга, где мы тогда трудились, сохранилось немало письменных свидетельств о деятельности этого вынужденного царскосела, для которого со временем маленький дворцовый город стал единственным отечеством. Но в ту легендарную для нас эпоху еще не осознавалось, что Анненский станет важнейшим для нее поэтом. А уж тем более трудно было представить, что через сорок лет мы вместе с Надей напишем книгу «Иннокентий Анненский в Царском Селе».

В 1970—1980-х годах, когда Надина мама Валентина Васильевна работала в Музее А. С. Пушкина, располагавшемся в Церковном корпусе Екатерининского дворца, Надя периодически водила экскурсии в Музее-Лицее. Они все были авторскими и писались по вдохновению. Тогда-то в ее «стаю» залетел и сам Александр Сергеевич, но не в том прежнем школьном наборе, а с такими стихами, как «В начале жизни школу помню я…». Но только после возвращения из Петербурга в родной город, когда перед ней открылись огромные возможности изучения его истории, в том числе и литературной, тема пушкинских сказок в преломлении пространства Царского разных эпох стала особой и помогла открыть немало чудес в знакомых с детства местах.

Бывшее Царское Село постепенно представало перед ней в совершенно ином обличии. Одновременно и племя поэтов, для которых лебеди были тотемным знаком, появилось в поле ее зрения. Они возникали один за другим и выстраивались для полета отнюдь не по старшинству. Сначала открытый в России в 1994 году Николай Оцуп. Затем Николай Карамзин и Василий Жуковский вновь вернули ее в век девятнадцатый.

«Стая» выросла и окрепла, когда ее взор вновь обратился к веку двадцатому. Появились работы о царскосельских периодах жизни Осипа Мандельштама, Анны Ахматовой, Василия Комаровского, Дмитрия Кленовского, Николая Недоброво, Михаила Кузмина и, наконец, Николая Гумилева. И вскоре в наших разговорах стала звучать эта тема — «Царскосельские лебеди». В ней она хотела, следуя за знаменитой строчкой Николая Гумилева из стихотворения «Памяти Анненского», предпринять попытку соединить историю самих лебедей — одного из символов Царского Села — с его же поэтами.

И тут явился тот самый «лебедь», можно сказать вожак «стаи», с которого все и началось. Это произошло внезапно, но совершенно логично и гармонично, как по мановению жезла самой судьбы. Мы подготовили авторскую пешеходную экскурсию «На Фонтанку к Державину». Там еще не было музея, он существовал лишь в проектах, и все пространство вокруг дома, в том числе и знаменитый Польский сад, было доступно и находилось в состоянии романтического запустения. Прогулки с заинтересованными слушателями в заповедный уголок на берегу Фонтанки, не тронутый и не приглаженный цивилизацией, решили дело.

Но знаковым «лебедем» в ее «стае» стал, конечно, Василий Жуковский. Ведь именно он, изобразив себя в виде белокрылого ветерана здешних вод, закрепил словосочетание «царскосельский лебедь» за тем благословенным местом, где прошли в Александровском дворце его лучшие годы в качестве наставника наследника русского престола. И именно ему благодарный воспитанник император Александр II воздвиг памятник в своем личном детском царстве-королевстве — на маленьком островке посередине Детского пруда. Там издавна, с конца XVIII века, лебеди высиживали птенцов в гнездах. А у Пушкина в сказке, написанной им в любимом Царском, царевна Лебедь там же творила свои чудеса и научала жизни юного Гвидона.

В 2000 году Надежда Корнилова, вдохновленная образом «Державина-лебедя» из переложенного им стихотворения Горация, написала текст, который и предлагается сейчас вниманию читателей, — об этом удивительном, уникальном явлении в мировой культуре, где поэты всех эпох русской словесности сошлись в одном пространстве, чтобы остаться навсегда стаей прекрасных белоснежных птиц

Марина Мощеникова

Грежу о белых исчезнувших птицах…

А. Блок

Одна из чарующих примет ушедшего Царского Села — плавающие на прудах лебеди. Эти гордые и красивые птицы, величественные и грациозные, пришлись под стать императорской резиденции с ее несравненными садами и «великолепными чертогами». Словно музыка, застывшая в строениях, и пластика, закованная в статуях, оживали они вдруг на глади царскосельских вод. Их любили императоры, ими любовались горожане, они вдохновляли поэтов. «…О, туда, туда, / По древней Подкапризовой дороге, / Где лебеди и мертвая вода», — звала Анна Ахматова. «Здесь пристань белая, где Александр Первый, / Мечтая странником исчезнуть от людей, / Перчатки надевал и кликал лебедей, / Им хлеба белого разбрасывая крошки», — писал Василий Комаровский.

