Станислав  Божко

Уйти и вернуться

Записки спасателя

Попасть на нее было легко. Раскачивался вагон метро, автобус во Внуково давил грязный снег, деловитые, как муравьи, люди с ночного спецрейса в Тбилиси, отрешенно улыбаясь, несли в самолет канистры с бензином.

Через неделю, лежа на мешках с мукой в трюме кораблика, плывущего в осажденный Сухуми, я писал в дневнике: «Время года — осень. Год — 92-й. Война на Кавказе». Я хорохорился и делал ставку на ясность. Хотел привезти оттуда «Записки о Галльской войне».

А с ночного берега доносились автоматные очереди. Ветер упаковывал их в теплую влажную вату. Смерть была далекой и пахла морем.

Потом, зимой 1995-го, я учился читать на грозненском асфальте иероглифы, оставленные залповым огнем, — письма империи мин. Людей там уже почти не было. Впрочем, как и собак, частью съеденных, частью отравившихся трупным ядом.

Между приступами рвоты я вдыхал то, что стало здесь воздухом, пытаясь понять историю пепла, последним сохраняющего память об агонии тела.

Спустя несколько лет я понял: что-то не так. Она продолжалась внутри и не хотела кончаться. Я все полз по холодному, пахнущему мазутом месиву мимо ржавеющего под зимним дождем исковерканного железа, и соло заходящего в пике штурмовика звучало крещендо.

Я попал туда в составе правозащитной группы и сразу же оказался внутри движущейся в режиме перемалывания всего окружающего машины уничтожения. Отдельные узлы этого устройства иногда ломались, и тогда через образовавшиеся щели удавалось вытянуть наружу несколько потенциальных жертв.

Размышляя над происходящим, делая пометки в блокноте, используя кассетник, а иногда — видеокамеру, я хотел сохранить (вместе с разумом) позицию отстраненного наблюдателя, постоянно ощущая, что это не удается. Накапливающийся опыт постепенно делал меня, его носителя, недоступным самому себе. Подобно охотнику Гракху я двигался в темноте, подгоняемый ветром, дующим из низших областей смерти. Попутно я учился вслушиваться в предсмертное косноязычие вещей. И в голос пепла, который шуршал о том, «что значит сгореть дотла».

С какого-то момента я начал понимать, что выгорели сами смыслы, корневая система того, что осуществилось, но не сумело продлиться. Осталась только зола. И история золы.

Все остальное: родник, превращенный в воронку с изувеченными трупами по краям, склон холма с пустеющими на глазах лиловыми черепами репейника, пепельные коконы, хранящие форму книг на металлических стеллажах сожженной библиотеки, — было довеском к тому, что уже совершилось в глубине. И поэтому — выпало в осадок, став недоступным для понимания и оценки. Пока я не догадался, что единственное условие, при соблюдении которого увиденное сохранит себя, состоит в моем отказе от них…

Нужно просто смотреть. По возможности становясь тем, на что смотришь. И пытаясь взглянуть на мир оттуда, изнутри.

 

…он лежит ничком, вцепившись пальцами в дужку проржавевшего ведра, едва различимый в грязной траве, терпеливо оплетающей его тело. Житель одной из ячеек в серой девятиэтажной стене, не вернувшийся с водопоя. Ракетные удары из-за реки, изредка оканчивающиеся органным воплем вспоротого железобетона, слегка встряхивают залитый холодным светом склон холма, и тогда из пустеющих на глазах лиловых черепов репейника взлетает легкий пух и плывет над дорогой…

 

…я — мертвая обугленная коробка со скрученными огнем межэтажными балками и застывшими водопадами битумной смолы в водостоках. С почти невесомыми коконами, хранящими форму книг на металлических стеллажах библиотеки. Иногда, вслед за порывом ветра, из них с едва слышным шуршанием выпархивают хрупкие пепельные махаоны. Если повезет, то на крылышках одного из них можно увидеть несколько букв. Чуть выпуклых и угольно- черных — на сером

ЗА ДВА ДНЯ ДО ВОЙНЫ

Пока он шел вдоль ограды стадиона, ему казалось, что кто-то тащит там, вверху, старый, нудно гудящий пылесос, и, вскидывая голову, он пытался думать о залитой солнцем пустоте, в которой безмятежно плыл невидимый чистильщик другой стороны неба.

С его стороны оно походило на отслужившее свое больничное одеяло, уже непригодное для ремонта и чистки.

«Пылесос» протащили куда-то дальше, но это еще не означало, что все кончилось, и, входя в забитую листом грязной фанеры дверь, он, поеживаясь, решил, что успеет заказать чашку кофе. В этот момент рвануло где-то не очень далеко, потом еще раз. Дверь распахнулась, зазвенев пружиной, и захлопнулась снова. Он сел за столик, равнодушно подумав о том, что Надежда запаздывает.

Он еще не знал, что ее больше нет, и не подозревал о той боли, которая поселится внутри на следующий день и не покинет его до конца жизни, возникая снова и снова, когда кто-то близкий не придет вовремя или просто опоздает на десять минут, если встреча уже назначена.

Он жил здесь уже месяц, и ему казалось, что и Город, и он сам все быстрее сползают куда-то в сторону и вниз, и это было как во сне — страховка сорвана, ущелье вращается вокруг тебя, и тело исчезает, оставляя на скалах оттиски собственного распада.

Потом он вспомнил, как неделю назад, на исходе сырой декабрьской ночи, вышел на федеральную трассу, зачем-то сделав несколько фотоснимков уходящего в туман мокрого полотна, и побрел навстречу колонне бронетехники, ревущей где-то совсем неподалеку.

Потом он увидел потолок квартиры, в которой оказался вчера, множество аккуратных розовых точек на нем и застывшие, припудренные цементом темные капли на беленых стенах. Как будто вся энергия взрыва ушла сначала внутрь тела, а потом выплеснулась наружу сквозь поры.

Он знал, что время, отпущенное Городу, истекает, но его все же еще хватало на то, чтобы заказать чашку кофе. Чашка попалась с трещиной по краю и отбитой ручкой. Впрочем, кофе был неплохим.

