НАШИ ПУБЛИКАЦИИ

ВЕРА АРЕНС

Эскиз. Душа. Майя

Уж распустилась жимолость в саду,

Сирень кистями украшает скверы,

Но странно мне, что имя Веры

С моею жизнью не в ладу…

Вера Аренс. 14 сентября 192… года

О Вере Евгеньевне Аренс еще недавно писали только как об основательно забытом литераторе 1910‑х — 1920‑х годов. И вспоминали о ней либо в связи с тем, что она входила в круг царскосельских поэтов — наряду с Анной Ахматовой, Николаем Гумилевым, Всеволодом Рождественским, Василием Комаровским — или как о переводчике, связанном с Максимом Горьким и издательством «Всемирная литература», где она переводила стихотворения Генриха Гейне под руководством Александра Блока. Но за последние десять-пятнадцать лет появилось немало публикаций, ей посвященных, а в сентябре 2023 года в Фонтанном Доме прошел юбилейный вечер к 140‑летию со дня рождения Веры Аренс. На этом вечере известные филологи, искусствоведы, поэты, исследователи рассказывали о ней и ее творчестве, показывали уникальные материалы из домашних архивов двух семейств — Аренс и Пуниных — и говорили о давно назревшей необходимости выпустить книгу Веры Евгеньевны (при жизни отдельного издания своих стихов она так и не дождалась).

Вера Евгеньевна Аренс (в замужестве Гаккель; 1883—1962) — поэт, переводчик. Переводила стихи и прозу с немецкого, французского, английского, латышского, финского, украинского и грузинского языков. Оригинальные стихотворения печатались в «Вестнике Европы», «Новом журнале для всех», «Современной летописи», «Солнце России», «Современнике» и др. Посмертные публикации: «Царское Село в поэзии: Антология» (СПб., 1999), «Сто одна поэтесса Серебряного века» (СПб., 2000), «Золотой Лабиринт: Царскосельские стихи, отобранные Андреем Арьевым» (СПб., 2025) и др.

Родилась Вера Аренс в семье генерала флота, ординарного профессора Николаевской морской академии Евгения Ивановича Аренса (1856—1931). Место рождения — деревня Людково Новозыбковского уезда Черниговской губернии (ныне Брянская область). Училась в частных школах, одна из них — Царскосельская гимназия Е. С. Левицкой. В 1900 году окончила Санкт-Петербургский Александровский институт.

До 1913 года, пока семья не переехала в Петербург, Аренсы жили в служебной квартире Евгения Ивановича, располагавшейся в здании царскосельского Адмиралтейства в Екатерининском парке. Вместе со своими сестрами Анной, Зоей и младшим братом Львом^[1] Вера организовала в этом доме «Салон наук и искусств». Здесь собиралась творческая молодежь — поэты, музыканты, художники; устраивались концерты, праздники и маскарады. Среди посетителей «Салона» были и те, кто в недалеком будущем стали весьма известными: музыкант-виртуоз и композитор Владимир Дешевов; филолог и переводчик Евгений Полетаев; Николай Пунин, выдающийся искусствовед и исследователь русского авангарда, написавший вместе с Полетаевым книгу «Против цивилизации» (Пб., 1918) (сестер Аренс Николай Николаевич называл «принцессами духа», а их брата — «маленьким принцем»); поэт и граф Василий Комаровский, по определению Николая Гумилева, «русский Анри де Ренье».

С Верой Аренс Гумилев был знаком давно. Еще в 1906 году он подарил ей свою книгу «Путь конквистадоров», сопроводив ее инскриптом:

Микель-Анджело, великий скульптор,

Чистые линии лба изваял;

Светлый ласкающий пламенный взор

Сам Рафаэль в минуты восторга писал.

Даже улыбку, что нету нежнее,

Перл между перлов и чудо чудес,

Создал веселый властитель Кипреи

Феб златокудрый, возничий небес.