И юного гения, чье имя ныне носит город Царское Село, муза впервые стала посещать «при кликах лебединых». И один лебедь из этой стаи тогда же, по легенде, определил его славный путь. Вот что писал еще при жизни А. С. Пушкина, в 1830 году, в своей статье «Царскосельский сад» Я. Сабуров: «Лебеди пользовались у всех народов особым почтением; им Греки и Римляне приписывали сверхъестественные свойства. Здешние не отстали вдохновением от почтенных предков своих; недавно один, завидев на берегу толпу лицейских учеников, отделился с криком и воплем, как будто объятый духом пророчества, от стаи плывшей по озеру, и трепещущий, безмолвный пал к ногам Пушкина».

Ныне на водоемах города Пушкина их уже не увидишь. Эти царственные птицы больше здесь не обитают, не гнездятся, не выводят своих птенцов. Только что и остались в память о них звучные топонимы: Лебяжьи острова, Лебединая (Лебяжья) аллея. Впрочем, второе название связано с их скульптурным «собратом» — фонтаном «Лебедь», установленном в начале XIX века в гроте из туфа поблизости от Большого Царскосельского дворца. Вода, льющаяся из его клюва, устремляется далее ступенчатым каскадом, отделяющим парк от города. Этого «лебедя» включила А. Ахматова в поэтический список своего царскосельского наследства.

О, кто бы мне тогда сказал,

Что я наследую все это:

Фелицу, лебедя, мосты

И все китайские затеи,

Дворца сквозные галереи

И липы дивной красоты.

Этот же лебедь нечаянно послужил причиной одного из ранних жестоких разочарований будущего поэта Всеволода Рождественского, испытанного им в детстве и насквозь пронизанного символикой как в контексте человеческой жизни вообще, так и в свете конкретных судеб, выпавших на долю его современников: «Я мечтал, что он когда-нибудь вырвется из пленившего его серого сырого грота и в ослепительном великолепии закроет распахнувшимися крыльями все вечернее небо». Но однажды на глазах мальчика сторож отвинтил и унес лебедя «на зимовку», обнажилось нутро того изваяния во всей его неприглядности. Оказалось, что «это только половина лебедя, что внутри он зияет металлической пустотой и, как две капли воды, похож на ржавую раковину под нашим кухонным краном. Я удалился смущенный, задумчивый. Никто из взрослых не понял моего горя, но я в этот вечер пережил многое: у меня отняли мечту, развинтили ее на составные части и обнаружили перед всем миром ее грязные сырые пустоты».

А в XIX веке не эта ли трогательная фигурка стала источником вдохновения для Александра Сергеевича Пушкина (в прямом и переносном смысле), воплотившимся в чудесной «Сказке о царе Салтане…»? Летом 1831 года, поселившись на даче Китаевой с юной женой, он создал это полное лукавых намеков произведение в шутливом литературном соревновании с Василием Андреевичем Жуковским. Там и явлена была миру его Царевна-Лебедь.

Часто бывавшая на даче Китаевой у Пушкиных фрейлина А. О. Россет вспоминала о том времени: «Я приезжала к одиннадцати часам, <…> и поднималась вместе с его женой в его кабинет… Он писал свои сказки… Возле него стояла банка варенья зеленого крыжовника и стакан самой холодной воды от „Лебедя“, это лучшая вода в Царском».

Красавица-жена обликом своим сама напоминала сказочную царевну и вполне могла послужить прообразом фантастической героини. С детских лет помним мы ее описание:

За морем царевна есть,

Что не можно глаз отвесть:

Днем свет божий затмевает,

Ночью землю освещает,

Месяц под косой блестит,

А во лбу звезда горит.