УЙТИ И ВЕРНУТЬСЯ

Он попал на войну прямо из столичного НИИ, давний поклонник ГэПэ — методолог, аналитик и альпинист, и сначала думал, что все будет как в их Игре, когда черные человечки на листках бумаги начинали двигаться по внятным траекториям. В нужном направлении и к нужной цели. Той, которую как-то незаметно, но всегда верно определял Мастер.

Композиции, возникающие в прицельной рамке, выглядели совсем иначе.

Вскоре происходящее стало напоминать ему первый срыв в горах, когда тело волокло по крутому шершавому склону, а он все не мог зацепиться.

Как-то незаметно он оказался в частях, занимающихся ликвидацией. Его хватило на месяц, а потом удачно подоспела контузия. Он вернулся домой. Казалось, все было в порядке, но лицо почти непрерывно подергивалось, мгновенно меняя беззащитную подростковую усмешку на посмертную маску. Маятником — туда и обратно.

Он был достаточно умен, чтобы держаться на плаву, и, кроме лица, ничто не выдавало его; впрочем, и с этим ему удалось справиться через год. Только с женщинами было плохо. Каждый раз так, как там, на пахнущей перезрелым виноградом окраинной улице приморского городка, когда десантный автомат все дергался и дергался в его руках, а человек у забора не падал, словно пули приколачивали его к доскам, только чуть оседал, продолжая говорить что-то, смотреть и говорить.

ТАНЕЦ С ДЕЛЬФИНАМИ

Он решил, что двигатель наконец-то накрылся, когда «вертушка», зависнув над холодным зимним морем, похожим на запущенную свалку при стекольном заводе, стала описывать небольшие круги, как будто выбирая место для посадки. Он поежился, прикинув температуру воды, а когда выглянул в иллюминатор, в глаза больно ударило заходящее солнце, лучи которого пробивали гребни волн в тридцати метрах под ним. Он сразу понял, зачем кружится вертолет, и тут же равнодушно подумал, что сегодня он наконец сумеет заснуть.

И тогда — растрескавшиеся, как лунный пейзаж, мертвые лица, каждую ночь заселявшие его сны, исчезнут, станут танцующими в наполненных багровым закатным светом прозрачных жгутах телами дельфинов.

Они явно надеялись на долгую игру, и всё не сходили с круга, подстраиваясь под движения вертолета, и, когда все кончилось, он, сползая на спальный мешок, сразу закрыл глаза.

На аэродроме, уже в темноте, подбежал радист и сказал, что разрешение на посадку пришло три минуты назад, и не задержись они — их бы непременно сбили. По дивизиону была объявлена команда на поражение приближающейся цели.

ИЗ ПОЛЕВОГО БЛОКНОТА

«…тебя ведут по приграничной тропе. Ночью. Через запах сырой хвои, пота, тумана, через запах распыленной на мелкие частицы человеческой плоти. Ты спотыкаешься о корень и внезапно оказываешься в другом месте. Внутри интимной, чуть вибрирующей открытости иного. По ту сторону звезды, камня, животного, дерева, тумана...»

ФИЛОСОФИЯ ПО КРАЯМ

Внутри ушных раковин потрескивало, как в испорченном транзисторе, и ему казалось, что там лопается подсохшая корка из крови и цементной пыли. Пыль была везде, и он постоянно удерживался, чтобы не расчесывать гноящие­ся ранки на руках и лице. Пока ему везло. Осколка, даже самого мелкого, не досталось ни разу — это была только острая бетонная крошка, не проникающая глубоко внутрь тела, но его беспокоило другое. Уже несколько дней он почти ничего не слышал, вернее, слышал с какими-то необъяснимыми перерывами. Как будто кто-то неизвестный включал транзистор внутри головы, а потом, всегда неожиданно, — вырубал его. Это было опасно, потому что он уже немного ориентировался в том звуковом хаосе, который сопровождал движение под обстрелом, и потерять слух в этих обстоятельствах значило почти наверняка — перестать быть. К вечеру он оказался недалеко от университета, и, когда слух включился в очередной раз, он подумал, что бредит.

Бой шел рядом с ним. На углу улицы ярко пылал, булькая в огне, как закопченный туристский котелок, Т-80, только что подбитый гранатометчиком, а в тени военного фургона лежала белая мумия — забинтованный с ног до головы тяжелораненый ополченец, и кровь, пробиваясь через бинты, на глазах превращалась в бурые египетские пиктограммы.

Он подумал, что, если немного сосредоточится, то наконец прочтет «Книгу Мертвых» в оригинале, и тут же забыл об этом.

 В пыли глохли автоматные очереди, но отчетливо звучала невозможная здесь человеческая речь, и он, стараясь не терять чувство юмора, решил, что в атаку подняли студентов философского факультета. «Хайдеггер, Кант!»* — кричали бодрые голоса, и опять: «Хайдеггер, Кант!»

В этот момент он перестал слышать, и его скрючило в приступе рвоты, когда он увидел, как из второго загоревшегося танка стала выползать черная масса, все уменьшаясь в объеме, словно кто-то быстро сжимал в невидимом кулаке тюбик с икрой, и он не мог понять: почему она не горит, пока не различил чуть колеблющиеся в почти кипящем воздухе контуры человеческого тела.

ПОЛОСТЬ ЗЕМЛИ

(Урок чеченского)

«Лятт киера», — говорит он, не пытаясь перекричать канонаду.

Я притискиваю колени к животу и стряхиваю с лица сухие комочки грунта, падающие сверху. В некоторых из них остались грязно-белые нити корней.

«Корни неба, — шепчу я, — корни неба, застрявшие в земле».

«Хвара дунея вайн дац», — эта вселенная не наша, — говорит он

«Лятт киера — полости земли, — смеется он, — мы уже там, и просто не заметили перехода».

СВЕТЛАЯ БОЛЬ НУЛЕЙ

Кости дергаются внутри тела, словно вибрация, не задержавшись в мякоти, пытается вытолкнуть скелет наружу. Слух парализован, и голову распирает шум, идущий изнутри. Подвал тоже дергается, как бетонная рыба, пытающаяся сорваться с натянутой лески. Тот, вверху, все глубже вдалбливает крючок в железобетон, потом подсекает добычу, а она срывается, расплющиваясь в воющее ничто — десяток старух из догорающего рядом дома, четырнадцатилетняя девочка с матерью — обе иссеченные осколками, и я, придурок с включенным диктофоном, еще час назад вспоминающий «Седьмую печать» и все такое.

