ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Александр Петряков

Бездомный моряк

Рассказ

Четверть солнечного диска выглянула из узкой на горизонте сиреневой тучи, и холодный светлый туман над рекой стал словно бы слоиться и розоветь. Через четверть часа от него остались бесформенные призрачные лохмотья, исчезающие в прозрачном воздухе.

Мы с отцом сидели на верху крутого берега и ждали полного восхода солнца, чтобы приняться за работу. Заросшие сорняками широкие гряды тянулись вниз к реке, и нам предстояло их вспахать, чтобы затем посадить картошку. На стоявшей рядом телеге блестело крутобокое лезвие плуга, а распряженная гнедая кобыла паслась у кустов, где трава была погуще. Под первыми лучами солнца ее гладкая шерсть казалась вишневой.

Отец притушил папироску, встал и пошел к лошади. Подвел к телеге и стал надевать на нее упряжь. Затем мы сняли плуг, и он стал крепить его к гужам. Потом махнул мне рукой, и я взял лошадь под уздцы и повел к полю. Отец в это время придерживал волочившийся следом плуг.

Первая борозда пошла вниз и добралась до густой у реки травы, где я развернул кобылу и та с трудом, рывками стала подниматься наверх, а отец нажимал на ручки плуга, кряхтел, и ноги в тяжелых кирзовых сапогах с трудом ступали по буграм вспаханной земли.

Так мы проработали около часа. Солнце уже стало весело играть с рябью реки, и яркие с воды блики слепили глаза. Добравшись в очередной раз до верхней части поля, мы присели отдохнуть, а лошадь, волоча за собой плуг, стала щипать траву. Стало припекать, и отец снял старый, порыжевший на спине пиджак, бросил рядом и закурил.

Мне, двенадцатилетнему подростку, сидеть не хотелось, и я побежал по склону к реке, где снял грязные резиновые сапоги, закатал до колен брючки и вошел в холодную воду. Стоял май, и купаться было еще рано. Но я с радостью предвкушал приближение лета, когда можно будет всласть поплавать и позагорать. А теперь я наблюдал, как мелкие рыбки колюшки сновали у берега. Иногда в камышах слышались всплески. Это, наверное, играла крупная рыба. В этих прибрежных зарослях водились щуки и сомы, и порой нам удавалось их поймать. Какое это было счастье!

Послышался голос отца, и я второпях натянул на мокрые ноги носки и сапоги и поспешил наверх. И вновь началась работа. К полудню мы вспахали чуть больше половины, и отец распряг кобылу, и та двинулась к кустам. Затем он извлек из холщовой сумки завернутые в бумагу бутерброды с салом, и мы перекусили. Отец закурил, потом пошел к кустам, в тень, где и прилег.

Я вновь спустился к реке. Глядел на рыбок и размышлял о школе, куда очень не любил ходить. Завтра понедельник, и первым уроком будет алгебра, будь она неладна. Преподавал ее суровый Павел Петрович, кто с нами не церемонился, без раздумий лепил двойки и единицы, да еще приговаривал, что из наших единиц можно забор вокруг школы выстроить. И все такое прочее. Цифры вообще ко мне относились плохо, и я их тоже не жаловал. А цифра два очень полюбила мой дневник, где дружила с алгеброй, геомет­рией и физикой. Именно эти предметам и учил нас Павел Петрович. Вздохнув, вспомнил, что уроков никаких сегодня не делал, а освободимся мы ближе к вечеру, так что…

Послышался голос отца, и я поспешил наверх. Лошадь уже была взнуздана, и я потащил ее к борозде. Покончив с пахотой, мы сняли с телеги тяжелую стальную борону и прицепили ее к гужам вместо плуга. Отец взял в руки вожжи и стал боронить вспаханное поле. Я тем временем очистил от прилипшей земли плуг. Затем смазал колеса телеги бурой мазью и стал ждать, когда отец закончит работу.

Домой приехали после пяти вечера, и я, дремавший еще в телеге, тут же повалился на кровать и заснул. Разбудила меня матушка. Она ласково потеребила меня за плечо и сказала:

— Умаялся, бедненький. Давай-ка поешь, да и за уроки.

Вставать не хотелось. Тело было будто свинцовым, и в голове стоял тяжелый туман. С трудом приподнявшись, встал и умыл лицо холодной водой из проржавевшего рукомойника. Дом у нас был свой, как тогда говорили, частный, так что водопровода и тем более канализации здесь не было.

На ужин мать приготовила селедку с картошкой и отварила макароны. Когда мы все сели за стол, отец и мать перекрестились, то же сделали я и еще один мой брат, а сестра и двое старших братьев сразу уткнулись в тарелки. Сестра была комсомолкой, а братья членами КПСС и поэтому исповедовали атеизм.