А еще через год Николай Степанович написал Вере, что посвятил ей стихотворение «Сады души». В 1912 году она записала в дневнике: «Размышляя о том, что хотелось бы остаться жить в памяти людей после смерти<,> и, отчаявшись оставить большой исчерпывающий портрет (картину), хочу, чтобы на могильном камне были вырезаны слова Н. Гумилева о моей красоте».

«Роману» между ними не суждено было состояться. То есть роман был, но только… эпистолярный. В 1908‑м Гумилев неоднократно писал Аренс — то из Турции, то из Египта, предлагал совместную поездку в Грецию. Но в том же самом году, незадолго до своей первой поездки в Африку, он писал и Анне Горенко (Ахматовой), в очередной раз предлагая руку и сердце и получая очередной отказ.

Впрочем, всё закончилось закономерным образом. Через два года Гумилев и Ахматова обвенчались. В 1912‑м Вера вышла замуж за своего кузена Владимира Андреевича Гаккеля. С Анной Андреевной она до конца своих дней сохраняла приятельские отношения. А в 1933 году поэты обменялись стихотворными «подарками». Ахматова вписала в альбом Веры Аренс знаменитое стихотворение «Муза» («Когда я ночью жду ее прихода…»). Аренс ответила ей «стихотворным экспромтом»:

На перекрестке огненных дорог,

Вторично встретясь, мы остановились…

Не прозвучал еще призывный рог,

Сандалии еще не износились.

И даль вилась, и месяц, словно друг,

Глядел на странниц нежно и лукаво,

Над Вами меркнул, но светился круг

Сияньем, что зовется славой.

Еще через 12 лет — запись в дневнике В. Е. Аренс: «29 мая 1945. Вчера была у Ахматовой. Специально для того, чтобы показать ей материалы о Н. Г. (Н. С. Гумилеве. — А. М.). Встреча была интересной (два хищника с двух сторон ручья, увидевших в воде отражения потустороннего и ощетинившихся в меру).

По существу потом, а важнее, что будь Ахматова простой испанской табачницей (девушк<ой> с фабрики), она бы ловко дралась и царапала соперниц, хорошо бы носила свою желтую шаль и нервно откусывала бы стебли роз (или что там полагается) в ожидании своего контрабандиста.

Ну что же <,> эта нервная сила, властность и сдерживаемая злость пленяют не меньше, чем ее ум, образование, культура и стихи.

Но в стихах она покорная, покинутая, печальная.

В жизни — сейчас покорившая, отнявшая, победившая, но остановившаяся».^[2]

В 1921 году, когда был расстрелян Гумилев, Вера написала стихи, посвященные его памяти:

Где только маятник хозяин,

Мне жутко в этой тишине

Болот стоячих, как во сне,

Где только слышно, что нельзя им.

Как лошадь взнузданная в пене

На поводу моя любовь,

Ей остудить бы надо кровь,

Чтоб попривыкла к перемене.

Вот полуночная сова

Леса печальным криком будит,

И злые вести сердце студят.

Я слышу вещие слова.

Да, ветра вольного полет

Болото высушит не скоро.

Чем жить, что думать в эту пору,

Смотря в тринадцатый пролет.

И мудрость будто в пустоте

Свой такт по нотам отбивает,

Поэт сегодня умирает,

Грохочут громы в высоте.

Где только маятник хозяин,

Мне жутко в этой тишине

Болот стоячих, как во сне,

Где только слышно, что нельзя им.

                                   (Среда, I февр.1922)^[3]

Начиная с 1911 года Вера Евгеньевна публиковала стихотворения и переводы в различных изданиях: «Игрушечка», «Современник», «Вестник Европы», «Солнце России», «Вершины», «Летопись», «Пламя», «Аргус», «Красная панорама», «Свободный журнал», «Русская мысль», «Ленинград», «Резец», «Вокруг света» и др.

Приняла она участие и в сборнике, который публиковался во время Первой мировой войны. Наряду со стихами Ф. Сологуба, А. Блока, А. Ахматовой, И. Бунина, З. Гиппиус, В. Пяста, Б. Садовского, П. Потемкина, А. Тинякова, прозой А. Куприна, А. Ремизова, Тэффи и произведениями других известных поэтов и писателей, в этот сборник было включено стихотворение В. Аренс «Фонтанка»:

Вечереет… И в Фонтанке

Отраженные огни,

Как лукавые приманки,

Соблазняют нас они.

