ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

 

Виктор  Олейник

Талант. Судьба. Подвиг

К 100-летию Варлама Шаламова

 

 

Видела дом, далекий от солнца,

на Береге Мертвых, дверью на север;

падали капли яда сквозь дымник,

из змей живых сплетен этот дом.

 

Старшая Эдда

 

Медленно, грузно наползает на площадь многотысячная толпа, расцвеченная флагами и ощетинившаяся бесчисленными портретами Вождя. Небывало торжественно отмечается очередная полукруглая дата со дня рождения Сталина. Льются хвалебные речи, благоговейно возлагаются венки, много и с подъ­емом говорится о гигантской и все возрастающей фигуре Сталина, о его «выдающихся» организаторских способностях, «полководческом таланте», о «неизмеримом» вкладе в победу над фашизмом. В «Правде» печатается большая востор­жен­­­ная статья Зюганова о Сталине, и лишь вскользь и нехотя упоминается в ней о репрессиях. Лояльное отношение к «отцу всех народов» не скрывается в официальных кругах. Книжные прилавки пестрят бестселлера­ми о генералиссимусе и его окружении. Муссируется вопрос о восстановлении памятников Сталину и переименовании Волгограда в Сталинград. В общественное сознание  упорно внедряется мысль, что Сталин и сталинизм не зловещие символы поразившего страну социального безумия, а вполне терпимое и даже необходимое для России явление.

На этом фоне незаметно приблизилась знаменательная для всех нас дата — столетие со дня рождения замечательнейшего писателя Варлама Тихоновича Шаламова (1. VII. 1907—18. I. 1982). Мизерными тиражами и без всякой рекламы в издательствах «Азбука-классика» и «Эксмо» вышли его книги: «Избранное», «Новая книга». Единственный рассказ в школьной программе по литературе; единственный, посредственно снятый, фильм по рассказу «Послед­ний бой майора Пугачева» — вот все, что приходится знать о Шаламове. И эта скудость информации о писателе не случайна. Слишком разрушительный заряд несет его творчество режимам, беременным насилием и рабством. Беспощадная  правда рассказов Шаламова вызывает шок. Мрачные пророчества Вельвы, пришедшие к нам из глубин средневековья, сбылись на горестной земле Колымы, ставшей «Берегом Мертвых» для миллионов невинных людей. Со всей своей истребительной силой зло обрушилось на каждого человека, развращая наркотиком безграничной власти, отравляя ядом серости и страха. Атмосфера безотчетного ужаса и вместе с тем маниакальной все заполняющей бодрости, маскирующей социальный идиотизм, окутала страну. Жизнь, словно фильм, снятый безумным режиссером по одновременно двум, исключающим друг друга, сценариям, прокручивалась на черно-белом экране общественного сознания.

Первый сценарий — бодренькая оперетка, брызжущая весельем, напичканная бесчисленными портретами, памятниками и дифирамбами вождям, гигантоманией, потоками лживых хвалебных репортажей о победах на всех фронтах, над всеми «врагами». И второй сценарий — огромная подводная часть айсберга, определяющая движение всего целого, гремучая смесь из человеконенави­стничества, агрессии, партийного чванства, раболепия, обыденности убийства и предательства, невероятной жестокости. Мутная непредсказуемая масса породила своих героев и идолов, своего Вождя — негодяя, сумевшего максимально впитать все ее низменные, отвратительные качества, и воплотила в жизнь свой зловещий идеал — отлаженную машину по производству страха и уничтожению инакомыслящих, ГУЛАГ.