А теперь — только непрекращающийся крик внутри, в ответ на ее плач, пока я пытаюсь бинтовать искалеченную ногу…

Инну Гребцову, ту четырнадцатилетнюю девочку, убьют ровно через пять лет, в нескольких десятках метров от этого уже несуществующего подвала. Тяжелая авиабомба оставит двенадцатиметровую воронку над ее убежищем. Воронку, заваленную обломками кирпичной кладки и зарастающую кустарником.

«…Туда, по направлению к имени, по направлению к тому, что находится в имени за его пределами, к тому нечто, к тому ему или ей, кто остается, — прибереги, спаси, оставь это имя.

Единственным возможным решением на этом пути будет продвижение (бросок. — С. Б.) через безумие нерешаемого и невозможного — туда, куда дойти невозможно».

ИЗ ПОЛЕВОГО БЛОКНОТА

«…То, что осталось от поселка, пропахло гарью. Брызги крови на глиняных стенах кое-где пошли пузырями. Паутина высохших багрово-коричневых нитей в сквозной калитке. Ветер чуть шевелит их. За калиткой — женщина, тоже вся пропахшая гарью и словно обуглившаяся изнутри. Когда стоишь рядом — отчетливое ощущение черной гудящей пустоты, излучаемой ее телом. Соседи говорят, что за несколько последних дней она потеряла троих детей и мужа. Старшему ребенку было двенадцать…»

САМАШКИ

Ты вжимаешься в спинку высокого сиденья — между тобой и водителем черный стеганый горб двигателя, — пока не продавливаешь ее до металличе­ских ребер каркаса, и боль в спине чуть трезвит, заставляя сосредоточиться.

Голова плывет в привычной «восьмерке». Вверх и направо: там — внимание — четыре хлопка за лесом, — по короткой дуге налево, вниз, потом — чуть вперед и опять — вверх. Взгляд, не видя, скользит по прозрачным февральским деревьям, по белой полоске неба над ними, откуда, нарастая, нанизанные на невидимую дугу, летят к тебе шипение и визг, и — останавливается на черной, в мелких трещинах ленте асфальта, падающей под колеса.

С этого момента ты перестаешь чувствовать боль в спине, а потом — тело. Ты сбегаешь из него не попрощавшись. И у тебя совсем мало времени, чтобы втиснуться в капсулу, готовую скользнуть внутрь.

Но вот ты уже в ней, в глубине теплых ветвящихся тоннелей, с рваными дырами на медленно пульсирующих стенах, за которыми другой лес и другое небо, а тело — восковая вода, рвущаяся навстречу самой себе, и ты уже глубже, хотя стекло перед тобой гудит в потоке встречного воздуха, ожидая удара.

Ушел. Вдавленная в мир уязвимая оболочка стала едва различимым пятном на карте забытой провинции, откуда всегда запаздывают вести, и ты равнодушно вслушиваешься в чужое бормотанье о чем-то очень далеком, случившемся вне тебя.

А вне тебя рвут металл кабины осколки из вспухшего перед капотом фиолетового куста, и стекло становится густой сетью молочных тропок, по которым никуда не уйти, грохочут комья асфальта по днищу, и сжавшееся время как нитка слюны, все не цепляющаяся за подбородок.

А из встречной машины (и ты отчетливо видишь это, потому что голова знает свое дело, крутя «восьмерку») рвется огонь, и тело женщины, распятое на сорванной взрывом дверце, раскручиваясь, летит над дорогой.

ИЗ ПОЛЕВОГО БЛОКНОТА

«…Невидимая, дрожащая от напряжения нить, баллистическая кривая, совершенная, как замысел Бога, занятая доставкой твоей смерти. Каждая частица воздуха, которую ты втягиваешь в легкие, распластавшись на мерзлом щебне, оседает, твердея, и начинает вращаться, становясь осколком, рассекающим то, что внутри…»

ВОРОНКА

Воздух был холодным и совсем прозрачным. Бетон за ночь остыл и отвечал на редкие взрывы глубоким, очень чистым звоном. Каждый раз это было как звук большого колокола в записи, запущенной на порядок быстрее.

Он стоял, прислонившись спиной к горячему капоту «уазика». Улица была пуста, и узкие полоски снега, синие в тени домов и ослепительно белые на солнце, казались косыми линейками в еще не начатой школьной тетради.

Он ощущал пространство вокруг как глубокий вакуум. Оно было с иголочки новым и совсем пустым: отсутствовали ставший уже привычным запах смерти и плотный шум, с которыми он уже свыкся за последние дни.

Он все же глубоко вдохнул, прикрыв уставшие от света глаза, и это было — как ночью в темноте найти и глотнуть прозрачную, чуть загустевшую в морозильнике водку.

Заканчивается Первое Бардо, подумал он, и ты пробуждаешься и понимаешь, что умер.

Он вспомнил продуктовый базарчик, раскинутый по внешнему обводу большой бомбовой воронки на пересечении федерального шоссе и дороги, ведущей из Города, и тень вчерашнего взрыва, лежащую на лице торговки, продавшей ему горячую ржаную лепешку. Он вспомнил, как она пристально и тупо глядела на него, пока он нашаривал деньги в глубоких карманах куртки.

Промежуточные состояния, подумал он. Эта хреновина ежедневно падает на перекресток в одно и то же место, уничтожая, а потом снова и снова воспроизводя этот базарчик и этих людей.

Внутри смежных областей смерти.

Как навсегда поставленный на одно и то же время будильник.

Марки «Чьенид Бардо».

ИЗ ПОЛЕВОГО БЛОКНОТА

рофессор Багдасарян)

Я нашел его в одной из квартир длинного панельного дома на улице Ленина, № 6. Это первая девятиэтажка за мостом через Сунжу. Она перестала существовать в конце января 1995-го. А тогда по ней велся вялый артиллерийский огонь и действовали снайперы федералов.

