ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Евгений Эрастов

* * *

Полюбил бы я зиму,

Да обуза тяжка...

                             И. Анненский

Изысканный узор заснеженного сада.

Обилье кружевных салфеток и ковров.

Я б зиму полюбил, но есть одна преграда —

Характер у нее и колок, и суров.

Скрипит под сапогом, как старая телега.

Синицей записной на веточке поет.

Что может быть светлей и трогательней снега?

Но жутко, если снег до горла достает.

Как методы круты зимы-максималистки —

И вьюга, и пурга, и колкая метель.

Уже предела нет ее партийной чистке —

Нетронуты зимой лишь сосенка да ель.

Как русская, она не знает слова «слишком».

Окаменевших рек не видно берегов!

И грейдер мне смешон! Пузатый коротышка,

Он возится среди бессмысленных снегов.

И тщетно, и смешно желанье карапуза

Хоть как-то разгрести безудержный, родной,

Кошмарный этот снег! И немца и француза

В депрессию вогнать сумела та «обуза».

...Вот так и проживем с обузой кружевной.

ОБОРВАННАЯ СТРУНА

Ветер гнул за окошком рябину,

Лаял пес на большую луну.

Я настроить хотел пианино,

Но порвал ненароком струну.

Не беда, а ничтожная малость —

Что случилось, о том не жалей!

Только если струна оборвалась,

Не помогут ни нитка, ни клей.

И в предчувствии вечной разлуки

На глазах оловянной луны

Разбежались бесхозные звуки

От оборванной этой струны.

И внутри деревянного тела,

Порожденья еловых лесов,

Все запело и все загудело,

Все заныло на сто голосов.

И уже никакого покоя

На земле не дождешься, милок.

Что б с тобой не случилось такое,

Ключ сжимай недрожащей рукою

И натягивай крепче колок.

Очень трудно дается наука

Постижения звука — от стука

Метронома до пенья планет.

...Ничего нет весомее звука.

Ничего безотраднее нет.

* * *

Слог Матфея на душу ложится —

Проступают библейские лица

Так, как будто их видел вчера. 

Там Пилат — как сосед дядя Витя,

Покупающий что-то в «Магните»,

Заводящий «Тойоту» с утра.

Драгоценней иного подарка

Протокольная сдержанность Марка —

Вифлеемская роза во льду. 

Чтобы строчка звучала не лживо, 

За Христом он ходил сиротливо

В  Гефсиманском притихшем саду. 

Ну а третий — художник, подвижник,

Исцелитель, святитель и книжник, 

Божьи лики творил на века. 

И, гонимый клевретами Рима, 

Написать так подробно и зримо

Мог по-гречески только Лука.

Но особо мила и желанна

Мне вселенская страсть Иоанна —

Пламень жертвенный слов дорогих. 

Каждый день я его вспоминаю. 

Что бы мне ни твердили, я знаю —

Был он Господу ближе других. 

* * *

Рахманинов мокрой листвы продувной

Тебя ошарашит в березовой роще,

И жизни промолвишь: «Быть может, со мной

Побудешь еще, не пройдешь стороной?

Когда же ты станешь добрее и проще?»

И я бы внезапно оставил штурвал —

Лубянка, Елабуга, крыши Парижа,

Свердловск ли неведомый, где бедовал

С кликухоподобной фамилией Рыжий,

Да жалко оставить мне детский порыв

Безбашенной этой березовой плоти,

Листвы кружевной гениальный мотив —

Подарок Сереже от Саши Зилоти.

«Он так архаичен», — вещала тогда

Училка с седой неухоженной прядкой.

А как же текущая эта вода

С березовых листьев? «Скажу по порядку.

Во-первых, законченный академист:

Сперва — экспозиция, после — реприза...»

Мой сын в это время — шалун, гедонист —

Вскрывал содержимое киндер-сюрприза.

Не все ли равно, как его назовем —

Каким там научным, заезженным словом.

Нам важно другое — овраг, окоем;

Нам важно другое — что жизнь не сурова

И не равнодушна, и попросту нет

Спасенья в петле, димедроле и пуле.

Покуда застенчивый вкрадчивый свет

Проходит сквозь листья, не скажет поэт,

Что брошен он здесь, что его обманули.

И снова, следя за волной звуковой,

Уйти не решаюсь из жизненной клетки.

О, как хорошо, что пока я живой!

Спасибо, спасибо за мокрые ветки!

* * *

И откуда такая несмелость!

Жизнь прошла в предвкушенье беды.

Как мне в озере плавать хотелось!

Но боялся холодной воды.

Осыпалась соседская слива.

В камышах я стоял сиротливо

До того, как зажгут фонари.

...Лишь однажды в Персидском заливе

Я проплавал до самой зари.

Как тепло там! Арабские сказки.

Несравненный полуденный дар.

Не боялся печальной развязки

Аладдин ли какой, Джаудар.

Неспособно сознанье подранка

Всё предвидеть на годы вперед.

Где ты, скатерть моя самобранка?

Где советский ковер-самолет?

Так смешна диссидентская фронда

И с имперской цензурой борьба,

С позолоченной клеткой Литфонда,

С колосками родного герба!

Вспоминаются детские страхи,

И тебе никому не помочь.

Абукиры твои, Абдаллахи

На верблюдах отправились в ночь.

Отстучали твои электрички

В Переделкино. Старые спички

Обгорели. Завяла трава.

Но осталась дурная привычка

Подбирать по звучанью слова.

Той привычке какой-нибудь Ленский

В среднерусской тоске деревенской

Изменить не сумел ни черта.

...Надвигаются холод вселенский

И безглазая мать-пустота.

Так однажды, не ведая броду

И уже не во сне — наяву,

Упаду я в холодную воду

И в раздвинутый мрак уплыву.