К 100-летию БОРИСА ПИОТРОВСКОГО

 

Юлия КАНТОР

ВИДЕТЬ ВЕЧНОЕ В ПОВСЕДНЕВНОСТИ

Бывают странные сближения… Николай I вошел в историю и как создатель Нового Эрмитажа и как палач декабристов. Еще одна веха его правления — подавление драматически знаменитого польского восстания 1830—1831 гг., закончившееся жестокой расправой над участниками и «репрессиями» картин польского происхождения.

Семья польского дворянина Игнация Пиотровского за «противуправительственные действия и мятеж» была сослана в Иркутскую губернию. Так началось обрусение ветви рода, к которому принадлежал Борис Борисович Пио­тровский, чья жизнь с отрочества и до последних дней оказалась связанной с Эрмитажем. Он стал директором музея в 1964 году, в юбилейный год двухсотлетия. А дирекция Эрмитажа находится в здании, построенном Лео фон Кленце — знаменитым баварским архитектором, приглашенным в Петербург опять же Николаем I, и бог знает, как трансформируется теперь энергия самой истории, закрутившей столь сложный сюжет.

«Я с детства знал, что мы дворяне, и всю жизнь этим гордился. Никто мне никогда этого не объяснял, все было на уровне ощущений. Дворяне — особая категория с заслугами. Дедушка был полковником царской армии, прадедушка (сын сосланного Игнация Пиотровского.Ю. К.) — генералом. Дома из этого не создавали культа, но и не замалчивали. Жили и жили. Единственное, что в доме не обсуждали, — историю тех членов семьи, которые уехали из советской России. Сейчас я думаю, что об этом молчали, не разговаривали с нами — детьми, чтобы мы могли спокойно писать в анкетах, не зная правды: „родственников за границей нет“», — вспоминает Михаил Пиотровский, сын Бориса Борисовича. Его дед-полковник, не успевший до революции дослужиться до генерала, стал преподавателем математики в Педагогическом институте. Дядя был полковником медицинской службы, еще один дядя не смог поступить в университет, потому что были введены ограничения, связанные с социальным происхождением. Он закончил Технологический институт и стал химиком. Пиотровские «не чувствовали себя обиженными больше, чем другие» — им досталось от советской власти как «среднестатистическим», и это можно было считать «подарком» (в частности, небывалой милостью властей стало «всего лишь» четырехмесячное пребывание в заключении «классово чуждого» Бориса Пиотровского, в то время уже научного сотрудника Эрмитажа).

Ощущение «бывших» у Пиотровских не доминировало, скорее преобладало стремление адаптироваться в системе, не ассимилировавшись в ней. Быть может, срабатывала «генетическая прививка» польских восстаний: не противодействовать власти аффективно, революционно, принимать правила игры, продиктованные режимом. «В нашем доме всегда считалось, что нужно служить стране, а не строю: сегодня он есть, а завтра сменится другим, а страна и ощущение принадлежности к ее культуре остаются», — добавляет Михаил Борисович.

Член КПСС, потомственный дворянин Борис Пиотровский, став директором Эрмитажа в хрущевскую оттепель и оставшись им, когда страну сковал застой, в известной степени ситуации подчинился. Власть никогда не доверяла ему до конца, и он, отлично зная это, играл в предложенную игру, как бы не замечая «привходящих» обстоятельств. И негромко, осторожно, выставками, научной работой и самим стилем внутримузейных отношений разрушал железный занавес, — если и не открывая Россию Западу, то по меньшей мере восстанавливая утерянные или искаженные идеологией традиции.

* * *

Египтология, археология и Эрмитаж стали стержнем жизни Б. Б. Пиотровского, научной и личной. Они же звучат лейтмотивом книги «Страницы моей жизни», не только легким и образным языком повествующей о биографии автора, но и вводящей в контекст времени, всегда по-разному трудного и по-разному же интересного.