Он и его дочь были в ванной комнате в глубине квартиры. Так было легче уцелеть. Он был ученым-экономистом, преподавал в Грозненском университете. А его дочь — инженером-строителем. У них практически не было шансов выбраться самостоятельно. Дочь — в диабетической коме. Двор дома простреливался. У них не было воды. Они голодали несколько дней.

Он сказал мне: «Нас убивают, а мы не знаем за что».

ИЗ ПОЛЕВОГО БЛОКНОТА

«Подорванная БМП, которую мне удалось заснять, в одном из переулков рядом с Рескомом. Проблема описания пробоин в континууме. На войне реальность рвется, как изношенная кинопленка, и туда, в белую темноту экрана, лучше не заглядывать. Восприятие подстраивается под схватывание отдельных фрагментов, связи между которыми отсутствуют. Ты начинаешь понимать, что базовое доверие к миру утеряно. Нет даже тропы, по которой можно выйти отсюда.

Монтаж обрывков — склейка по живому. Все же осторожно двигайся по периметру пробоины, включая боковое зрение и пальпируя края разлома…»

РАССКАЗ ОПОЛЧЕНЦА

«…Я сразу оглох, и голова стала распухшим шаром, готовым лопнуть, вслед за опадающими внутрь верхними этажами Рескома. Потом я услышал нарастающий звон. Словно мою голову кто-то сильно сдавил и стал трясти, как тыкву, полную металлических семечек. Потом я смотрел откуда-то сверху на землю, плывущую ко мне, пока она внезапно не ударила меня, и все остановилось. Когда я поднялся, то прямо перед лицом увидел плотную белую поверхность, пахнущую влажным цементом. Она дрожала, и мне казалось, что это такой белый муравейник и муравьи барабанят лапками по лицу. Словно из всего железобетона на свете вынули арматуру и истолкли в ступке. Я подался назад и стал медленно пятиться, стараясь вжаться внутрь стены как можно плотнее. Оставив лицо и ствол снаружи. Я чуть заваливался, чтобы сохранить равновесие, и бил короткими очередями в зажигающиеся снаружи кружки выстрелов, похожие на иллюминаторы тонущего корабля, и каждый раз они гасли. Ложатся спать, думал я, все мы часть этой пахнущей влажным цементом ночи, и нам пора спать…»

ИЗ ПОЛЕВОГО БЛОКНОТА

«…Как зафиксировать это? Увиденное и услышанное не держится на маленьком плацдарме письма, опрометчиво вдвинутом в ночь вещей. Каждый раз нарастающий свист мины сверлит дыру не в пространстве, но в плоти будущей фразы, а взрыв, пощадив тебя, уничтожает возможность записать происходящее. Я тупо смотрю на многоточие — ряд воронок в полости водоотводной канавы, минуту назад мнящейся идеальным укрытием. То же — с письмом. Не рука немеет, но речь слепнет, ощупью отыскивая тропу в беззащитную укрытость текста...»

ОКРЕСТНОСТИ ЧЕЛОВЕКА — 2

(«Из тяжести недоброй…»)

Он очутился в этой засыпанной снегом лесополосе, выпрыгнув из машины, тут же ушедшей куда-то в сторону. И еще не успел оглядеться, как зависшая над дорогой «вертушка» стала обрабатывать пустое поле слева от него. Ему казалось, что там, вверху, кто-то прикуривает, ломая отсыревшие спички одну за другой, и бросает их вниз, в темноту. Потом его швырнуло на мерзлые черные листья, и в исчезнувшем мире из всех ощущений ему был оставлен только сильный свежий запах расщепленного дерева.

Открыв глаза, он увидел тусклые звезды, смотрящие на него через присыпанные снегом ребра собора со снесенным порталом. Потом, чуть повернув голову, он внезапно сместившимся взглядом окинул то, что лежало почти вплотную к нему, и, припомнив строчку старых стихов, решил, что здесь совсем нет той недоброй тяжести, без которой никогда не обходится большая архитектура.

Потом он подумал, что если лежать неподвижно, то хвост «медведицы» пройдет между третьим и четвертым ребром еще задолго до того, как наступит рассвет. Он еще раз вспомнил стихи и подумал, что они неплохо звучат и теперь, на исходе его и их века, но уже мало что значат.

Плоть мира, в которую были втиснуты и тот далекий собор, и эти искромсанные осколками деревья, и отполированная собачьими зубами и ветром грудная клетка человека, прижавшаяся к нему, уже не нуждалась в словах, а была только последним домом для камня, дерева, путника, тумана.

ИЗ ПОЛЕВОГО БЛОКНОТА

«Я пытаюсь писать о складках, формируемых изнанкой сущего… Письмо войны… Изношенная униформа, складки которой формируются ходьбой по пересеченной местности, а изнанка липнет к телу потустороннего. К подлинному телу смерти.

Смерть, в отличие от жизни, — всегда подлинник, и то, что я записываю мимоходом, несомненно является частью зашифрованного сообщения с той стороны. Где граница письма — сама текстура ткани. Ее основа, волокна — ставшие пиктограммами катастрофы…

Катастрофа текстуры…»

ИЗ ПОЛЕВОГО БЛОКНОТА

«Сегодня, в начале 1998-го, я пишу об этой войне, поскольку не обладаю другими средствами, кроме языка, чтобы вернуться в нее. Еще и потому, что то «я», к интервью с которым только теперь удалось подготовиться, — уже не существует. Оно осталось там, за выгоревшим до белизны пустого холста горизонтом события, и недоступно даже для очень сильной оптики осмысления. Может быть, осталось только почти телесное ощущение пространства войны — его теряющая цвет теснота: сумерки, переходящие в ночь.

Постепенно до меня начинает доходить, что для описания этого требуется не осторожная адаптация сетчатки, а, своего рода, прогрессирующая слепота.

Конструирование «ночной речи» очень нуждается в ней. Именно из такой слепоты рождается планета беспамятного (отбросившего свои привычные связи) слова, обратной стороной развернутая в ночь вещей.