А сама-то величава,

Выступает, будто пава…

Эта «поэтическая характеристика» удивительным образом совпадает с «лебединой» статью Натальи Николаевны, описанной в воспоминаниях современников: «Ростом высокая, с баснословно тонкой тальей, при роскошно развитых плечах и груди, ее маленькая головка, как лилия на стебле, колыхалась и грациозно поворачивалась на тонкой шее»; «с осанкой богини, с прелестным лицом»; «молодая и очень красивая особа, тонкая, стройная, высокая, лицо Мадонны, чрезвычайно бледное, с кротким, застенчивым и меланхолическим выражением».

Один из наблюдавших за прогулками четы Пушкиных в парке отмечал, что они проходили «обыкновенно около озера» (где, мы помним, плавали лебеди). «Она бывала в белом платье, в круглой шляпе, и на плечах свитая по-тогдашнему красная шаль». На знаменитом портрете кисти Александра Брюллова Н. Н. Пушкина изображена с фероньеркой — украшением, которое подходит только к определенному типу лица и действительно напоминает горящую «во лбу» звезду.

Разумеется, образ волшебной царевны гораздо глубже и значительнее, нежели просто прекрасной девицы. Как пишет исследователь А. Л. Казин, «Встреча князя с Царевной Лебедью рисуется как встреча с самой Софией-Премудростью» — с каким-то высшим светом и высшим разумом, которые воплощаются в земную царевну для общего блага.

Вероятнее всего, этот образ — собирательный, сотворенный из многих составляющих. Но хочется отметить еще одного возможного реального прототипа, близкого героине по возложенной на него миссии. Белая лебедь в сказке обладает исключительной мудростью, она постоянно печется о юном Гвидоне, всячески помогает ему, как дитяти, утешает, оберегает и творит настоящие чудеса. Мудрая наставница и добрый талисман, исправляющий недочеты судьбы, она расстается со своей волшебной сущностью и переходит в земную ипостась, как только Гвидон с ее помощью преодолевает все напасти, становясь ему, повзрослевшему и возмужавшему, ровней. В то лето Пушкин много времени проводил с Жуковским, который был воспитателем наследника престола великого князя Александра Николаевича. С нашей точки зрения, педагогическая жилка в характере белой лебеди имеет общие черты с наставнической деятельностью Василия Андреевича Жуковского. По версии же исследователя В. Б. Милейко, в князе Гвидоне Пушкин изобразил будущего императора Александра II. Он «возрос» в том числе и на Детском острове, что находится посреди Детского пруда Собственного сада Александровского дворца. Но Пушкину, совершавшему с товарищами «набеги» на яблоневый сад, там находившийся, явно было известно, что во времена их первого лицейского выпуска на будущем Детском острове жили лебеди и «высиживали там в гнездах птенцов».

Изображение в стихах лебедей было присуще всем царскосельским поэтам.

Это — как своего рода признак принадлежности Царскому Селу. Хлопанье — «плеск крыльев», клекот, лебединые «клики» — звуковое оформление картин здешних мест, наряду с шумом «живых струй» водопадов, находим мы постоянно в их творениях.

Романтическая «Прогулка в Сарском Селе» Гаврилы Романовича Державина со своей Пленирой происходит «при гласе лебедей». Предлагая любезной подруге обозреть красоты природы, он обращает внимание и на «Плывущих птиц на луг. / И крыл их трепетанье».

Совсем в иной тональности звучит его стихотворение «Развалины», созданное после смерти Екатерины II. В нем Державиным впервые был заложен импульс «воспоминательности» (по Далю, воспоминатель — это тот, кто вспоминает сам и напоминает о чем-либо другим), надолго определивший подход к описанию Царского Села у последовавших за ним поэтов. Город — воспоминание, город — сожаление о том, что было некогда, а потом исчезло (и где-то в глубине души или на подсознании как будто бы и о том, что могло бы быть, но не случилось).

Окидывая скорбным взором осиротевший «остров Киприды» (то есть Царское Село), ностальгически перебирая в памяти картины прошедших дней, Державин не забывает и об этих тешивших императрицу крылатых достопримечательностях Царского Села:

На восклицающих смотрела

Поднявших крылья лебедей…

Один из таких лебедей, на которых взирала Екатерина Великая, оказался настоящим долгожителем и переплыл в новую эпоху. В XIX веке его называли «екатерининским лебедем»! О нем писал в своей статье 1830 года Я. Сабуров: «Лебеди имеют особенный приют на островах. Еще жив лебедь Екатерины: он до того одичал, что не только людей, даже птиц к себе не подпускает, и живет одиноким на маленьком островку». Об этом царскосельском реликте свидетельствовал очевидец — В. А. Жуковский: «Я сам видел в Царском Селе старого лебедя, который всегда был один, никогда не покидал своего уединенного пруда, и когда являлся в обществе молодых лебедей, то они поступали с ним весьма неучтиво».