После еды сел за убранный матерью кухонный стол, разложил учебники и тетрадки, но меня одолевала дрема, и я то и дело клевал носом и мало что соображал, читая условия задач по алгебре и геометрии. В конце концов, примирившись с мыслью, что двойки неизбежны, собрал всё в портфель и отправился спать.

Утром, отправляясь в школу, еще некоторое время постоял на крыльце и вышел за калитку, когда соседка Лидка, с которой мы учились в параллельных классах, вышла тоже. Я догнал ее, она мне улыбнулась и стала щебетать всякую ерунду про подружек и их дружков. Тема для девчонок вечная и неисчерпаемая.

Мы дошли до школы, куда мне идти с невыполненным домашним заданием категорически не хотелось. И тут вспомнил, что вчера отец за подмогу на пахоте дал мне рубль. Я попрощался с Лидкой, обошел здание школы и через дыру в заборе вышел на Межевую улицу. Через сотню метров свернул налево и вскоре дошел до железной дороги, перешел ее и двинулся к улице Труда. Там я зашел в магазин, купил мороженое и двинулся к Комсомольскому каналу. Сел там на бережок и стал лизать сладкое холодное лакомство.

Вода в канале была тихой и прозрачной. У поросшего камышом берега сновали пауки водомерки, а на коричневые камышовые шишки садились стрекозы и тут же в спешке стремительно улетали.

Тут я услышал за спиной шаркающие шаги и, обернувшись, увидел старика с палкой, ковылявшего в мою сторону. Он был не брит, одет в засаленный клетчатый пиджак и холщовые синие штаны. Свистя носом и задыхаясь, он подошел ко мне и, кряхтя, сел рядом. Так он сидел минут пять, потом засопел и стал покашливать. Затем вынул из кармана пачку «Севера» и закурил. Я не любил дыма и поэтому хотел встать и уйти, но старик положил мне руку на плечо и сипло спросил:

— Уроки прогуливаешь?

Я опешил и утвердительно кивнул. Он криво улыбнулся и покачал головой. Я предпринял еще одну попытку встать, но старик вновь положил тяжелую, в толстых венах руку на мое колено и пробубнил:

— Куда тебе неймется?

Я соврал, что в школу, к очередному уроку. И тут он спросил:

— Тебе на завтрак денег дают? Или с собой?

— С собой.

— А что у тебя сегодня?

— Килька с хлебом.

— Прекрасная закуска.

И вынул из кармана чекушку и снял с нее металлическую шляпку.

— Ну, доставай кильку-то.

Я открыл портфель и вынул завернутые в газету бутерброды. Их было два. Старик взял один, затем хлебнул из горлышка и стал медленно жевать, роняя крошки на штаны с дырочками, прожженными табаком. Выпил еще, засунул в рот остатки бутерброда и спросил:

— А ты откуда здесь взялся? Я тут каждое утро хмелею, а тебя что-то не припомню.

Ответил, что живу за железной дорогой, там же и школа на Лагерном шоссе.

— Ага, знаю, я там дворником работал. Выгнали, как всегда. Вздорный у вас там директор, и нос как у попугая. Значит, путешествуешь. Ладно. Пойду к магазину, может, у кого выклянчу на пивцо.

Я помог ему встать, подал палку, и он удалился. На небе стали сгущаться серые лохматые тучи. Посидев на берегу еще с четверть часа, двинулся в сторону проспекта Ленина, где был кинотеатр «Заря». Там по утрам крутили мультики.

Сидя в темном зале, размышлял, что мне дальше делать. Так или иначе, в школу завтра идти придется, никуда не денешься. Надо опять просить брата Толю, чтобы написал какую-нибудь причину моего сегодняшнего отсутствия.

Когда закончился сеанс, на улице хлестал косой, с ветром дождь, и я встал под большой елкой. Там хоть и было сухо, но ветром заносило брызги. Было холодно и неприятно.

Когда дождь перестал, двинулся к школе. Решил встретить кого-нибудь из нашего класса и узнать, как там отреагировали на мой прогул. И что задано на завтра. Проходя мимо магазина, вновь столкнулся со стариком, который дымил возле урны и пытливо оглядывал прохожих. Заметив меня, он подмигнул и, бросив окурок в урну, подошел и сказал:

— До чего народ жадный пошел! Час тут болтаюсь, а даже на чекушку не насобирал!