И тогда остается только труд сдирания мертвых смыслов, расчесывание затвердевшей в коросту крови, расчистка тропы, петляющей, неверной, но ведущей в сущее — туда, где уже невозможно отличить себя от звезды, травы, птицы, ребенка».

ДЕРЕВО—1

Я увидел его на перекрестке улиц в старой части Города в один из январ­ских дней. Было относительно спокойно, стрельба почти прекратилась, небо, затянутое туманом, не грозило ничем. Спешить было некуда.

Оно почти перегораживало улицу, и сначала я просто шел на зеленое живое пятно — единственное в обугленном мертвом мире вокруг. Я ничего не понимал, пока не оказался у большой воронки рядом с ним. Ракета ударила под корни, вырвав их целиком и забросив на пробитый осколками, но действующий газопровод. А крона, как большая медуза, распласталась внизу. Листья были влажными и свежими, почти на глазах набухали новые почки. Газовый факел и зимний дождь грели и кормили его.

Смерти, казалось, не было, и зелень тянулась вверх.

К корням.

ДЕРЕВО—2

Ты идешь по тропе, почти невидимой из-за плотного тумана, и слышишь далекий хлопок, а через несколько секунд — нарастающий свист и удар. По лицу сильно бьют холодные капли, раненое дерево забрызгало тебя соком. И ты вдруг понимаешь, что его кровь — в отличие от твоей — холодна. Почти так же, как этот зимний, пахнущий нефтью дождь. Ты успеваешь позавидовать этому и вжимаешься в корни, ожидая развязки. Твое собственное тело ускользает от тебя — ему почти все равно, чем стать: хвоей, камнем или туманом, только бы выйти из-под удара.

Ты молишь кого-то несуществующего о развоплощении и свою кровь ощущаешь как единственный барьер, последнюю границу, отделяющую тебя от этого мира.

В ЭТОЙ СТРАНЕ

Невнятная речь вокруг. Даже не вслушиваясь, ощущаешь привкус пепла на губах говорящих. Значимы уже не слова, а трещины и провалы между ними.

Пепел в этой стране присутствует в еще не сожженных вещах. Перед тем как сгореть, вещь или человек разогревают воздух вокруг себя — он становится текучим и видимым, похожим на воду горной реки, закручивающуюся вокруг камня. И контуры вещи, прежде чем исчезнуть, повторяют, словно прощаясь, мягкую акварельную версию самих себя.

Она собирает уцелевшие кости рядом с остатками сгоревшего дома и совсем не знает о горячем потоке, уносящем ее навсегда. Вместе с позвякивающим жестяным ведром.

ИЗ ПОЛЕВОГО БЛОКНОТА

«…Удар раскручивает черно-зеленую, плюющуюся огнем и дымом воронку на склоне холма.

Развоплощаясь, они беззвучно скользят внутри нее вниз по линиям собственного становления, ввинчиваются во встречный поток времени, гудящий в годовых кольцах.

«Градовый» залп по «зеленке» возвращает их в темную, без объемной прозрачности хлорофилла, область праформ.

Где Перворастение вечно грезит.

О будущем лесе….»

ИЗ ПОЛЕВОГО БЛОКНОТА

«Борьба с катастрофой корней.

 

Единственный шанс исчезнуть — внутри наблюдающего за тобой глаза».

 

Инструкция: «В период сева хлопка посади семечко клещевины, зарыв его в землю в голове черного кота. Выращивай куст, пока не придет время собирать хлопок. Тогда, не снимая мешка, через ткань, сорви кисть клещевины с семенами, проделай дырку в мешке и доставай оттуда зернышки по одному. При этом держи в руке зеркало. Клади зернышки клещевины одно за другим в рот, смотря в зеркало. Если видишь себя в зеркале, зернышки не годятся. Когда твое изображение исчезнет, то искомое зернышко, делающее человека невидимым, обнаружено. Теперь можно стать невидимым, положив его в рот».

 

Абу-Хамид аль-Газали. Тайна двух миров.

Из полевого блокнота

(Глубокий юг)

«…Возникают на развилках дорог, на исклеванных минами перекрестках, рядом с наскоро залатанными мостами, словно отпочковавшись от близких руин, — везде, где уже навсегда поселились отвращенье и страх.

Время спрессовывает, прошивая плесенью и мхом, оплетенные ржавой колючей проволокой старые фундаментные блоки, остатки бетонных водоводов, щебень, дерн, разноцветные голыши, принесенные рекой, и обломки стволов, каждую весну выбрасывающие свежую зелень.

После ночной стрельбы над блокпостом растекается запах древесного сока. На проволочных заграждениях, заставляя вспомнить о нотном стане, висят консервные банки и остовы птиц, привязанные за лапки.

Ветер, дующий с Северного побережья смерти, высвистывает основную мелодию, маховые перья неудачливых Джонатан Ливингстонов вздрагивают, под ними напрягаются мертвые сухожилия, и в свист ветра вплетается постукиванье полых птичьих костей — невесомый рэгтайм этого места…»

ИЗ ПОЛЕВОГО БЛОКНОТА

«…Этот мир, наколдованный Тарковским в «Сталкере», осуществился зимой 1995-го, а потом — как будто тем, кто делал это, понадобился дубль — был повторен в январе двухтысячного.

Город зависал в воздухе, как мираж, а потом растворялся в медленно расползающемся облаке пыли. То, что выпадало в осадок, было чем-то другим…»

К ВОПРОСУ ОБ ИСЛАМСКОМ ВОЗРОЖДЕНИИ

Когда их выносили из села, чтобы похоронить на кладбище рядом с дорогой, то обожженные, подвяленные на весеннем ветру тела были почти невесомы. Последние недели они питались только ростками дикого чеснока и зернами пшеницы, которые находили в карманах почти у каждого из них. Зерна были теплыми и твердыми на ощупь. Иногда — с сочными зелеными флажками, выброшенными в темноте.

Перед началом атаки.