Впервые Борис Борисович пришел в Эрмитаж школьником, а закончил свою жизнь директором всемирно известного музея, прослужив на этом посту более четверти века. Четырнадцатилетним подростком, побывав вместе со своим классом в отделе древностей Эрмитажа, он поразил проводившую экскурсию известную исследовательницу-египтолога Н. Д. Флиттнер своими знаниями и интересом к истории Древнего Востока. С тех пор он стал бывать там регулярно, помогая организовывать и оформлять выставки, также не отказываясь выполнять любую черновую подсобную работу. Эти посещения продолжились и после 1925 г., когда он поступил на историко-филологический факультет Ленинградского университета.

В студенче­ские годы его учителями были выдающиеся университетские профессора. Навыки археологической науки он приобрел на раскопках в дельте Дона и на Северном Кавказе, в экспедициях, руководимых А. А. Миллером. На занятиях востоко­веда В. В. Струве Борис Пиотровский обнаружил вкус к историко-филологическим знаниям. Большое влияние на него оказали люди, с которыми он общался в университетской среде. Многие из них впоследствии стали  выдающимися учеными — Ю. Я. Перепелкин, Д. А. Ольдерогге, А. И. Доватур, Ю. П. Францов и другие.

«Бесспорным лидером и авторитетом того времени в гуманитарной науке был Н. Я. Марр. Борис Борисович вспоминал потом, какое неизгладимое впечатление на него производили лекции Марра, наполненные гипотезами и фантазиями, не всегда понятными с первого взгляда. Марр высоко ценил дарование юного студента и зачислил его научным сотрудником в штат своего сектора Академии материальной культуры. Еще на студенческой скамье он (Пиотров­ский.Ю. К.) опубликовал две работы, основанные на египетском материале. В 1929 г. Н. Д. Флиттнер в Предисловии к «Путеводителю по залам Древнего Египта» высоко оценила энтузиазм студента Б. Б. Пиотровского — „неутомимого помощника Отдела во всех его работах“», — рассказывает академик РАН Александр Фурсенко.

Потом была война. «Научная работа очень облегчила нам тяжелую жизнь. Те, у кого день был занят работой, легче переносили голод. Чувство голода со временем переходило в физическое недомогание, мало похожее на желание есть в обычных условиях, и так же, как всякое недомогание, оно легче переносилось в работе  <…>. Мои научные статьи, написанные в Ленинграде зимой 1941/42 года, удовлетворяют меня более, чем некоторые из выполненных в мирной обстановке. И это понятно: в ту зиму можно было или не писать, или писать с большим подъемом, среднее исключалось вовсе», — вспоминал Борис Борисович.1 Эрмитаж продолжал сохранять бесценное: научный потенциал и свободу мысли.

Научной работой сотрудники Эрмитажа занимались в промежутках между бомбежками и артобстрелами. Осенью и зимой 1941 г. бывало по полтора десятка воздушных тревог в сутки. По ночам к противовоздушным постам сотрудники добирались по абсолютно темным залам. Они пытались и не могли привыкнуть к гулкой пустоте дворца. Особенно рельефными, эмоционально окрашенными становились изумительная архитектура и декор. Бомбежки рушили город. А залы озарялись отсветами близких пожаров и огнем зажигалок, догоравших у стен Зимнего. Во время многочасовых бомбежек коротали время, читая научную литературу. Книги брали с собой на посты, положив в сумку от противогазов, за что получали нагоняй от тогдашнего директора И. А. Орбели: за пояс книги надо совать!

«Андрей Яковлевич Борисов дежурил в Темном коридоре. В ожидании очередной бомбежки мы встречались с ним на границе наших пожарных постов в Ротонде и читали друг другу курсы лекций: он меня знакомил с основными проблемами семитологии, я же обучал его археологии. Нас очень беспокоило, что в случае нашей гибели все то, что нам удалось узнать, но еще не удалось опубликовать, сделать достоянием науки, общим знанием, уйдет вместе с нами, пропадет навсегда и кому-нибудь надо будет впоследствии все начинать сначала. Мы приходили к решению: надо писать, писать, писать немедленно, не откладывая»,  — вспоминал Б. Б. Пиотровский.2 Профессор Борисов был лишь на несколько лет старше его, и дружили они со студенческих времен. Они совершенно не думали о том, что вот эта их повседневная работа является подвигом. Они просто жили так, потому что не могли иначе.