Может быть, современникам Жуковского этот лебедь казался чуть ли не самой перевоплотившейся в него императрицей. Не поздний ли отголосок такого представления в строке из стихотворения И. Ф. Анненского: «Там стала лебедем Фелица»?

Запомнившийся Жуковскому дряхлеющий царскосельский лебедь, который «родился в славный век Екатерины» и теперь доживает свои дни в окружении «резвой молодежи», стал героем его последнего, созданного на чужбине, вдали от Царского Села, произведения. И как лебедь спел, «прощаясь с жизнью, гимн свой лебединый» (согласно античной легенде, перед смертью лебедь издает мелодические звуки), так и Жуковский завершил свой земной путь двойной «лебединой песнью»: его «лебединая песнь» — и «последняя песнь поэта», и стихотворение, созданное на эту тему.

Лебедь белогрудый, лебедь белокрылый,

Как же нелюдимо ты, отшельник хилый,

Здесь сидишь на лоне вод уединенных!

Спутников давнишних, прежней современных

Жизни, переживши, сетуя глубоко…

Лебедь — тотемный знак всего племени поэтов. Овеянный легендами и мифами, уходящими своими корнями в седую древность, образ лебедя, «царя пернатых» (по определению Пушкина) традиционно рождает массу сравнений и ассоциаций. Его повадки сродни самому поэтическому слову. Как сказано А. Майковым,

Мой милый, волен стих поэта,

Как лебедь дикий: лишь спугни,

И он взвился, и мощных крылий

Не удержать…

Фигура лебедя, точно живая аллегория, воплощает в себе и многие отвлеченные понятия: вдохновение, творчество, искусство; она символизирует самого поэта — творца. Недаром из скромного замысла Жуковского, которому хотелось просто написать картину лебедя в стихах, «вышел не простой лебедь».

Поэты-царскоселы часто называли лебедями самих себя или своих собратьев по перу. Так, в послании Антона Дельвига «Пушкину», написанном, как считал С. М. Бонди, в связи с чтением на экзамене «Воспоминаний в Царском Селе», образ «лебедь цветущей Авзонии» ассоциировался с самим Пушкиным.

«Царскосельские лебеди, — писал поэт Николай Авдеевич Оцуп, — это Жуковский, Пушкин, Карамзин, а потом Анненский, Гумилев, Ахматова». Этот перечень представителей славного «лебединого племени» поэтов Царского Села, конечно же, неполон, да Оцуп и не ставил перед собой такой задачи. Он лишь бегло обозначил самые яркие имена. Однако хочется отметить, что родоначальником царскосельской «лебединой стаи», безусловно, является Г. Р. Державин. Судьба не раз сводила его с Царским Селом: он приезжал сюда на приемы вместе с П. А. Румянцевым и Г. А. Потемкиным; в год смерти последнего стал личным статс-секретарем Екатерины II и имел свой рабочий кабинет в Большом Царскосельском дворце; на посту государственного казначея слал за своей подписью распоряжения на Царскосельскую бумажную мельницу; успел на склоне лет благословить юного Пушкина в стенах Царскосельского лицея; запечатлел в стихах облик екатерининских царскосельских садов…

В 1805 году он переводит, а скорее «пересаживает» на отечественную почву, оду Горация «К Меценату». («Державин есть наш Гораций — это известно», — писали о нем в журнале «Северный вестник».) В этом стихотворении под названием «Лебедь» он пропоет настоящий гимн во славу двойного (и по душе и по творчеству) бессмертия поэта, а сам поэт, «в двояком образе нетленный», выступит у него как олицетворение безмерной, безграничной, бесконечной жизни. Перешагнув пределы бренного существования, «любимец муз» превращается у Державина в парящего над землей лебедя. Таким образом, вопреки традиционному толкованию, его «лебединая песня» («с небес раздамся в голосах») — вовсе не последнее предсмертное «прости», а, напротив, начало нового и теперь уже вечного полета над миром. Семнадцатью годами раньше Державин завершил свои вирши «На смерть графини Румянцевой» дерзким и совершенно бесспорным в этой дерзости заявлением (за ним как-то сразу признали право так сказать):

Меня ж ничто вредить не может,

Я злобу твердостью сотру;

Врагов моих червь кости сгложет,

А я пиит — и не умру.