ИЗ ПОЛЕВОГО БЛОКНОТА

«…Проблема партизанской войны сливается с формой разлома, в который втягивается и где исчезает любая субъективность. Как воина-одиночки, так и всей группы. Работают векторы тяготения — создавая гравитационный хаос, типичный для горных массивов, и особую звуковую сеть, в которой голоса, шум падающей воды, грохот камнепада и выстрелы — многократно интерферируют друг в друга. Порождая мир особых сущностей, как если бы они населяли чье-то внутреннее пространство, проецируя в него через тела, крики и камни сокровенный профиль события…»

ИЗ ПОЛЕВОГО БЛОКНОТА

«…Жить. Среди убивающих и убитых. Не для того, чтобы выжить, но, вдохнув, — удержать внутри этот влажный, зараженный смертью воздух. Чтобы ощутить, как он давит на обратную сторону глазного яблока, охватывая ладонями то, что снаружи, на сетчатке, воспроизводит себя, как слепое пятно. Именно там, позади, проход сквозь слепоту, тоннель через безумие нерешаемого и невозможного — ведущий к пониманию.

Но даже и скользя внутрь — самое большее, на что ты можешь претендовать, — это оказаться на ничейной земле…»

ИЗ ПОЛЕВОГО БЛОКНОТА

«...Мы идем пустой февральской равниной по направлению к горам. Справа от нас в неглубоком каньоне шуршит обмелевший зимний Валерик. Слева — сухая стерня. На ней стебли чертополоха, покрытые бурыми пятнами клочья маскхалатов и обрывки бинтов. Нашлепки ноздреватого почерневшего снега. На развилке дороги неправдоподобно мелкие осыпающиеся окопы. В одной из стрелковых ячеек спящая собака.

«Кремнистый путь из старой  песни...» — бормочу я, пытаясь разглядеть на влажных камнях следы сапог поручика Тенгинского спецназа, ночью проследовавшего в Гехи. С «вертушкой» сопровождения в секторе обстрела над левым плечом...»

ИЗ ПОЛЕВОГО БЛОКНОТА

Вчера тяжело ранен Виктор. На выезде из Алхан-Калы. Ранены еще двое: шофер и женщина-врач. Но стреляли именно в него. Он сидел на высоком переднем сиденье санитарного «уазика». Автоматная очередь, расплескав лобовое стекло, «прошила» всю правую сторону тела.

«Сочетанное тяжелое огнестрельное ранение головы, шеи, груди, верхних и нижних правых конечностей. Огнестрельное пулевое ранение правой скуловой области и боковой поверхности шеи справа. Огнестрельный перелом нижней челюсти справа. Огнестрельное пулевое ранение задней поверхности грудной клетки, инородное тело (пуля) в заднем средостении. Огнестрельное пулевое ранение в/з правого плеча с огнестрельным переломом правой плечевой кости.

Закрытая черепно-мозговая травма. Ушиб головного мозга…

Состояние после… перевязки правой сонной артерии, нижней трахеотомии... резекционно-декомпрессивной трепанации черепа в правой теменно-височной области…

Первичная двусторонняя атрофия зрительных нервов... вторичная двусторонняя пневмония…»

КОГДА ПОЗАДИ…

(памяти Виктора Попкова)

В большом городе на южной границе Европы и Азии, сидя на гостиничной кровати, он думал о товарище, убитом в Чечне.

Он перебирал оставшиеся позади детали их прошлогодней поездки, пытаясь найти среди них ту, что неделю назад стала автоматной очередью в упор, на выезде из Алхан-Калы.

Он снова видел больших шмелей, гудящих над горячими развалинами поселка, длинные глинистые рвы у трассы, набитые обгоревшей человеческой плотью, чувствовал пальцы старух, соскальзывающие с его одежды, опять вслушивался в тонкий надрывный крик, повисший над толпой, когда автоматчики повели их внутрь здания администрации. Поеживаясь, он ощутил неожиданный холод внутри абсолютно пустых закопченных комнат, окна которых были почти доверху блиндированы мешками с песком.

И опять пережил всплеск отчаяния, когда, подняв глаза, увидел чешуйки пепла, пляшущие в узких полотнищах света под потолочными балками.

Одну за другой он курил местные сигареты, странно пахнущие подсолнечником.

Вспоминая движение воздуха под чуть колеблющимися чашками невидимых весов, парящих над госпиталем.

ИЗ ПОЛЕВОГО БЛОКНОТА

«…Размытые границы этих побережий. Название устройства, отсылающее память к старинному славянскому ругательству. Колесико, бесконечно бороздящее мокрый песок острова Кохб. Топографические сценарии, в которые встроена вывернутая наизнанку траектория жизни — чья-то многократно повторенная агония и смерть. Не как точка в конце текста, но как волна, идущая сквозь него.

Тринадцатилетний мальчик в глухом ауле. Его мир, включенный в потоковую модель чьей-то оперативной многоходовки. Траектория которой — многомесячные пытки в центороевском или урус-мартановском подвале, превращение тела в сгусток боли, полумертвая плоть, уже и стоном не отвечающая на удары.

Потом поляна в лесу, где, после контрольного выстрела, он — гладиатор, по ту сторону Стикса — ведет свой первый, но не последний посмертный бой, и кто-то в камуфляже вкладывает в его руку автомат или РПГ и ищет нужный ракурс. А потом — он уже просто перевозной труп внутри матрицы ФСБ, труп, который таскают с места на место по Чечне и Дагестану…»

БУХТА КАЗАЧЬЯ

Время здесь давно и безнадежно остановилось, и только трава, не знающая об этом, настойчиво лезла в стыки плит ВПП. Тени чаек скользили по выщерб­ленному бетону. Хриплые крики сверху напоминали ему невнятные переговоры авиадиспетчеров перед заходом борта на посадку. Но полоса оставалась пустой, и ровный теплый ветер закручивал маленькие смерчи пыли в распахнутых воротах ржавеющих ангаров. Говорить, собственно, было не о чем — крики птиц и настойчивость травы давно ничего не значили.

Для всего этого уже не было слов — он почувствовал, что как-то незаметно оказался по другую сторону говорения, в потоке, растворяющем не только неповоротливые тела высказываний, но и кванты бормотания и крика.

Он лежал рядом с заросшим полынью капониром и записывал в блокнот:

 

Здесь не возьмет ясак вершковый Алим-паша,

Хлопает пустотой аэродромный колдун.