* * *

Книга Б. Б. Пиотровского «История и культура Урарту», вышедшая в 1946 г., заложила фундамент нового направления в археологии, а «Археология Закавказья» стала учебником для нескольких поколений специалистов в области истории и этнографии. Раскопки городища Кармир-Блур близ Еревана открыли миру неизвестное ранее древнее государство — Урарту, заставив ученых по-другому взглянуть на историю и культуру Древнего Востока. Богатейший материал, удивительные условия находок, когда вещи, погребенные во время скифского штурма крепости Тейшебаини, дошли нетронутыми до ХХ века, множество памятников искусства — все это сделало раскопки Кармир-Блура сенсацией. Анализ находок, интерпретация данных, невозможная без энциклопедической эрудиции, превратили Кармир-Блур в эталон для исследователей-археологов.

Урарту стало «пропуском» за рубеж, возможностью общения с западными коллегами. Борис Пиотровский, уже ученый с мировым именем, выступал на различных конгрессах, съездах, симпозиумах, читал лекции, посвященные результатам своих научных изысканий по археологии Закавказья. И параллельно осваивал новую тему, тесно связанную с его основными интересами, — скифы и скифология. Урарту оказалось судьбоносным вдвойне: здесь, на раскопках Борис Борисович встретил свою будущую жену — тогда начинающего археолога Рипсимэ Джанполадян. Рассказ о знакомстве, женитьбе и рождении сыновей переплетается с описаниями экспедиционных будней в книге «Путевые заметки», полной интересных как для специалиста, так и для непосвященного читателя впечатлений от посещения разных стран. Далее в ней фиксируются эпизоды поездок с Рипсимэ Михайловной и сыном Михаилом.

«Путевые заметки» изданы уже после смерти Бориса Пиотровского — на основе 133-х блокнотов, каждый из которых посвящен одной командировке. Сто тридцать три сюжета, сорок стран. Коллеги Бориса Борисовича помнят, как в конце каждого дня он брал блокнот и начинал записывать. Дома, когда приходили гости, по ходу беседы он часто доставал свои дневники и рассказывал, цитируя записи. Это сочетание устной и письменной речи было как бы особым ораторским приемом, увлекавшим и содержанием и формой.

В 1956 г. Египет принял решение о возведении высотной Асуанской плотины, а в конце 1958 г. было подписано соглашение о том, что советская сторона окажет техническую и финансовую помощь в строительстве. Поскольку обширные земли в долине Нила в результате должны были оказаться под водой, было решено провести на этой территории археологические раскопки, чтобы спасти от затопления памятники мировой культуры. В 1961 г. президиум Академии наук СССР принял решение об участии в кампании ЮНЕСКО по изучению памятников египетской культуры, находящихся на затопляемом участке. Руководителем экспедиции стал Борис Пиотровский.

Впрочем, еще до этого Борис Борисович уже посетил Египет — страну своих юношеских грез и многолетних научных поисков. По рассказам близких, он буквально светился от счастья, когда узнал о предстоящей командировке. «Это как сказка! — говорил он. — Сбудется моя мечта увидеть своими глазами Египет...»

Впоследствии, в 1961—1963 гг., он возглавил археологические экспедиции Академии наук в древнюю Нубию (Египет и Судан). Итогом работы стала монография «Вади-Алаки, путь к золотым рудникам».

Стоит отметить, что в 1960-е, когда международные связи нашей страны оживились, Эрмитажу была отведена роль одного из основных объектов многоплановых культурных контактов. Не случайно для налаживания связей первым дружественным вестником в ту или иную страну часто отправляли ней­тральную делегацию и вы­ставку шедевров музейных коллекций. Пиотровский нередко инициировал подобные акции.

* * *

Борис Борисович обладал множеством академических званий. Сперва в Армении он был избран в Академию наук Армянской ССР, позднее стал действительным членом большой союзной Академии. Общее собрание Отделения истории дважды проголосовало за его избрание, но в первый раз, в 1968 г., получив нужное количество голосов, он не прошел из-за отсутствия необходимой вакансии. Только на следующих выборах (в 1970 г.) Борис Борисович получил мандат действительного члена Академии наук СССР. В дальнейшем он был избран почетным членом многих иностранных академий и научных сообществ, чем подтверждалось всемирное значение его достижений в науке.