А что же дальше? И вот, словно бы в продолжение этих слов, выплывает из-под пера Державина зачин его «Лебедя»:

Необычайным я пареньем

От тленна мира отделюсь,

С душой бессмертною и пеньем,

Как лебедь, в воздух поднимусь.

Поэт отрывается от земли еще только подобно лебедю («как лебедь»), но вскоре буквально на глазах читателя совершается метаморфоза — сам превращается в эту птицу:

И се уж кожа, зрю, перната

Вкруг стан обтягивает мой;

Пух на груди, спина крылата,

Лебяжьей лоснюсь белизной.

Символ сливается с образом, растворяется в нем, становится с ним единым и неразрывным целым. И в дальнейшем царскосельские поэты (без сравнительного союза «как») именовали себя или литературных коллег лебедями по традиции, заложенной Г. Р. Державиным. Но, в отличие от него, не в состоянии посмертного (бессмертного) полета, а в земном существовании.

Правда, когда Жуковский создает «стихотворную биографию» (так он сам определил жанр своего произведения) царскосельского лебедя, не скрывая, что в ней можно найти «ту старческую хилость ее автора, какой страдал описанный им лебедь», он рассказывает о нем в третьем лице. Но Петр Вяземский в отклике на стихотворение друга обращается к нему напрямую: «Ах ты, мой старый лебедь, пращур лебединый…»

Целая вереница поэтов-лебедей приплыла к нам из эпохи «серебряного века». «…Был Иннокентий Анненский последним / Из царскосельских лебедей», — написал Николай Гумилев в своем стихотворении, посвященном памяти Учителя (и по учебе и «по музе»). Самого Гумилева Анна Ахматова также причислила к той «лебединой стае»:

Только, ставши лебедем надменным,

Изменился серый лебеденок.

Это о нем и об их первой встрече в Царском Селе. О самой себе она скажет, обращаясь к своему другу Николаю Владимировичу Недоброво, который переехал в этот город, чтобы быть поближе к Анне Андреевне:

Серой белкой прыгну на ольху,

Ласочкой пугливой пробегу,

Лебедью тебя я буду звать…

И его же несостоявшееся возвращение через двадцать лет, в 1936 году, она горестно соединит с появлением лебедя:

Не прислал ли лебедя за мною,

Или лодку, или черный плот?

Он в шестнадцатом году весною

Обещал, что скоро сам придет.

А в 1917 году, в эпоху смуты, приехав в Царское Село со свекровью Анной Ивановной Гумилевой, для того чтобы на чердаке их бывшего дома на Малой улице найти старые письма, Анна Ахматова обратится к своим друзьям — царскосельским поэтам-лебедям.

И вот одна осталась я

Считать пустые дни.

О вольные мои друзья,

О лебеди мои!

И песней я не скличу вас,

Слезами не верну,

Но вечером в печальный час

В молитве помяну.

Настигнут смертною стрелой,

Один из вас упал,

И черным вороном другой,

Меня целуя, стал.

Но так бывает: раз в году,

Когда растает лед,

В Екатерининском саду

Стою у чистых вод

И слышу плеск широких крыл

Над гладью голубой.

Не знаю, кто окно раскрыл

В темнице гробовой.

После похорон Блока на Смоленском кладбище, день которых совпал с праздником Смоленской иконы Божьей Матери, она же написала в августе 1921 года, возвращаясь в Царское, в лечебницу Свято-Троицкой общины сестер милосердия:

Принесли мы Смоленской Заступнице,

Принесли Пресвятой Богородице

На руках во гробе серебряном

Наше солнце, в муках погасшее, —

Александра, лебедя чистого.

В стихах Сергея Городецкого, своеобразном отклике на смерть Блока, есть такие строки:

И ранит небо грудь лебяжью,

Закатами кровавит дали.

И для самого Александра Блока белоснежные птицы были главной меткой Царского. В своем письме 1908 года о посещении этого города он отметил «сияющие воды» и царскосельских лебедей. В стихах цикла «На поле Куликовом», которые, по мысли Эриха Голлербаха, зародились на окраине императорской резиденции — в селе Большом Кузьмине, где жил поэт на даче Евгения Иванова, присутствует эта голосовая перекличка: криков донских лебедей с царскосельскими.