Видимо, этот мир перековал Левша,

И спятивший механизм стрекочет: Кун-дун, Кун-дун.

 

Точат ятаганы для новой атаки, думал он. Но даже если она удастся, их боевой опыт не сможет быть засвидетельствован. Разве что травой кер-мек да выскобленными ветром домиками улиток.

ИЗ ПОЛЕВОГО БЛОКНОТА

«…Где волны жизни и смерти с непостижимой медлительностью перетекают друг в друга, беззвучно обрушиваясь на пустые побережья архипелага. Внутри неподвижных границ, где, в сущности, ничего не может измениться, потому что там нет постороннего свидетеля (такого, как ты) — и, следовательно, ничего не может быть только живым или только мертвым.

Мертвым, то есть остановившимся, является само событие твоего письма — маркирующего пространство, к сердцу которого нет доступа.

Пунктуация здесь — запутанная система оговорок, умолчаний, недоговоренностей, тяготеющая к полной афазии.

Путешественники, передвигающиеся внутри этого пространства, не могут являться информаторами, и более того — не могут быть опознаны. Попытка вмешаться, само касание, неизбежно вызывает катастрофу.

Растяжка срабатывает. И они и ты перестаете существовать».

ЭТНОГРАФ

Солнечный ветер дул с моря ровно и постоянно. Казалось, что тонкая и чистая вибрация пронизывает комнату и чуть размывает слова на экране монитора. Он перевел взгляд от разбросанных по столу блокнотов с текстами интервью на кромку гор в проеме большого окна. Здесь, среди этих красот, ему было необходимо максимально сосредоточиться, чтобы найти корректную версию, выстроить язык того, что отчаянно сопротивлялось, не желая становиться нужным ему текстом.

«Язык — дом бытия», — вспомнил он, но с каким месивом обломков приходится работать внутри этой черной дыры. Он знал, что жизненные траектории многих из тех, с кем он разговаривал в последние месяцы, уже оборвались. И не записи в полевых дневниках, а искалеченная и обгоревшая плоть, смешанная с зимним щебнем, только она была как-то связана с непрерывно звучащими в его голове, гневными выкриками, жалобами и мольбами о помощи, обращенными неизвестно к кому.

Невыносимым было то, что для его работы — все это являлось только «фоном». «Информационным шумом», уничтожающим — так он думал — саму возможность понимания и, следовательно, опережающего смерть разумного действия. Он еще не знал, что попал в место, где его разум уже ничего не значит, в место, где быстрота и точность его восприятия только увеличивает скорость смещений относительно сути событий, и что этот «шум» и есть тот нерастворимый остаток, который наделяет происходящее черной благодатью окончательного, но неизбежно ускользающего от фиксации смысла.

«Эпистемологически безупречная позиция», — усмехнулся он, вспомнив, как, вжимаясь спиной в бетонный блок на краю Грозненского трамвайного парка, пытался, сдерживая тошноту, думать о той, непрозрачной для восприятия фактичности, безупречно защищающей и такой же холодной и безнадежной, как железобетон за его спиной, об опыте понятийного описания, который, впервые в его жизни, давал сбой, и — снова давал сбой, и переставал что-либо значить.

«Остается атака, — думал он, — не сбор данных в особых условиях, но стратегическая интервенция, отчаянный ночной прорыв в глубоко эшелонированные системы защиты домена смерти. Остается только слабый мерцающий свет…»

 

В качестве миротворца, спасателя, правозащитника автор работал на Северном Кавказе во время Грузино-Абхазского конфликта, в ходе 1-й и 2-й Чеченских войн (1995, 2000 годы) и в приграничных районах Чечни—Дагестана в 2001—2003 годах.

 

      Абхазия—Чечня—Москва. 1992—2007

Глубокоуважаемые и дорогие читатели и подписчики «Звезды»! Рады сообщить вам, что журнал вошел в график выпуска номеров: июньский номер распространяется, 23-24 июля поступит в редакцию и начнется рассылка подписчикам июльского. Сердечно благодарим вас за понимание сложившейся ситуации.
Редакция «Звезды».
30 января
В редакции «Звезды» вручение премий журнала за 2019 год.
Начало в 18-30.
31 октября
В редакции «Звезды» презентация книги: Борис Рогинский. «Будь спок. Шестидесятые и мы».
Начало в 18-30.
Смотреть все новости

Всем читателям!

Чтобы получить журнал с доставкой в любой адрес, надо оформить подписку в почтовом отделении по
«Объединенному каталогу ПРЕССА РОССИИ «Подписка – 2021»
Полугодовая подписка по индексу: 42215
Годовая подписка по индексу: 71767

Так же можно оформить подписку через ИНТЕРНЕТ- КАТАЛОГ
«ПРЕССА ПО ПОДПИСКЕ» 2021/1
индексы те же.

Группа компаний «Урал-пресс»
ural-press.ru
Подписное агентство "Прессинформ"
ООО "Прессинформ"

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27


Мириам Гамбурд - Гаргулья


Мириам Гамбурд - известный израильский скульптор и рисовальщик, эссеист, доцент Академии искусств Бецалель в Иерусалиме, автор первого в истории книгопечатания альбома иллюстраций к эротическим отрывкам из Талмуда "Грех прекрасен содержанием. Любовь и "мерзость" в Талмуде Мидрашах и других священных еврейских книгах".
"Гаргулья" - собрание прозы художника, чей глаз точен, образы ярки, композиция крепка, суждения неожиданны и парадоксальны. Книга обладает всеми качествами, привлекающими непраздного читателя.
Цена: 400 руб.

Калле Каспер - Ночь - мой божественный анклав


Калле Каспер (род. в 1952 г.) — эстонский поэт, прозаик, драматург, автор пяти стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. В переводе на русский язык вышла книга стихов «Песни Орфея» (СПб., 2017).
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) — русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.