Под мостом тягучей лентой

Тихо плещется река,

Огоньки, как позументы,

И маня́т издалека.

Не Венеция, я знаю,

Эта серая вода,

Но тоской по ней сгораю,

Полюбила навсегда.

И усталыми глазами

Провожаю здесь в тиши

Нагруженные дровами

Тупоносые баржи…^[4]

В 1915 году М. Горький, которому Аренс прислала «пакет стихов», откликнулся большим письмом. В нем он давал разбор присланных текстов, особо отметив стихотворение «Послушница» («Вот это — чудесно и это — Ваше, если позволите сказать»), сообщал, что издавать отдельный поэтический сборник считает преждевременным. Далее, обращаясь к ней, Алексей Максимович писал: «Отнюдь не отрицая несомненного дарования Вашего, я нахожу, что оно еще не нашло для себя ни форм, ни направления; иными словами, Вы не нашли себя, свою личность. Лицо Вашей души не ясно, лишь порою в некоторых стихотворениях светится нечто, выгодно отличающее Вас от других <…> стихотворцев».^[5] Прочитав отзыв Горького, Вера в ответном послании не только благодарила писателя «за внимательное отношение к стихам», но и полемизировала с ним: «Согласна с Вами относительно преобладания вообще в современной жизни литературного „дендизма“, поэзии „от ума“, „от моды“, я всё же относительно себя с чистым сердцем могу сказать, что всегда стремилась к простоте, искренности и выражению глубины чувства. <…> Пессимизм в моих стихах не „от моды“, а искренний просто результат моих душевных и физических страданий. Однако я не закрываю сердце для радости жизни, только не нахожу еще достаточно ярких слов для ее выражения».^[6] Начало было положено. Писатель «заметил и благословил» Веру Евгеньевну. В 1916—1917 годах ее стихи регулярно появлялись на страницах горьковской «Летописи».

В 1918‑м Горький вместе с писателем Александром Тихоновым (Серебровым) привлек Веру Аренс к сотрудничеству с издательством «Всемирная литература». Она переводила произведения Виктора Гюго, Эмиля Золя; в 1919 году занималась переводами стихов Генриха Гейне (они были опубликованы в издательстве «Академия» в 1931 году). Редактором этих переводов был Александр Блок.^[7]

Трудилась Вера Евгеньевна для «Всемирной литературы» до 1923 года. Большая часть переводов так и не увидела свет. Среди них — рассказ Вильгельма Раабе «Черная галера» и три повести Франсиса Жамма: «Альмаида д’Этремон», «Клара д’Эльбез» и «Анисовое яблочко».

Ее переводы вошли также в «Сборник финляндской литературы» и «Сборник латышской литературы».^[8] Переводила она и грузинских поэтов-романтиков^[9], стихи и прозу мировых классиков — Бодлера, Бальзака, Дидро, Лессинга, Мериме. В 1927 году отдельным изданием вышла переведенная В. Аренс книга рассказов менее известного в наши дни Жозефа-Анри Рони-старшего «После кораблекрушения».

Многие переводы Веры Аренс остались неопубликованными. Подготовленные ею в 1917‑м и 1921 годах сборники оригинальных стихотворений тоже не были изданы. В 1930‑е ее поэзия в журналах и альманахах уже не появлялась. Печатались только переводы, и то весьма редко и скудно.