Я пожал плечами и пошел дальше. По Лагерному шоссе бежали машины, а на проложенных вдоль сточной канавы мостках было пусто. Подойдя к школе, сел на скамейку под большим кустом бузины. Во дворе было тихо и пусто. Занятия еще не кончились. Я знал, что в сторону вокзала из нашего класса пойдет только Зинка, которая жила в большом новом доме у вокзальной площади. Это была длинноногая девчонка с веселым озорным характером, и мы с ней как бы дружили.

Вскоре из дверей вывалилась толпа учеников, и на школьном дворе стало шумно. Большинство двинулось в сторону поселка, а я дождался Зинки, и она мне сказала, что ко мне послали мою соседку Нинку Печкурову, чтобы та узнала, почему меня сегодня не было. Я вздохнул и стал расспрашивать, что было на уроках и что задали на дом.

Она меня подробно просветила, не упустив при этом, какого цвета юбку надела сегодня историчка и все такое прочее. За разговором мы дошли до вокзала.

Я хотел было повернуть к дому, но Зинка предложила делать домашнее задание вместе у нее, потому что родители на работе, а бабульку в больницу положили. Я пожал плечами и согласился. Но тут же подумал, что мать будет беспокоиться, если я вовремя не приду из школы. Об этом и сказал Зинке.

— Ерунда. Дождется, — ответила она. — У твоих соседей телефон есть?

— Ну да, у финна, Лидкиного отца.

— Номер знаешь?

— Да.

— Ну и ладушки. Когда придем, я ей позвоню, а она твоей матери скажет, мол, дополнительные занятия.

Когда мы пришли в ее квартиру с блестящим паркетным полом, я тут же скинул ботинки. Она дала мне большие отцовские тапочки, но, увидев, что они слишком велики, рассмеялась и дала расшитые розами мамины. Потом позвонила Лидке.

После того как мы попили чаю с печеньем, сели за большой круглый стол и занялись уроками. Впрочем, это длилось недолго. Зинка спросила, не хочу ли я послушать новую пластинку. Я кивнул, и она подошла к стоявшему на маленьком столике патефону, покопалась в стопке пластинок в ярких конвертах, выбрала одну из них, и вскоре комната наполнилась звуками джаз-оркестра. Это был ласкающий душу, совершено волшебный блюз. Я удивился, потому что джаз в наше тогдашнее время был как бы под запретом, и спросил однокашницу, откуда у нее такое сокровище. Она прижала палец к губам и сказала, что это секрет. И потом предложила потанцевать. Я сказал, что не умею, но она сказала, что научит. Но мне отчего-то стало неловко, когда подумал, что придется так или иначе прижиматься к Зинке.

Это меня несколько пугало. И я категорически отказался, слабо мотивируя тем, что буду наступать ей на ноги. Мне тогда было двенадцать лет, и общаться с девчонками я стеснялся. Если в первом и втором классах они были для нас, мальчишек, кем-то вроде зверушек с косичками, за которые можно было дергать и тому подобное, то теперь это были носительницы влечения, загадочные, странные существа, дарующие, как описывалось в книгах, счастье наслаждения и все такое прочее. Говоря по-научному, у меня было начало пубертатного периода со всеми вытекающими комплексами.

На мой отказ Зина обиделась и сказала, что делать со мной уроки не будет. Иди, мол, домой, там тебя Нинка Печкурова дожидается. И без церемоний выставила из квартиры.

Оказавшись на улице, понял, что Зинка меня пригласила только для флирта. Ох уж эти девчонки! Переходя привокзальную площадь, вновь встретил того самого спившегося старика с палкой. Он сидел на скамейке, жевал белый хлеб, и у его ног толпились голуби и склевывали крошки. Он был уже в подпитии, слегка улыбался, мял в ладони булку и бросал птицам. Надо же, в третий раз за день встречаю. Хотел прошмыгнуть мимо, но он узнал меня и окликнул.

Мне хоть и не хотелось к нему подходить, остановился и улыбнулся.

— Садись, школяр, не бойся, не кусаюсь.

Я встал рядом в раздумье, а потом сел на скамейку под хлопанье голубиных крыльев.

— Вишь, как машут! Прохлада будто от вентилятора. Булочки не хочешь?

Я отрицательно покачал головой, а старик вздохнул и положил подбородок на скрещенные руки, упертые в палку. Она была из молоденькой березки с толстым обломанным суком, служившим ручкой. Так мы просидели несколько минут, и я решил ретироваться, но старик удержал меня и стал расспрашивать о семье, школе и прочем, сопровождая мои ответы едкими комментариями о советской жизни. Я подумал, что дома мне влетит, поэтому решительно встал и попрощался с нищим. Он хотел было меня удержать, но я уже шагал к железной дороге.

Дома мне действительно влетело по первое число. Оказывается, у нас уже побывала Нинка и спрашивала, почему меня в школе не было. Мать принялась допрашивать меня с пристрастием, и я ей все откровенно выложил. Она вздохнула и послала меня чистить хлев. Я запротестовал, говоря, что уроки, мол, надо идти делать к Нинке. Но мать была неумолима. Сказала, что мне это в наказание. Пусть буду благодарен, что отец не знает, так бы тебе, мол, порка была, а не навоз.

На другое утро я принес в школу и отдал классному руководителю бумажку с подписью матери, где говорилось, что, дескать, я недомогал и так далее. Однако вредная Зинка успела подружкам разболтать, где я был и что у нее в гостях делал. Точнее, не делал. Отказался даже потанцевать и все такое прочее. Нашлись, конечно, доброхоты-стукачи, кто сообщил классной руководительнице. Это была хоть и не очень вредная тетка, но порой на нее находило, и она тогда шпыняла нас по полной.

Не помню теперь, как ее звали, учительница отчитала меня и сунула записку, где приглашала зайти в школу моих родителей.

Возвращаясь домой, вновь встретил вчерашнего старика. Вот же напасть! Вчера три раза сталкивались и сегодня опять! На этот раз он стоял у магазина на углу Лагерного шоссе и улицы Возрождения и клянчил деньги. Увидев меня, помахал палкой, и я, не знаю уж почему, подошел к нему и поздоровался.

— Ну, привет, школяр. Как делишки? Встрепка была?

— Ну…

— Ладно, погоди, я тут уж на ноль пять насобирал, так что пойду куплю. Мороженого хочешь?

Я кивнул. Через десять минут мы уже сидели в тени водонапорной башни. Я ел мороженое, а он, хлебнув из бутылки, утирал губы тыльной стороной ладони и удовлетворенно крякал. Когда с мороженым было покончено, я засобирался домой, но дед остановил меня:

— Погоди, я хочу тебя немного насчет жизни просветить. Ты думаешь, почему я дошел до такого? Долго рассказывать, да и ни к чему. На ошибках, говорят, учатся, это так, но мой тебе совет: учись на чужих ошибках, а не на своих. Мне теперь уже поздно, а ты меня послушай. Все дело в понимании жизни. Если ты цель высокую поставил и достигаешь ее, жертвуя всеми благами и удобствами, то душа твоя светлеет и радуется. А это такой нектар, поверь мне, с чем никакие коньяки и бабы не идут ни в какое сравнение. Я, братишка, с юности адмиралом хотел стать. Пошел в мореходку, был лучшим курсантом и все такое прочее. И вот когда мои товарищи в выходные дни шли в увольнительную, где попивали пивцо и девочек на танцульках щупали, я сидел в библиотеке и с упоением читал о великих морских сражениях, сравнивал стратегию и тактику в разные времена, анализировал, выдумывал варианты, при которых можно было победить в безвыходных ситуациях и так далее.

Особо удивило меня сражение при Акциуме, где Марк Антоний сражался с Августом. Одной их трех эскадр Антония командовала женщина, его жена Клеопатра, царица Египта. В разгар сражения она сбежала вместе со всем своим флотом из шестидесяти кораблей, а взбешенный этим поступком Антоний помчался за ней следом. Короче, Август победил, и я в очередной раз понял, почему женщине на корабле не место.

И как-то я девок тогда сторонился. Не то чтобы не хотел, отнюдь, очень даже хотел, но отлично понимал, что любая связь с женщиной всегда чревата плохими последствиями. Ну а шлюх я не хотел, брезговал, что ли, да и побаивался заразиться. У нас тогда после увольнительных частенько очередь была у медчасти.

Ладно. О бабах позже. Так вот, значит, окончил я училище с отличием и ждал назначения на хороший большой крейсер. Но не тут-то было! На выпускном экзамене ко мне придрался кавторанг Меркин, скверный такой плешивый человечишка, с кем у меня и раньше были контры. А его сестра была замужем за начальником училища, и он, подлец, видно, настучал, потому что вместо родной Балтики меня направили на Дальний Восток, где я получил должность помощника капитана сторожевого катера. И такая меня охватила обида, такая в душе завелась горечь, что стали меня жечь мысли о том, как все было бесполезно и что, кроме мрака, впереди и нет ничего.

С этого мой путь пошел по наклонной плоскости. Стал выпивать, дерзить капитану, пренебрегать службой и все такое. Капитан доложил о моем поведении начальству, и меня отправили на Сахалин. Там был морской гарнизон и при нем штаб, где меня определили каким-то там младшим чином по обес­печению продовольствием. Это уже стало для меня не просто оскорблением. Но делать было нечего. Кстати сказать, начальник штаба хорошо служил и Бахусу, так что мы с ним даже подружились.

Место было дикое. Двухэтажное облупленное здание штаба, казарма, гараж и прочие постройки были обнесены забором из колючей проволоки, который местами лежал почти на земле по причине подгнивших опор. Из окна моего крошечного кабинетика была видна бухта холодного Охотского моря, где стояли наши сторожевые катера. Хоть это и запрещалось по уставу, морячки ловили во время выходов в море рыбу, крабов, морских ежей и прочую морскую живность. Повар у нас был из местных, умел классно готовить и солить всяческую рыбу. Так что на питание грех было жаловаться, да и закусить соленым лососем или икоркой можно было не по праздникам, а каждый день.

До ближайшего поселка было километров пять, и обитали там в основном рыбаки в довольно убогих жилищах, без заборов и огородов. В одноэтажном здании цвета грязной охры располагался местный Дом культуры, где по воскресеньям были танцы. Сюда и ходили в увольнительную. В поселке было только несколько девушек, которые во время танцев постоянно меняли кавалеров. Местные парни ревновали их к нашим флотским, так что потасовки рядом с клубом возникали довольно часто. Впрочем, местных парней было тут раз-два и обчелся, так что победа, как говорится, всегда была за нашими.

Я туда не ходил, потому что начальник штаба мне сказал, что для офицера это неприлично. По выходным я, он и еще двое или трое свободных от службы командиров катеров втискивались в газик и катили в городок, где был ресторанчик при гостинице. Тут нас хорошо знали и обслуживали с уважением, без обычного хамства. Ресторанчик был небольшой, там было всего столиков двенадцать. Местные сюда заходили редко, разве что молодые пары, а в основном тут тусовались командированные. Обслуживали две официантки. Одной было за тридцать, крепкая такая грудастая бабенка с постоянной улыбкой на накрашенных губах, а вторая, молоденькая, с плоским лицом и узкими глазами, никогда не улыбалась и любые намеки от подвыпивших мужиков отвергала матерными словами.

Мне говорили, что улыбчивая Катька по ночам подрабатывает в номерах, но офицеров не привечала, потому что год назад один молоденький мичман втрескался в нее, а когда узнал о ее подработке, устроил тут стрельбу. Катьке повезло, потому что он был очень пьян, поэтому промахнулся.

В городке были два завода: судоремонтный и по переработке рыбы. На рыбном делали консервы, коптили, вялили и так далее. Работали там в основном приехавшие из деревень девицы, которые обитали в общежитии в двух кварталах от гостиницы. Туда, понятно, тропа под мужскими сапогами не зарастала.

Помню, в свой первый приезд мы после ресторана отправились туда, и я увидел, как говорится, картину маслом. У стен трехэтажного здания торчали подвыпившие парни и переговаривались с девицами через окна. Стоял смех, мат, и вообще настроение там было игривое, веселое.

Начальник штаба тут же стал вызывать какую-то Зойку, и через минуту в окне появилась крупная брюнетка с изрядным бюстом. Минут через десять она уже стояла рядом с нами, и начштаба спрашивал ее насчет подружек. Зойка сказала, что узнает у Лидки и Вальки. Если пойдут, то ждите, нам собраться надо. Мы присели на лавочку и закурили. Нас в тот раз было трое. Кроме моего начальника рядом сидел коренастый каплей (капитан-лейтенант) Паша Егоркин.

Девушки появились через полчаса и представились. Лида оказалась полненькой блондинкой, а Валентина была высокой русой красавицей, которая мне сразу понравилась.

Тут старик как-то сник и даже, как мне показалось, глаза у него увлажнились. Он закурил и долго молчал. Я хотел было встать и двигаться к дому, но он удержал меня. Часов у меня не было, у старого оборванца тоже, и я не знал, давно ли тут слушаю историю его жизни, поэтому боялся, что не поспею к обеду и будет мне опять выволочка. О чем ему и сказал. Он махнул рукой и спросил, приду ли сюда завтра после школы. Я сказал, что приду, и старик удовлетворенно кивнул головой.

На другой день я уже почти забыл о нашей встрече, но, когда шел к дому и увидел вчерашнего собеседника у магазина, решил подойти. Мне, конечно, было любопытно, как он дошел, как говорится, до жизни такой. Увидев меня, он улыбнулся и сказал, что на чекушку еще не насобирал, так что если, мол, хочу с ним поболтать, то подождать надо, потому что не хватает двугривенного. Я пошел к башне, где уселся на примятой вчера траве, вытащил из портфеля хрестоматию по литературе и стал читать.

Вскоре появился хмурый старик, и я спросил, как его зовут.

— Эх, — вздохнул он, — да какая тебе разница. Ну, допустим, Дмитрий Сергеевич.

Я понял, что это имя он придумал, потому что ему было как бы стыдно признаваться мне, да и самому себе, что он, имярек, с большими способностями и умом, докатился до самой низшей социальной ступени.

Он налил себе в баночку из-под майонеза водки, крякнул, закусил сырой сарделькой, потом повторил и продолжил свой рассказ. Жизнь на Сахалине после женитьбы на Валентине вскоре закончилась. Его молодая жена сумела договориться с высоким начальством о переводе во Владивосток, где им дали служебную квартиру. Вскоре появился ребенок, мальчик, и все как будто наладилось. Но чем больше подрастал Витенька, тем меньше походил на отца, да и сходство с матерью было небольшим.

— Я, — продолжил старик после очередной баночки водки, — поначалу верил жене, что ее прадед, мол, был смуглым и чернобородым, так что, мол, гены. А мы оба были русые и светлокожие. И пришло мне в голову проверить эти гены. Намотал ватки на спички, поковырял в носу у себя и сыночка и отнес на анализ. Ну и… Результат оказался, сам понимаешь, очень даже для меня нерадостным. Понятное дело, скандал. Она поначалу всё отрицала, говорила, что анализ ошибочный и все такое, но после повторного исследования наших соплей призналась, что и перевод мой во Владивосток, и служебная квартира произошли, как и мальчик, после ее свиданий с заместителем командующего флотом.

Напившись, хотел было наведаться к адмиралу, чтобы набить ему морду, но друзья удержали. После развода меня перевели на Балтику, и с тех пор я ничего не знаю о своей первой жене и ее отпрыске.

Здесь, в Кронштадте, служил на крейсере, образумился, пил в меру и все такое. Дослужился до капитана третьего ранга. И когда мы звездочку, значит, обмывали в Питере, глянулась мне за соседним столом брюнетка. Прямо, будто лезвием, по сердцу полоснула своими черными глазищами. Была она с кавалером, сухощавым таким мужиком лет сорока пяти. Сразу было видно, что несемейная пара. Судя по их равнодушным лицам, связь у них была давняя, поэтому, надо полагать, брюнетка и стреляла глазами по сторонам. На спутника она почти не смотрела, отвечала ему с ухмылкой. И когда пошла в туалет, я тоже встал и пошел за ней следом. Дождался ее в вестибюле и, будучи под хмельком, отважился сделать комплимент. Она улыбнулась и отрицательно покачала головой.

Когда они ушли, ко мне подошел официант и передал бумажку размером со спичечный коробок, где были номер телефона и имя Наташа. Так я попал в очередной капкан.

Старик вздохнул, потянулся к лежавшей рядом пачке «Севера», закурил, и в глазах опять появилась влага. Я хотел было встать и уйти, но он удержал меня и сказал, что вторая его жена была учительницей, потому-то меня и жалеет. Такие, дескать, через этого, прости господи, педагога муки он перенес, что ему всякого школяра жалко и тому подобное. И заплакал пьяными слезами. Старик уже был от водки как бы не в себе и нес какую-то невнятную ерунду про жизнь и женщин. И я ушел.

В очередной раз, где-то через месяц, к своему удивлению, увидел его на школьном дворе. Он сидел на скамейке рядом с нашим учителем химии Евгением Викторовичем, отставным, кстати, кавторангом. И подумал тогда, что, раз они оба моряки, значит, возможно, и раньше были знакомы. Подходить к ним, конечно, не стал. Однако после урока химии педагог попросил меня остаться. Евгений Викторович, по обыкновению, отстающих сажал в кабинете химии на дополнительный урок после занятий, и я с огорчением подумал, что придется еще час торчать в школе. Но учитель спросил, откуда я знаю старого бомжа. Я ответил, как все было.

Евгений Викторович, кстати, не по своей воле покинул флот. Он попал под сокращение при Хрущеве и вот теперь таким образом зарабатывал.

Ладно, так вот учитель мне сказал, что поговорил с директором, чтобы тот позволил ночевать старику в подвальной кладовке, да тот и слышать не хочет. Так вот он, значит, попросил меня, чтобы я узнал, не сдает ли кто в поселке недорогую комнату. Хочет, мол, помочь бывшему моряку.

Когда шел домой, размышлял, у кого из наших соседей можно приютить старого пьяницу. И прежде всего подумал о Дарье Силантьевне. Она жила вместе с мужем в доме напротив нашего. Детей у них с Николаем Теренть­евичем не было. Он тоже был не дурак выпить, так что, думаю, добрая наша соседка не откажет.

Муж Дарьи Силантьевы, кстати, работал инкассатором и по вечерам сидел дотемна на краю придорожной канавы, курил и беседовал с соседскими мужиками. Женщинам это не нравилось. Мало того что он угощал их мужей водкой, так еще и отвлекал от насущных домашних дел. Они говорили об этом Дарье, а та отмахивалась, говоря, что она мужу не тюремщик, пусть сами своих воспитывают и так далее. Женщины, впрочем, ее понимали, потому что Николай был мужиком твердого характера и делал все по-своему. А уж если сильно напьется (это обычно в выходные), то с ним и вообще никакого сладу не было. Дарья все это покорно сносила, потому что детей, как уже говорил, у нее не было, так что всю свою женскую заботу она дарила мужу.

Так вот, вечером я постучался в дверь их дома и рассказал Дарье Силантьевне о старом моряке, которого учитель просил приютить. За деньги, конечно. Она покачала головой и ответила, что дождется мужа и с ним поговорит. И так как Николай был, по обыкновению, под хмельком и сразу согласился, то на другой день я сказал учителю химии, что соседка не возражает, потому что они вдвоем с мужем живут, а комнат у них в доме три.

Теперь оставалось найти бедолагу. И педагог разрешил мне пропустить его урок и поискать старика. В этот день я обошел несколько магазинов, но нигде не нашел, не нашел и последующие три дня, так что учитель махнул рукой и сказал, что хватит, мол, благих намерений или что-то в этом духе.

В майские праздники мы сажали картошку на вспаханном косогоре. В этот раз тут были и моя мать, сестра и еще два брата. Утро было хмурым, сплошные однотонные облака казались серым непроницаемым зонтом. К тому же дырявым, потому что с него сочилась морось. Ветра не было, и река казалась серой лентой асфальта.

Отец смотрел на небо и хмурился. Потом махнул рукой и приказал братьям браться за лопаты и копать борозду. Сам же взял вилы и направился к куче навоза. Навалив на стоявшие рядом носилки кучку с горкой, позвал меня, и мы потащили навоз на поле, где его и вывалили. Отец, аккуратно потряхивая вилами, вносил в борозду удобрение, а мать с сестрой шли за ним с ведрами пророщенной картошки. Словом, процесс пошел.

Но уже через полчаса дождь усилился, и мы все, прикрыв брезентом вед­ра и мешки, укрылись под обрывом, на верху которого росли густые ивовые кусты. Здесь было сухо и довольно уютно. Но отец с матерью стали переругиваться, сюда же встряла сестра, а потом и братья.

И тут откуда ни возьмись перед нами появился тот самый старик, кого я разыскивал. Он был навеселе и, размахивая палкой, сказал:

— Ага, да тут уже занято.

Все ошалело на него посмотрели, затем отец сказал:

— Садись, раз пришел.

Бомж осмотрелся и, узнав меня, улыбнулся, но я прижал палец к губам, и он сел рядом с отцом и закурил.

Облака тем временем стали светлеть. Дождь утих, и вскоре выглянуло солнце. Все мы, кроме старого моряка, поднялись и пошли на поле. Я на минуту задержался и сказал, чтобы он в школу к Евгению Викторовичу наведался. И рассказал, что жилье ему нашел. Тот только махнул рукой, сказал, что все это пустое, летом под каждым кустом жить можно, и улегся на траву.

В следующий раз столкнулся с ним осенью, в октябре. С унылого серого неба словно бы сочилась морось, сквозь пелену которой проступали уже блекнущие желтые и рдяные наряды деревьев. На душе в такие дни особенно неуютно. Думалось о скорых холодах, и даже предвкушение зимних забав не очень радовало.

Он сидел у магазина на урне и курил. Одет был в рыжий, в клетку, толстый пиджак, а на голове красовалась старая серая кепка, которую старик снимал, когда кто-нибудь входил или выходил из магазина. Брошенную туда мелочь он тотчас совал в карман и недовольно глядел на небо. Я стал думать, надо ли мне к нему подходить, и все еще сильно колебался, когда повернул с дороги в сторону магазина. Он сразу узнал меня, хмыкнул и протянул грязную руку.

— Ну что, школяр, все еще грызешь этот, как его, камень науки?

— Да, — ответил я.

— Ну а я вот свои последние денечки догрызаю. Эх, ну и погодка!

Я поинтересовался, где он в такую погоду ночует, и он ответил, что в моей школе. Подымается по пожарной лестнице на крышу, а там есть окошко, через которое попадает на чердак. Это теперь его постоянная квартира. Я спросил, не Евгений ли Викторович это устроил?

Тот ответил, что такого не знает, и я напомнил ему о встрече весной на огороде. Старик лишь пожал плечами и спросил, не хочу ли я заглянуть к нему в гости.

Я отказался, потому что в такую погоду мне хотелось поскорее попасть под крышу родного дома. И мы с ним попрощались. Но теперь я знал, где он обитает. И решал, сказать ли об этом педагогу по химии, тоже бывшему моряку.

На другой день подумал, что Евгению Викторовичу все же надо рассказать про старого моряка. Может, учитель сможет его устроить в какой-нибудь дом ветеранов или еще как-то поможет. И все же долго колебался, прежде чем решился к нему подойти.

После моего рассказа педагог помолчал, покрутил головой и строго сказал мне, чтобы я об этом никому ни слова. Я его хорошо понял: если это дойдет до директора, старика выгонят, а окно заколотят.

Два дня спустя я увидел учителя и старика под большим тополем на обочине Лагерного шоссе. Они о чем-то разговаривали, при этом Евгений Викторович размахивал руками, а его собеседник отрицательно мотал головой. Было ясно, что старик не намерен менять образ жизни. Хотел было подойти, но передумал, потому что не хотел встревать и мешать учителю.

На другой день я вышел из дома под проливным дождем. Сильный ветер гнул тонкие ребра старого темного зонтика, и мне с трудом удавалось с ним справляться. И подумал о старике. Где нынче обитает и почему не хочет осесть, несмотря на уговоры учителя?

На перемене зашел в кабинет химии и спросил Евгения Викторовича про бомжа, сказал, что видел, как они разговаривали. Педагог махнул рукой и ответил, что он из породы матросов «Варяга», не хочет сдаваться. Да и то сказать, коли мы его поселим у твоей соседки, так она его и двух дней терпеть не будет. И он это понимает. Так что предоставим, мол, его своей судьбе.

В один из ясных ноябрьских дней я увидел старого моряка у магазина на Межевой. На нем был все тот же клетчатый пиджак, а кепка лежала у ног. Длинные лохматые волосы словно бы светились белой сединой в лучах солнца. Мне очень хотелось подойти к нему, но я шел в школу, и опаздывать к первому уроку, а это была физика, было никак нельзя.

Потом наступила зима, а за ней долгожданная весна, и я думал, что встречу старика у какого-нибудь магазина, но, увы, нигде его не видел.

Когда наступили летние каникулы, уже стояли ясные, теплые, солнечные дни, и мы каждый день бегали на речку купаться и загорать. Однако матушка заставляла в ранние утренние часы пропалывать грядки, а когда взошла картошка, послала ее окучивать на тот самый косогор. День с утра был жаркий, но потом пошли гулять по небу округлые белые облака, которые вскоре стали пучиться и расти в серые громады. Очень быстро небо было плотно упаковано в серое рванье бесформенных туч, и через полчаса пошел сильный дождь. Мы с братом и сестрой сбежали вниз, и в укрытии под обрывом увидели старика, спящего на разобранных картонных коробках. Когда мы туда залезли, сестра взвизгнула, и бомж проснулся. Долго смотрел на нас, скосив глаза, а потом с трудом сел. Из глаз сочилась зеленоватая влага, и в них уже не было озорной искорки. Старый моряк сплюнул и вытер глаза грязной тряпицей. Он узнал меня и хрипло спросил:

— Водички нет?

Сестра посмотрела на него с брезгливостью и ответила с издевкой:

— Дождевой не желаете?

Я побежал наверх, где лежал мешок с пирожками и бутылкой воды. Вернувшись, налил в граненый стакан воды и подал старику. Он выпил, и сестра взяла у него стакан и помыла под бежавшей с обрыва струей.

Старик тут же повалился на картонки и стал охать. Мы с братом и сестрой переглянулись. Я спросил у бывшего моряка, что с ним. Он ничего не ответил, но затих и прикрыл глаза. Заросшее седой щетиной лицо было серым и безжизненным.

Дождь тем временем стал утихать, и сестра сказала, что пошли, мол, работать. И мы пошли. Через пять минут уже светило солнце, и мы бодро принялись за работу. Когда закончили и собрались домой, я решил взглянуть на старика. Он лежал всё в той же позе. Мне хотелось подойти к нему и спросить, не нужно ли ему помочь, но сестра строго сказала, что нечего на него глазеть, домой пора, а то к обеду не поспеем. Я пожал плечами и решил, что и вправду какое нам дело до бездомного бродяги.

Но после обеда я все же решил сходить на косогор и спросить у старика, не болен ли он и чем могу помочь. Но его там не было.

 Больше я этого человека никогда не видел.