Евгений Каинский - Порядок вещей


Евгений Каминский — автор почти двадцати прозаических произведений, в том числе рассказов «Гитара и Саксофон», «Тихий», повестей «Нюшина тыща», «Простая вещь», «Неподъемная тяжесть жизни», «Чужая игра», романов «Раба огня», «Князь Долгоруков» (премия им. Н. В. Гоголя), «Легче крыла мухи», «Свобода». В каждом своем очередном произведении Каминский открывает читателю новую грань своего таланта, подчас поражая его неожиданной силой слова и глубиной образа.
Цена: 200 руб.
Алексей Пурин - Незначащие речи


Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
В книге впервые публикуются ранние стихотворения автора.
Цена: 130 руб.
Моя жизнь - театр. Воспоминания о Николае Евреинове


Эта книга посвящена одному из творцов «серебряного века», авангардному преобразователю отечественной сцены, режиссеру, драматургу, теоретику и историку театра Николаю Николаевичу Евреинову (1879-1953). Она написана его братом, доктором технических наук, профессором Владимиром Николаевичем Евреиновым (1880-1962), известным ученым в области гидравлики и гидротехники. После смерти брата в Париже он принялся за его жизнеописание, над которым работал практически до своей кончины. Воспоминания посвящены доэмигрантскому периоду жизни Николая Евреинова, навсегда покинувшего Россию в 1925 году. До этого времени общение братьев было постоянным и часто происходило именно у Владимира, так как он из всех четверых братьев и сестер Евреиновых оставался жить с матерью, и его дом являлся притягательным центром близким к семье людей, в том числе друзей Николая Николаевича - Ю. Анненкова, Д. Бурлюка, В.Каменского, Н. Кульбина, В. Корчагиной-Алексан-дровской, Л. Андреева, М. Бабенчикова и многих других. В семье Евреиновых бережно сохранились документы, фотографии, письма того времени. Они нашли органичное место в качестве иллюстраций, украшающих настоящую книгу. Все они взяты из домашнего архива Евреиновых-Никитиных в С.-Петербурге. Большая их часть публикуется впервые.
Цена: 2000 руб.


Калле Каспер - Песни Орфея


Калле Каспер (род. в 1952 г.) – эстонский поэт, прозаик, драматург, автор шести стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. «Песни Орфея» (2017) посвящены памяти жены поэта, писательницы Гоар Маркосян-Каспер.
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) – русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.


Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.



Елена Кумпан «Ближний подступ к легенде»


Книга Елены Андреевны Кумпан (1938-2013) рассказывает об уходящей культуре 1950 – 1960-х годов. Автор – геолог, поэт, экскурсовод – была дружна со многими выдающимися людьми той бурной эпохи. Герои ее воспоминаний – поэты и писатели Андрей Битов, Иосиф Бродский, Александр Городницкий, Рид Грачев, Александр Кушнер, Глеб Семенов, замечательные ученые, литераторы, переводчики: Л.Я. Гтнзбург, Э.Л. Линецкая, Т.Ю. Хмельницкая, О.Г. Савич, Е.Г. Эткинд, Н.Я. Берковский, Д.Е. Максимов, Ю.М. Лотман и многие другие
Книга написана увлекательно и содержит большой документальный материал, воссоздающий многообразную и сложную картину столь важной, но во многом забытой эпохи. Издание дополнено стихами из единственного поэтического сборника Елены Кумпан «Горсти» (1968).
Цена: 350 руб.


Елена Шевалдышева «Мы давно поменялись ролями»


Книга тематически разнообразна: истории из пионервожатской жизни автора, повесть об отце, расследование жизни и судьбы лейтенанта Шмидта, события финской войны, история поисков и открытий времен Великой Отечественной войны.
Цена: 250 руб.


Нелла Камышинская «Кто вас любил»


В сборнике представлены рассказы, написанные в 1970-1990-ж годах. То чему они посвящены, не утратило своей актуальности, хотя в чем-то они, безусловно, являются замечательным свидетельством настроений того времени.
Нелла Камышинская родилась в Одессе, жила в Киеве и Ленинграде, в настоящее время живет в Германии.
Цена: 250 руб.


Александр Кушнер «Избранные стихи»


В 1962 году, более полувека назад, вышла в свет первая книга стихов Александра Кушнера. С тех пор им написано еще восемнадцать книг - и составить «избранное» из них – непростая задача, приходится жертвовать многим ради того, что автору кажется сегодня лучшим. Читатель найдет в этом избранном немало знакомых ему стихов 1960-1990-х годов, сможет прочесть и оценить то, что было написано уже в новом XXI веке.
Александра Кушнера привлекает не поверхностная, формальная, а скрытая в глубине текста новизна. В одном из стихотворений он пишет, что надеется получить поэтическую премию из рук самого Аполлона: «За то, что ракурс свой я в этот мир принес / И непохожие ни на кого мотивы…»
И действительно, читая Кушнера, поражаешься разнообразию тем, мотивов, лирических сюжетов – и в то же время в каждом стихотворении безошибочно узнается его голос, который не спутать ни с чьим другим. Наверное, это свойство, присущее лишь подлинному поэту, и привлекает к его стихам широкое читательское внимание и любовь знатоков.
Цена: 400 руб.


Л. С. Разумовский - Нас время учило...


Аннотация - "Нас время учило..." - сборник документальной автобиографической прозы петербургского скульптора и фронтовика Льва Самсоновича Разумовского. В сборник вошли две документальные повести "Дети блокады" (воспоминания автора о семье и первой блокадной зиме и рассказы о блокаде и эвакуации педагогов и воспитанников детского дома 55/61) и "Нас время учило..." (фронтовые воспоминания автора 1943-1944 гг.), а также избранные письма из семейного архива и иллюстрации.
Цена: 400 руб.


Алексей Пурин. Почтовый голубь


Алексей Арнольдович Пурин (род. в 1955 г. в Ленинграде) — поэт, эссеист, переводчик. Автор пятнадцати (включая переиздания) стихотворных сборников и трех книг эссеистики. Переводит немецких и голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой ) поэтов, опубликовал пять книг переводов. Лауреат Санкт-Петербургской литературной премии «Северная Пальмира» (1996, 2002) и др.
В настоящем издании представлены лучшие стихи автора за четыре десятилетия литературной работы, включая новую, седьмую, книгу «Почтовый голубь» и полный перевод «Сонетов к Орфею» Р.-М. Рильке.
Цена: 350 руб.


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru