ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Виктор Куллэ

* * *

Что-то холодно стало в Москве,

или сил у меня не осталось?

Задолбали шумы в голове.

Говорят, это — старость.

Вот на левом боку прикорнул,

повернувшись к окошку спиною,

а в ушах — нарастающий гул,

будто кто-то сверлит за стеною.

Повернешься на правый бочок,

чтоб уснуть безмятежно, как дети, —

но приходят, как серый волчок,

социальные сети.

Может, стал к настоящему глух,

потому что реальность сурова —

и пытается вслушаться дух

в слабый отзвук Творящего Слова?

Если вправду мы сотворены

по подобью и образу Божью —

убаюкиваться не должны

торжествующей ложью.

Но для тех, кто беспамятно сер, —

хайп, движуха, прикол, развлеченья,

белый шум или Музыка Сфер —

не имеет значенья.

* * *

Смиренно доживаю. Существую,

очнувшись лишь за письменным столом.

По вечерам спешу на боковую,

и, если честно, просыпаться — в лом.

В блаженном приснопамятном когда-то

осталась радость. Все, что накропал, —

похоже, не обрящет адресата.

Растрескался магический кристалл.

Бесплотно Слово. Числа — победили,

и переплеты драгоценных книг

прикинулись хранилищем для пыли.

Дуреет в резервациях язык.

Спаситель, по возможности, простит — но,

похоже, ты превысил свой лимит.

Бодриться — глупо. Сокрушаться — стыдно.

Пора смириться с тем, что предстоит:

не белым шумом, даже не бумагой —

молекулами ноосферы стань,

успев прополоскать кастальской влагой

иссохшую гортань.

* * *

вилами по воде

перышком по листу

в неустанном труде

подслеповат сутул

гонишь свой дырбулщыл

все же не блаблабла

куцый хвост распушил

все еще не пора

ежели мелос иссяк

приумножая ложь

мертвых ареопаг

призовет на правеж

плакаться ни к чему

рухнул иммунитет

уходящий во тьму

приумножает свет

* * *

Непроглядная мгла

без особых примет

снова подстерегла.

И спасения — нет.

Но потом с высоты

подмигнула звезда.

И от этой звезды

прочь бежит дурнота.

А за нею вдогон —

другая звезда.

Так велось испокон.

Так пребудет всегда.

Успокойся, смирись,

стань превыше обид.

В эту звездную высь

уходить предстоит.

Эти слезы со щек —

путеводная нить.

Мне б хотелось еще

немного пожить.

* * *

Листья на мокром асфальте —

мертвая маргинальность.

Прежде они в азарте

друг за дружкой гонялись.

Вот прогуляться вышел

в атмосфере минорной.

Температура выше

температурной нормы.

Даже дождик не сеет

(заунывный, вчерашний).

Чем тяжелей на сердце —

тем человек бесстрашней

перед лицом ухода.

Благодарная старость —

это и есть свобода.

Последнее, что осталось.

* * *

Я здесь не был больше полувека

и от изумления — застыл.

Человек не помнит человека,

кем когда-то был.

Города устроены иначе —

скопище мелькнувших здесь теней.

Храмы и монастыри тем паче —

часть души твоей.

Места нет самовлюбленной чуши.

Обреченность или благодать

для стареющей души насущней —

мелочно гадать.

Страшно городскому обалдую,

заплутавшему в себе самом,

постигать впервые напрямую —

сердцем, не умом —

крики чаек, трещинку на камне,

безмятежную речную гладь…

Всё, о чем ушедшие века мне

силятся сказать.

* * *

Потихоньку грешил,

тешился похвальбой,

шлялся, водку глушил.

Был доволен собой.

Сочинял поперек,

а теперь — наплевать.

Упорхнет мотылек,

и потом — бытовать

окончательно врозь

телесам и душе.

Вечный русский авось

не поможет уже.

Ужас перед Ничто.

Обжигающий стыд.

Упованье на то,

что Спаситель — простит.