В течение многих лет Борис Борисович был членом бюро Отделения истории, в 1980—1982 гг. — секретарем Отделения, с 1980-го по 1988 г. — членом Президиума АН СССР. Каждый понедельник он садился в «Красную стрелу», чтобы на следующий день принять участие в заседании Президиума, а вернувшись из Москвы, иногда прямо с поезда ехал в Эрмитаж.

В этот период расширялись зарубежные контакты Эрмитажа, регулярно организовывавшего крупные международные выставки или участвовавшего в них. Эрмитаж трансформируется: он воспринимается — во многом благодаря усилиям директора — не только как хранилище культурных ценностей, но и как центр культурного сотрудничества. Символично, что одной из последних крупных выставок, прошедших в Эрмитаже при жизни Б. Б. Пиотровского, была экспозиция «Шедевры западноевропейской живописи из музеев стран Европы и США» — к 225-летию Эрмитажа, в 1989 г. Она стала своеобразным прологом к нынешней международной «экспансии» музея, свидетельством его открыто­сти и авторитета.

Помимо большой административной нагрузки и педагогической деятельности Борис Борисович отдавал много сил и общественной работе. Он активно участвовал в деятельности различных советов, комитетов, обществ — город­ских, государственных и международных. Его день был расписан по минутам, но при всей своей загруженности академик Пиотровский не мыслил себя вне науки. В его библиографическом справочнике насчитывается более пятисот наименований книг, статей и других научных публикаций по самой разнообразной тематике: египтология, археология, урартология, историко-общественные проблемы, скифы и скифская культура, искусство и, конечно, Эрмитаж. Его сын, тринадцатый директор Государственного Эрмитажа, тоже занимающий немало общественных постов, — преемник и в этом. «Так сложилось: я привык, что иначе просто не может быть, — Эрмитаж был фактом, важнейшей составляющей жизни моих родителей. Все, что тут происходит, — личная жизнь. Личная жизнь — это наука, «общение» с ней тоже приходится ограничивать, но сохранять обязательно, иначе недопустимо сидеть в этом кресле» — такова позиция Михаила Пиотровского. Член-корреспондент РАН М. Б. Пиотров­ский, автор более ста пятидесяти научных работ (в том числе книг «Южная Аравия в раннее Средневековье», «Коранические сказания», «Ислам. Энциклопедический словарь», «О мусульманском искусстве» и др.), заместитель председателя Совета по культуре при президенте РФ также не прерывает связи с академической наукой.

* * *

Последним капитальным научным трудом Бориса Пиотровского стал первый том двадцатитомного издания «Эрмитаж. История и коллекция». Книга знакомит читателя с документальной историей создания Эрмитажа, приобретения экспонатов и с другими интересными событиями многолетней жизни музея. Несколько десятилетий Б. Б. Пиотровский извлекал из небытия спецхранов документы, надеясь рассказать всю правду и понимая, что это вряд ли будет возможно в советских условиях. Увы, его монография «История Эрмитажа» увидела свет, когда автора уже не было в живых...

У двенадцатого директора Эрмитажа не было часов приема — он считал это проявлением бюрократизма. Три двери, ведущие в его большой кабинет, оставались постоянно открытыми для любых посетителей. Вероятно, это не всегда было удобно, но ему нравилось такое общение с людьми.

 «Никакого культа Бориса Борисовича в доме не было. Никогда не было ситуации, чтобы нам говорили: тише, папа работает, папа занят, папа отдыхает. Наоборот, как только папа появлялся дома, сразу же начиналась наша возня с ним. Он приходил домой поздно, и мы очень его ждали. Мы играли и буйствовали прямо в комнате, где он работал. Это было для дома нормально. В доме все были одинаково важны: и большие и маленькие. Ничьи интересы не ущемлялись. Просто в доме все друг с другом дружили. И при этом все понимали (это получалось как-то само собой), что главный человек в доме — папа. У нас вообще был очень теплый дом, и, став взрослыми, уже создав свои семьи, мы пытаемся это тепло сохранить. Конечно, мы не видимся с утра до вечера, иногда не видимся подолгу — я много езжу. Но, может, потому у нас и отношения такие замечательные, что мы все друг по другу скучаем. Папа очень любил дом, любил быть с семьей, играть с детьми, где-то вместе бывать с нами. Я только в ретроспективе, став взрослым, понимаю, как сильно, как глубоко он любил маму и нас, никогда не демонстрируя это. Он нас, кстати, никогда не хвалил. И при этом нами гордился.

Обычно отец не вмешивался в мою студенческую жизнь, в учебную в частности, но, когда надо было принимать серьезные решения, умел серьезно и уверенно вмешаться. Мы спокойно и откровенно обсуждали вопрос моей будущности, профессии. Мне было совершенно ясно, что я должен быть историком, по поводу археологии сомнений тоже не было ни у кого. Вопрос — в выборе специализации. Я хотел стать востоковедом, это началось, еще когда я в детстве стал посещать эрмитажные кружки. А выбор у меня был такой: индология, иранистика и арабистика. Я поступил на востфак Ленинградского университета. Когда обсуждалась специализация, папа выдвинул такой аргумент: заниматься нужно тем, изучать то, что можно «пощупать», куда можно реально съездить. Советские условия, надо сказать, особого выбора не предлагали. Арабистика — наиболее перспективная специальность, — так считал Борис Борисович. Это был главный рациональный аргумент», — говорит Михаил Пиотровский.

* * *

В 1990-м рушилась система, было непонятно, что ждет впереди и как сохранять вечное. Известный композитор, знаток литературы, сын одного из «Серапионовых братьев» Михаила Слонимского, внимательно следящий за событиями во всех сферах художественной жизни, Сергей Слонимский вспоминает: «Я, общаясь с Борисом Борисовичем, видел, как тревожит его наступление серости, неуправляемость происходящего. Я видел, с какой болью он наблюдает за раскрепостившимся бескультурием, которое освободилось от рабства и восприняло свободу как вседозволенность. С этим варварством Борис Борисович уже встречался в революционной смуте и знал, какими разрушениями, в том числе психологическими, она чревата. Он не мог оставаться равнодушным и вдвойне переживал от бессилия».

Он ушел из жизни 15 октября 1990 г., когда страна и музей были на драматическом перепутье. Ушел, надеясь, что вечное все-таки сильнее повсе­дневности.

Анастасия Скорикова

Цикл стихотворений (№ 6)

ЗА ЛУЧШИЙ ДЕБЮТ В "ЗВЕЗДЕ"

Павел Суслов

Деревянная ворона. Роман (№ 9—10)

ПРЕМИЯ ИМЕНИ
ГЕННАДИЯ ФЕДОРОВИЧА КОМАРОВА

Владимир Дроздов

Цикл стихотворений (№ 3),

книга избранных стихов «Рукописи» (СПб., 2023)

Подписка на журнал «Звезда» оформляется на территории РФ
по каталогам:

«Подписное агентство ПОЧТА РОССИИ»,
Полугодовой индекс — ПП686
«Объединенный каталог ПРЕССА РОССИИ. Подписка–2024»
Полугодовой индекс — 42215
ИНТЕРНЕТ-каталог «ПРЕССА ПО ПОДПИСКЕ» 2024/1
Полугодовой индекс — Э42215
«ГАЗЕТЫ И ЖУРНАЛЫ» группы компаний «Урал-Пресс»
Полугодовой индекс — 70327
ПРЕССИНФОРМ» Периодические издания в Санкт-Петербурге
Полугодовой индекс — 70327
Для всех каталогов подписной индекс на год — 71767