«В 1910‑е — 1920‑е гг., — как пишет Яков Слепков, сотрудник Отдела рукописей Российской национальной библиотеки, — Аренс была активным участником литературной жизни Петербурга—Петрограда—Ленинграда, посещала „Подвал Бродячей собаки“, Э. Ф. Голлербах пригласил ее к участию в поэтической антологии „Царское Село в русской поэзии“, она принимала участие в деятельности Вольной философской организации, была действительным членом Дома литераторов и членом секции переводчиков при Ленинградском отделении Всероссийского союза писателей».^[10]

Вера Евгеньевна входила в петроградский Союз поэтов. В 1920 году выступала на вечерах Союза вместе с О. Мандельштамом, Н. Гумилевым, М. Кузминым, Г. Ивановым, В. Пястом, А. Радловой и другими известными поэтами.

В 1930‑х она работала в Эрмитаже (отдел гравюр), печаталась в журнале «Еж», посещала «Студию французского перевода» (руководил ею замечательный переводчик А. А. Смирнов), переводила Мопассана, Мольера и Вилье де Лиль-Адана.

Всю блокаду, все 900 дней, Вера Евгеньевна прожила в Ленинграде. В 1942‑м от голода скончался ее муж инженер В. А. Гаккель^[11], позднее — племянники Игорь и Юрий^[12], в эвакуации умерла сестра Анна, которую в семье называли Галей. Сама она ушла из жизни 3 июня 1962 года и похоронена в Ленинграде на кладбище Памяти жертв 9 января.

Вероятно, в ближайшем будущем увидит свет первая книга Веры Аренс, в которую планируется включить ее стихотворения, переводы поэзии, воспоминания и фрагменты писем и дневников. Намечается и отдельный том ее прозаических переводов. Что же касается оригинальной прозы, то она никогда прежде не публиковалась. Три рассказа, хранящиеся в домашнем архиве Е. Л. Аренса^[13], племянника Веры Евгеньевны, печатаются впервые по рукописным текстам, которыми открывается ее так называемый «Бывший дневник», включающий несколько прозаических набросков и большой корпус стихотворений.

Рассказ «Эскиз» посвящен трем спутницам: «двум будущим певицам» и «молодой, интересной и талантливой художнице». Про «двух певиц» нам пока ничего не известно. Но о третьей спутнице можно сказать со всей определенностью: это близкая знакомая Веры — Александра Александровна Экстер (урожденная Григорович; 1882—1949) — живописец, театральный художник; одна из «амазонок авангарда». Она принимала участие в наиболее значительных выставках авангардного искусства в России, Франции и Италии; жила в различных городах России, много путешествовала по Европе. Родилась в Киеве, умерла в Париже.

В феврале 1911 года Вера Евгеньевна вспоминает:

«(Александра Экстер)

…жизнь кажется нескончаемой пошлостью, уродством и печалью; я вспоминаю Асю и на несколько минут красивые картины заслоняют от меня будничную суету и пустоту жизни. Я вспоминаю нераздельно о ней и ту обстановку, в которой с ней познакомилась.

Швейцарские горы, Женевское озеро, поля нарциссов, огненные<,> золотые закаты — какая рамка! И в ней Ася <…> с белыми изящными ручками и чарующей улыбкой.

Потом ее картины, ее слова и жесты! Всё хорошо, всё привлекает. С ней связано столько хороших минут, столько порывов и вдохновений. Но иногда у меня возникает мысль, сумела <…> бы она быть такой, не имея больших денег? Я думаю, что это зависит больше от натуры, а ее натура увлекающаяся и дающая много другим. Правда<,> у нее нет любви в жизни, правда, она много работает порывами, вспышками, но она работает и живет. А я, несмотря на любовь, только жажду жизни, только мечтаю о работе, о счастье, о какой-нибудь деятельности. Неужели я ничего не смогу сделать?»

И вот через три года, в 1914‑м, в дневнике Веры появляется такая короткая запись:

«Я всю свою жизнь построила на любви. О, какой это ненадежный фундамент!»

Арсен Мирзаев

ЭСКИЗ

Посвящается трем спутницам

В жаркий полдень мы ехали веселой компанией смотреть знаменитые поля нарциссов. Небо было почти безоблачно, кругом зеленели деревья и травка, усеянная яркими пятнами полевых маков, лиловых колокольчиков и белых ромашек с золотисто-желтыми серединками.