Возникает своеобразное озвучивание стихотворного, тяготеющего к живописному произведению полотна, несущего в себе огромную смысловую нагрузку. Лебеди символизируют неразрывную связь времен, присутствие в настоящем и прошлого и будущего.

За Непрядвой лебеди кричали,

        И опять, опять они кричат…

Лебединые крики звучали и перед началом сражения.

Перед Доном темным и зловещим,

        Средь ночных полей,

Слышал я твой голос сердцем вещим

        В криках лебедей.

И после сражения, в преддверии новых битв.

Но узнаю тебя, начало

Высоких и мятежных дней!

Над вражьим станом, как бывало,

И плеск, и трубы лебедей.

Образ лебедя по преимуществу ассоциировался у поэтов-царскоселов с белым опереньем. У Анненского: «Облака, мои лебеди нежные». У Гумилева это «белые птицы» — «гордые лебеди древних сказаний», выходящие на белые ступени. Державин изобразил себя белым лебедем: «Лебяжьей лоснюсь белизной». У Жуковского его пернатый альтер эго — «лебедь белогрудый, лебедь белокрылый».

Но были в Царском Селе и черные лебеди, привезенные из Австрии. Место их обитания определил рядом с любимой скамейкой Иннокентия Анненского в Екатерининском парке, у отдаленного берега «темного пруда» (Верхнего пруда) еще один царскосел — Николай Пунин: «Два черных лебедя рассекают темные, сонные воды и роют алыми клювами дно, поросшее травой. <…> …они уносят с собой обиду своего невоплощенного полета, мечту или отчаяние своих сердец…» Необычные для Царского Села птицы нашли свое место в стихах поэта Василия Комаровского, трепетная и хрупкая душа которого томилась в неволе недуга и обрекала его на постоянные мучения. От уединенного берега Верхнего пруда эти черные лебеди переместились на остров на Большом пруду. И поэт с тяжелым сердцем смотрит на их сборище с самой своей любимой точки обзора — Гранитной террасы Руска.

Где лики медные Тиверия и Суллы

Напоминают мне угрюмые разгулы,

С последним запахом последней резеды

Осенний тяжкий дым вошел во все сады,

Повсюду замутил золоченные блики.

И черных лебедей испуганные крики

У серых берегов открыли тонкий лед

Над дрожью новою темнолиловых вод.

Гляжу: на острове по середине пруда

Седые гарпии слетелись отовсюду

И машут крыльями. Уйти, покуда мочь?

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И тяготит меня сиреневая ночь.

Друг Комаровского, тоже ставший царскоселом Сергей Маковский, писал об этом стихотворении: «Очень характерно здесь это незаконное „покуда мочь“ (вместо можно) и целая строка многоточием… Поэт захотел словами выразить невыразимое. Эти гарпии, баснословные когтистые орлы-кровопийцы, еще страшнее, оттого что в них преобразились царскосельские черные лебеди, машущие крыльями, — они вылетели из сердца поэта, вспомнившего свое безумие…»

Стихотворение Комаровского было написано в 1912 году, за два года до прозвучавшего в Сараево выстрела — первого залпа Великой войны. И Василий Комаровский, в своей мрачной поэтической фантазии приоткрывший дверь в «некалендарный» двадцатый век, стал его первой жертвой.

Говоря вслед за Гумилевым об Иннокентии Анненском как о «последнем из царскосельских лебедей», хочется добавить: «Из XIX века». Ведь и сам автор этих строк, и Анна Ахматова, и Василий Комаровский, и Николай Оцуп не менее достойны звания «поэтов-лебедей». И именно они достигли этой грани — 1914 года, по-настоящему разделившей два века.

В благородном облике лебедя всегда присутствует какая-то печаль. Судьбы поэтов слишком часто складываются трагически. Но великий жизнелюбец Г. Р. Державин наперекор всем превратностям жизни и неизбежности смерти преподнес самому себе и всем идущим следом за ним поэтам дивный дар: навсегда остаться плывущим в поднебесье лебедем:

Необычайным я пареньем

От тленна мира отделюсь…

2000

Публикация Марины Мощениковой