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27

Владимир Дроздов - Рукописи. Избранное
Владимир Георгиевич Дроздов (род. в 1940 г.) – поэт, автор книг «Листва календаря» (Л., 1978), «День земного бытия» (Л., 1989), «Стихотворения» (СПб., 1995), «Обратная перспектива» (СПб., 2000) и «Варианты» (СПб., 2015). Лауреат премии «Северная Пальмира» (1995).
Цена: 200 руб.
Сергей Вольф - Некоторые основания для горя
Это третий поэтический сборник Сергея Вольфа – одного из лучших санкт-петербургских поэтов конца ХХ – начала XXI века. Основной корпус сборника, в который вошли стихи последних лет и избранные стихи из «Розовощекого павлина» подготовлен самим поэтом. Вторая часть, составленная по заметкам автора, - это в основном ранние стихи и экспромты, или, как называл их сам поэт, «трепливые стихи», но они придают творчеству Сергея Вольфа дополнительную окраску и подчеркивают трагизм его более поздних стихов. Предисловие Андрея Арьева.
Цена: 350 руб.
Ася Векслер - Что-нибудь на память
В восьмой книге Аси Векслер стихам и маленьким поэмам сопутствуют миниатюры к «Свитку Эстер» - у них один и тот же автор и общее время появления на свет: 2013-2022 годы.
Цена: 300 руб.
Вячеслав Вербин - Стихи
Вячеслав Вербин (Вячеслав Михайлович Дреер) – драматург, поэт, сценарист. Окончил Ленинградский государственный институт театра, музыки и кинематографии по специальности «театроведение». Работал заведующим литературной частью Ленинградского Малого театра оперы и балета, Ленинградской областной филармонии, заведующим редакционно-издательским отделом Ленинградского областного управления культуры, преподавал в Ленинградском государственном институте культуры и Музыкальном училище при Ленинградской государственной консерватории. Автор многочисленных пьес, кино-и телесценариев, либретто для опер и оперетт, произведений для детей, песен для театральных постановок и кинофильмов.
Цена: 500 руб.
Калле Каспер  - Да, я люблю, но не людей
В издательстве журнала «Звезда» вышел третий сборник стихов эстонского поэта Калле Каспера «Да, я люблю, но не людей» в переводе Алексея Пурина. Ранее в нашем издательстве выходили книги Каспера «Песни Орфея» (2018) и «Ночь – мой божественный анклав» (2019). Сотрудничество двух авторов из недружественных стран показывает, что поэзия хоть и не начинает, но всегда выигрывает у политики.
Цена: 150 руб.
Лев Друскин  - У неба на виду
Жизнь и творчество Льва Друскина (1921-1990), одного из наиболее значительных поэтов второй половины ХХ века, неразрывно связанные с его родным городом, стали органически необходимым звеном между поэтами Серебряного века и новым поколением питерских поэтов шестидесятых годов. Унаследовав от Маршака (своего первого учителя) и дружившей с ним Анны Андреевны Ахматовой привязанность к традиционной силлабо-тонической русской поэзии, он, по существу, является предтечей ленинградской школы поэтов, с которой связаны имена Иосифа Бродского, Александра Кушнера и Виктора Сосноры.
Цена: 250 руб.
Арсений Березин - Старый барабанщик
А.Б. Березин – физик, сотрудник Физико-технического института им. А.Ф. Иоффе в 1952-1987 гг., занимался исследованиями в области физики плазмы по программе управляемого термоядерного синтеза. Занимал пост ученого секретаря Комиссии ФТИ по международным научным связям. Был представителем Союза советских физиков в Европейском физическом обществе, инициатором проведения конференции «Ядерная зима». В 1989-1991 гг. работал в Стэнфордском университете по проблеме конверсии военных технологий в гражданские.
Автор сборников рассказов «Пики-козыри (2007) и «Самоорганизация материи (2011), опубликованных издательством «Пушкинский фонд».
Цена: 250 руб.
Игорь Кузьмичев - Те, кого знал. Ленинградские силуэты
Литературный критик Игорь Сергеевич Кузьмичев – автор десятка книг, в их числе: «Писатель Арсеньев. Личность и книги», «Мечтатели и странники. Литературные портреты», «А.А. Ухтомский и В.А. Платонова. Эпистолярная хроника», «Жизнь Юрия Казакова. Документальное повествование». br> В новый сборник Игоря Кузьмичева включены статьи о ленинградских авторах, заявивших о себе во второй половине ХХ века, с которыми Игорь Кузьмичев сотрудничал и был хорошо знаком: об Олеге Базунове, Викторе Конецком, Андрее Битове, Викторе Голявкине, Александре Володине, Вадиме Шефнере, Александре Кушнере и Александре Панченко.
Цена: 300 руб.
На сайте «Издательство "Пушкинского фонда"»


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru

Почта России