Нас было четверо: молодая<,> интересная и талантливая художница, две будущие певицы и я <–> начинающая писательница и неисправимая мечтательница.

Несмотря на жару, разговор был и интересный и стремился вперед, как широкая витая лента нашей дороги, исчезающей вдали за поворотом.

Я больше молчала и слушала. В то же время, как почти всегда около моего уха носилась мелодия безбрежная и едва уловимая, готовая при малейшем толчке извне, то есть при всяком ярком впечатлении, перейти в экстаз творчества, и мелодия стала бы переходить в слова, а слова в мерную музыку стихов, изливающих мой экстаз мысли и чувства.

Теперь мы проезжали мимо отелей и вилл. Мой взор скользил по причудливым линиям домов и по клумбам ярких и нежных тонов.

Вдруг мои мысли остановились на дорожке, опускавшейся к шоссе и обсаженной лиловыми ирисами. Один цветок особенно приковал мое внимание; был ли он стройнее других или лепестки его нежнее и <более> похожи на бархат, но я не могла оторвать своих глаз от него. И мне захотелось его сорвать. Захотелось страстно. И я не сводила с него любующегося взора. И проводила его глазами до последнего поворота, пока он не исчез из виду. Но сорвать его не решилась. Не посмела или что-то другое удержало, но цветок остался среди других ирисов.

Но в душе моей было неспокойно. Я жалела, безумно жалела, что не сорвала его, что не держу его в своих руках, не смотрю близко, близко, не любуюсь бархатом его лепестков и гаммой лиловых тонов.

Но возвращаться из-за цветка? Да и мы должны были поехать обратно тою же дорогой. И я понемногу успокоилась.

Дорога шла в гору, видна была вершина Rochers de Naye еще в снегу, по обеим сторонам дороги шли леса; проезжали мимо горных ручьев, а впереди ждали нас белоснежные поля нарциссов.

Наконец вот и они. Белые, <нрзб.>, по форме, звездочки с нежно атласными блестящими лепестками и опьяняющим запахом, покрывали они целые склоны<,> и казалось, что это выпал чистый снег крупными, нежными хлопьями и не успел растаять под этим ослепительно ярким солнцем. На серебристом стебельке с такими же листьями, стояли цветы стройно и чуть-чуть шевелясь, когда какая-нибудь жадная человеческая рука рвала их горстями.

Мы вошли в эти поля, и я только помню, что впивала этот сильный аромат, неутомимо рвала цветок за цветком и складывала все в огромный сноп к ногам художницы, усевшейся писать эти поля белых опьяняющих цветов. Мне все было мало, голова кружилась от аромата, руки устали срывать крупные стебли, но я не могла остановиться.

Это была такая гипнотизирующая красота, так хотелось хоть часть этого безбрежного поля перенести в свою комнатку.

Когда я обессилела совсем, то села около своего драгоценного снопа и стала смотреть кругом, чтобы запечатлеть, может быть, навсегда эту белоснежную ширь. Около меня сидела художница, бросившая свои эскизы и вдыхавшая запах большого букета, лежавшего у нее на коленях; одна спутница рвала еще цветы, а другая улеглась в нарциссах, смотрела на них и вдыхала их запах. Может быть, она была самая мудрая, а может быть, только бесстрастная.

Утомленные, мы поднялись и пошли к маленькому кафе, чтобы на открытой террасе подкрепить свои силы.

Картина менялась совершенно. Солнца уже не было видно, все небо задернулось хмурыми грозовыми тучами, воздух был весь наэлектризован и сильнее пахли нарциссы.

Наша компания уселась уютно за маленький столик, и чувствовалось более близости между ее членами, чем в начале поездки.

Было так красиво теперь, и мы ждали грозы величественной, яркой и освежающей природу, а иногда и жизнь.

Но она еще не приходила. И собрались ехать, чтобы встретить ее, может быть, в пути.

В открытое ландо сели четыре женщины, любящие красоту и жизнь, и на их колени легли огромные снопы душистых белых нарциссов.

Уже беседа не лилась весело и беззаботно, как в ожидании счастья. Лица стали задумчивые, глубже и ярче горели глаза, и легкая истома пережитого экстаза мешала говорить и двигаться.

Тучи, тяжелые грозовые тучи ползли и все больше закрывали небо. Но перед нами было светлей и <мечты> больше простора.

Движение и легкое покачивание экипажа убаюкивало меня<,> и точно какое-то сновидение носилось перед глазами пережитое, а запах сорванных нарциссов, лежащих на коленях, дополнял его.

Быстро спускались мы по дороге. Уже снова показались дома и виллы с их садами. Вот клумбы роз, вот поля пурпурного мака, а вот и дорожка, обсаженная ирисами.

Мое сердце екнуло и замерло, а глаза впились в эту полоску лиловых стройных цветов, а вот и он, тот самый, от которого я не могла оторвать глаз… Но почему он согнулся?

Мы подъехали ближе, и я чуть не вскрикнула. Мой ирис, эта прелестная бархатная лиловая головка, с верхними лепестками, похожими на крылья мотылька, был сломан и висел на своем стебельке, едва держась за какую-то невидимую частицу зеленого покрова. Прелестный по-прежнему, но осужденный на немедленную гибель. Я опять не могла оторвать от него глаз, но, точно прикованная, не посмела встать и взять его себе.

Почему? Не знаю! Только глубокая грусть закралась в мое сердце, и до самого дома я не могла больше забыться.

Что же случилось с грациозным лиловым ирисом?

Неужели сила моего желания была так велика, что сломила его?

Я никогда его не забуду.

А вечером, когда я засыпала, мне мерещились всюду нарциссы, и легкий ветерок доносил из открытой двери балкона аромат белых сорванных цветов.

<1909—1910>

ДУША

Посвящается сестре Зое

«Что такое душа?» — спросила своего жениха невеста, глядя на него лучистыми синими глазами.

«Это мир, освещенный твоим появлением», — ответил он, не задумываясь.

«Что такое душа?» — спросили поэта.

«Душа — это божественное вдохновение, дар муз», — сказал он.

«Я знаю, что такое душа, — ответила молодая мать, с улыбкой наклоняясь над колыбелькой сына. — Это ясный взор моего сына».

«Душа — это выдумки богословов», — сказал ученый в темных очках, поднимая на минуту голову от толстых, запыленных фолиантов.

«Душа — сказка жизни, красота, любовь и цветы», — пропел соловей весной.

Только ты молчала долго и задумчиво, и я все ждал ответа на мой вопрос.

«Душа — это бездна отчаяния, страдания, жгучие слезы и тоска, порыв к свету и лучезарному счастью, печаль о невозможном, о безбрежной дали, о недосягаемой высоте».

И я понял.

13 августа 1909 г.

МАЙЯ

Молодая девушка с сияющими от счастья глазами остановилась среди сада и, закинув руки на голову, загляделась на небо. Оно было голубое яркое, почти безоблачное и немного знойное для весны. Сад весь был в цвету (и молодая девушка так счастлива).

Целый ковер фиалок, переплетающихся с пучками примул, лиловых, розовых и желтых, благоухал у ее ног. Вьющиеся белые розы спускались по столбам веранды, а вдали синело яркой полоской Черное море.

Но счастье задержать трудно, и экстаз Майи слился с задумчивостью. Руки разжались и упали вдоль тела, головка пошевелилась, и золотые блики солнца заиграли на ее каштановых волосах.

Она пошла по дорожке, и ее светлый силуэт исчез в темной аллее кипарисов.

Вот он мелькнул дальше и вдруг склонился над цветущим, но полузавядшим миндальным деревцом.

Бедное деревцо, оно такое нарядное, как будто невеста в подвенечном платье, и такое грустное и согнувшееся, точно девушка выходит замуж за нелюбимого.

И солнечное счастье Майи затуманилось. Мысли стали грустные, зародилась первая тревога и закралось сомнение.

Но… весеннее счастье, первая любовь — сильны, и вскоре волна радости снова залила ее душу. Девушка выпрямилась и пошла к дому.

Вечером она принесла большую лейку с водой, обрызгала цветущие ветви миндаля и полила сухую, жесткую землю.

Утром деревцо стало бодрее, а через два дня совсем оправилось и протянуло свои нарядные ветви навстречу солнцу, радости жизни.

Через неделю Майю нельзя было узнать. Она видела, своими глазами видела, как ее жених обнимал и целовал стройную татарку с карими глазами. И Майя в этот вечер оттолкнула его, когда он пришел к ним. Но разлюбить не могла, и жизнь была разбита, краски поблекли, весна стала скучной, и еще сильнее было горе на ее разряженном фоне с ее цветами и благоуханиями.

И Майя молча, с подступавшим к горлу рыданием, с ужасной мукой в сердце, побежала от него, давшего ей первое молодое счастье и <узнавшего> его так быстро со всеми иллюзиями любви и радости.

Точно прикованная, остановилась она у миндального деревца, которое спасла сила ее любви, бившая ключом, и почти машинально протянула она свои руки к чуть белевшим в темноте сада ветвям.

И вдруг рыдания вырвались из груди на простор, а руки белые с длинными пальцами и тонкими золотыми кольцами на одном из них нервно сжимали и комкали бедные цветы и хрупкие, возродившиеся к жизни, веточки.

Она отошла, наконец, и села на скамью.

К утру она все еще сидела неподвижно, точно окаменев от горя, и первые лучи солнца освещали выбившиеся пряди золотисто-каштановых волос, закрытые глаза и заломленные руки.

А перед этим молчаливым силуэтом на мраморной скамье у группы магнолий с блестящими яркими листьями стояло согнутое деревцо, и на изумрудной траве лежали скомканные бледно-розовые цветы и сломанные ветви.

7 декабря 1910 г.

Публикация Арсена Мирзаева

1. Анна Аренс-Пунина (1892—1943) — врач; первая жена Н. Н. Пунина. Зоя Пунина (1886—1969) — педагог, жена биолога А. Н. Пунина; Лев Аренс (1890—1967) — биолог, поэт; автор первой посмертной статьи о творчестве В. В. Хлебникова «Велимир Хлебников — основатель будетлян» (1922).

2. См.: «У Хроноса в руках песочные часы…» (Анна Ахматова, Николай Гумилев и Вера Аренс) / Подгот. текста, сост. и публ. А. Мирзаева при участии Д. Веселова // Сумерки. 1989. № 6.
С. 159—175.

3. Там же. С. 169.

4. В год войны: артист — солдату. Пг., 1915. С. 23.

5. Горький М. Полное собрание сочинений. Письма в 24 т. Т. 11. Письма. Июль 1913—1915. М., 2004. С. 165—166.

6. Там же.

7. См.: Вера Аренс — Александр Блок / Подгот. текста и сост. А. Мирзаева, публ. Е. Л. Аренса // Сумерки. 1992. № 14. С. 186—199.

8. Сборник латышской литературы / Под ред. В. Брюсова и М. Горького. Пг., 1916; Сборник финляндской литературы / Под ред. В. Брюсова и М. Горького. Пг., 1917.

9. Грузинские романтики: А. Чавчавадзе, Н. Бараташвили, Г. Орбелиани, В. Орбелиани / В пер. рус. поэтов [П. Г. Антокольского, В. Е. Аренс, О. И. Бич и др.], под ред. Н. С. Тихонова и Ю. Н. Тынянова. Л., 1940.

10. Слепков Я. В. Аренс Вера Евгеньевна. URL: https://vsemirka-doc.ru/component/tags/tag/arens-v-a (дата обращения: 08. 04. 2026).

11. Владимир Андреевич Гаккель (?—1942).

12. Игорь Львович (1923—1942) и Юрий Львович (1929—1941) — сыновья Льва Евгеньевича Аренса и его жены Сарры Иосифовны (1900—1982).

13. Евгений Львович Аренс (1921—2011) — биолог, палеонтолог.