Оттуда, из мира, где смерть — обыденность и необходимость, а жизнь — нелепое случайное явление, доносит нам свои обжигающие были Варлам Шаламов, пропустив через свою судьбу страшные будни колымских лагерей смерти, всю их несовместимость с обычным человеческим сознанием. И звучит  Реквием по миллионам жизней, унесенных кровавым террором: расстрелянным, умершим от пыток, от голода, от непосильного изуверского труда, от побоев охранников и ножа блатарей, от жесточайшего всепроникающего холода, от отчаяния и безысходности. Пронзительное ощущение наступившей вселенской катастрофы, невыносимой пустоты возникает после прочтения рассказа «Надгробное слово», одного из самых трагических. В нем Шаламов вспоминает своих погибших товарищей. Одна за другой, словно в замедленной съемке, перед глазами читателя проходят их короткие лагерные судьбы. Среди них — люди разных профессий, национальностей, убеждений и верований, простые и занимавшие в прошлом высокие посты. По каждому из них «звонит колокол». Светом рублевских икон озаряются лица. Вот, например, рассказ о гибели француз­ского коммуниста Дерфеля: «Кроме голода и холода он был измучен нравственно — он не хотел верить, как может он, член Коминтерна, попасть сюда, на советскую каторгу. Его ужас был бы меньше, если бы он видел, что он один такой. Такими были все, с кем он приехал, с кем он жил, с кем умирал. Это был маленький слабый человек. Побои входили уже в моду… Однажды бригадир его ударил, ударил просто кулаком, для порядка, так сказать, но Дерфель упал и не поднялся. Он умер одним из первых, из самых счастливых. В Москве он работал в ТАСС одним из редакторов». Рассказ «Надгробное слово» завершается эпизодом, который по силе ненависти к новым рабовладельцам не имеет аналогов, ибо эта ненависть не придумана писателем, ею дышали, ею жили миллионы заключенных. В рождественский вечер несколько промерзших изголодавшихся зэков сидят в бараке у печки, натопленной по случаю праздника чуть больше обычного, и мечтают о чуде — вдруг вернуться домой; и что каждый делал бы дома. Мечтают наесться досыта, надышаться теплом домашнего очага, вдосталь накуриться. Сам Шаламов, от лица которого ведется повествование, предпочел бы вернуться не домой, а в тюрьму: «Я не шучу. Я не хотел бы сейчас вернуться в свою семью. Я принесу им еще один страх, к тысяче страхов, переполняющих их жизнь. То, что я видел, человеку не надо видеть и даже не надо знать…» «А я, — говорит один из невыдуманных шаламовских героев, — хотел бы быть обрубком. Человеческим обрубком, понимаете, без рук, без ног. Тогда я бы нашел в себе силу плюнуть им в рожу за все, что они делают с нами…»

Жуткая фантасмагория овеществленного ада возникает в рассказе «Дождь». Измученные, предельно истощенные заключенные, в промокшей насквозь одежде, кайлами и лопатами пробивают шурфы в твердой, каменистой почве: «Дождь лил третьи сутки не переставая, холодный мелкий дождь. Соседние с нами бригады давно уже сняли с работы и увели домой, но то были бригады блатарей — даже для зависти у нас не было сил… Мы не могли выходить из шурфов — мы были бы застрелены. Ходить между шурфами мог только наш бригадир. Мы не могли кричать друг другу — мы были бы застрелены. И мы стояли молча, по пояс в земле, в каменных ямах, длинной вереницей растягиваясь по берегу высохшего ручья… Фоном этой леденящей душу картины были — серый каменис­тый берег, серые горы, серый дождь, серое небо, люди в серой рваной одежде — все было очень мягкое, очень согласное друг с другом. Все было какой-то единой цветовой гармонией — дьявольской гармонией».

Семнадцать лет провел Шаламов в колымских лагерях, осужденный по печально известной 58 статье, и, обладая феноменальной памятью, он с фотографической точностью воспроизводит все события, все мельчайшие детали лагерного быта. И все же магическая сила притяжения рассказов Шаламова заключена не только в абсолютно правдивом изображении страшной действительности. И, пребывая в закрытых, жестко запрограммированных мирах — клетках, огражденных рядами колючей проволоки, Шаламов удивительным  образом, видением гения открывает эти клетки и вносит в них свежий воздух надежды: «Я вспомнил женщину, которая прошла мимо нас по тропинке, не обращая внимания на окрики конвоя. Мы приветствовали ее, и она нам показалась красавицей — первая женщина, увиденная нами за три года. Она помахала нам рукой. Показала на небо, куда-то в угол небосвода, и крикнула: „Скоро ребята, скоро!” Радостный рев был ей ответом. Я никогда ее больше не видел, но всю жизнь ее вспоминал — как могла она так понять и так утешить нас. Она указала на небо, вовсе не имея в виду загробный мир. Нет, она показывала только, что невидимое солнце спускается к западу, что близок конец трудового дня. Она по-своему повторила гетевские слова о горных вершинах. О мудрости этой простой женщины, какой-то бывшей или сущей проститутки — ибо никаких женщин, кроме проституток, в то время в этих краях не было, — вот о ее мудрости, о ее великом сердце я и думал…» («Дождь»). Сочувствие и сострадание к обреченным на безмерные муки — вот те единственные краски, которыми пишет Шаламов свою Джоконду. Сочувствие и сострадание — вот то единственное мерило, которым измеряется в лагере количество «человеческого», оставшегося в человеке. Сочувствие и сострадание — вот те живые ростки, которые разрывают на куски мертвящую схему социальной паранойи.

Лишь крайняя степень истощения вследствие хронического многомесячного голодания способна стереть грань между надвигающейся физической гибелью и гибелью нравственной: «Мы голодали давно, все человеческие чувства — любовь, милосердие, жажда славы, честность — ушли от нас с тем мясом, которого мы лишились за время своего продолжительного голодания. В том незначительном мышечном слое, что еще остался на наших костях, что еще давал нам возможность есть, двигаться и дышать, и даже пилить бревна, и насыпать лопатой камень и песок в тачку, и даже возить тачки по нескончаемому деревянному трапу в золотом забое, по узкой деревянной дороге на промывочный прибор, в этом мышечном слое размещалась только злоба — самое долговечное человеческое чувство!» («Сухим пайком»). Изнурительный труд за три недели мог превратить человека в доходягу, мог лишить его памяти, человеческой речи, способности мыслить, сострадать, сопротивляться, любить. Как горько замечает Шаламов, «такой срок необходим в лагере для обратного развития от Канта до животного». В рассказе «Сентенция» писатель с анатомиче­ской точностью описывает состояние «доходяги» — погружение в смерть, в безмолвие, в равнодушие, в ничто, а затем медленное, мучительное возвращение к жизни. Отработанный людской шлак, умирающих от дистрофии и уже не способных давать план «гуманно» отправляли в бесконвойную командировку в тайгу, где также голодали, но где не били, где был шанс выжить или умереть почти на воле.

Из забытья, из полубреда, из «существования, которому нет формул» пробивалась жизнь: «Я работал кипятильщиком — легчайшей из всех работ, легче, чем быть сторожем, но я не успевал нарубить дров для титана, кипятильника системы „титан”… Я еле таскал ноги, расстояние в двести метров от палатки до работы казалось мне бесконечным, и я не один раз садился отдыхать. Я и сейчас помню все выбоины, все ямы на этой смертной тропе…» Жизнь возвращалась к Шаламову болью, возникшей в несуществующих мышцах, затем появились равнодушие и бесстрашие; и «сознание, что бить здесь не будут...  рождало новые силы, новые чувства». Страх и зависть были следующими во­скресшими чувствами. Страх: «Боязнь лишиться этой спасительной жизни, этой спасительной работы кипятильщиком, высокого холодного неба и ноющей боли в изношенных мускулах». И зависть: «Я позавидовал мертвым своим товарищам — людям, которые погибли в тридцать восьмом году. Я позавидовал и живым соседям, которые что-то жуют, соседям, которые что-то закуривают…» Сознание просыпалось пульсирующим противоречием между категорическим отрицанием окружающего ужаса и возрождающейся независимо от воли человека космической силой жизни. Затем вернулась жалость, и «жалость к животным вернулась раньше, чем жалость к людям». Наконец, внезапно, как озарение, в памяти начали возникать слова, значение которых в отупляющей лагерной среде было давно утеряно: «Я был испуган, ошеломлен, когда в моем мозгу, вот тут — и я это ясно помню, — под правой теменной костью, родилось слово, которого я и сам не понял, не поняли мои товарищи. Я прокричал это слово, встав на нары, обращаясь к небу, к бесконечности: Сентенция! Сентен­ция! И я захохотал! Сентенция! Орал я прямо в северное небо, в двойную зарю, орал, еще не понимая значения этого родившегося во мне слова. А если это слово возвратилось, обретено вновь — тем лучше, тем лучше! Великая радость переполняла все мое существо — Сентенция!»

В истерзанное тело, в едва мерца­ющее сознание вместе с неведомым словом, пришедшим из нереального прош­лого, возвращалась человеческая душа.

Каждый рассказ Шаламова заканчивается на высочайшей ноте — яркой огненной вспышкой, сжигающей стягивающую смертельную оболочку, и выходом жизни за пределы этой оболочки. И в тоже время каждый его рассказ — это беспощадный обвинительный вердикт тупой и злобной машине. Однако природа монстра такова, что саморазрушение нарастает быстрее, чем возводится его серое угрюмое строение. И в этом — торжество и великая сила жизни. Именно ею, этой могучей силой, напитаны рассказы Шаламова, именно она вытолкнула писателя из гибельного водоворота. Предельный натурализм «Колымских рассказов» не отталкивает, ибо это натурализм особый, прошедший через особую призму — призму души большого художника. Это мир Босха, Брейгеля, Гойи. Неповторимая личность писателя, равная его таланту, стоит за каждой строкой его трагической эпопеи и является той нитью, которая связывает все рассказы в единое целое.

В рассказе «Две встречи» такие черты характера писателя, как стойкость, бесстрашие, ненависть к рабству, способность противостоять унижению даже ценой собственной жизни, абсолютная правдивость, скромность и категоричность в оценке самого себя, проявляются с исключительной силой. С приходом нового начальника режим в лагере ужесточился многократно. «Расстреливали целыми бригадами и в одиночку: каждый день, каждую ночь из бараков брали и увозили людей, никто из них не возвращался на прииск…» Списки к бесчислен­ным приказам о расстрелах готовил новый начальник прииска «Партизан» и будущий начальник всей Колымы — Анисимов. У него в привычке было, обходя прииск, бить встретившихся заключенных. «Я знал эти перчатки, которые на зимний сезон сменялись меховыми крагами по локоть, знал привычку бить перчатками по лицу, в действии я видел это десятки раз. Я дал себе слово, что, если меня ударят, то это и будет концом моей жизни. Я ударю начальника, и меня расстреляют. Увы, я был наивным мальчиком. Когда я ослабел, ослабела и моя воля, мой рассудок. Я легко уговорил себя перетерпеть и не нашел в себе силы на ответный удар, на самоубийство, на протест. Я был самым обыкновенным доходягой и жил по законам психики доходяг. Все это было намного позже, а тогда, когда мы встретились с гражданином Анисимовым, я был еще в силе, в твердости, в вере, в решении. Кожаные перчатки Анисимова приблизились, и я приготовил кайло. Но Анисимов не ударил. Его красивые крупные, темно-карие глаза встретились с моим взглядом, и Анисимов отвел глаза в сторону. — Вот все они такие, — сказал начальник прииска своему спутнику. — Все. Не будет толку».

В этом рассказе с особой остротой осознается жуткая аналогия нацистских и советских лагерей смерти. Одинаковы задачи — уничтожение иных народов или уничтожение своего народа. Одинаковы формы и методы подавления человека. Одинаковы и садистские привычки палачей. Замкнутый, живущий по своим чудо­вищным законам мир за колючей проволокой является геномом, матрицей всех тоталитарных режимов. Жирная трясина лагерей готова в любое мгновение втянуть в свою темную глубину окружающее — кажущий­ся независимым параллельный мир, наполненный красками, звуками, свободными чувствами, мыслями и надеждами. Шаламов пишет об опасности социального инфантилизма, о склонно­сти человека, попавшего в привычную обстановку, забывать все выпавшие на его долю беды. Всесильный мираж будничности способен стереть из памяти то, чего забывать нельзя. «Все было привычно: паровозные гудки, двигающиеся вагоны, вокзал, милиционер, базар около вокзала — как будто я видел многолетний сон и сейчас проснулся. И я испугался страшной силе человека, желанию и умению забывать. Я увидел, что я готов забыть все, вычеркнуть двадцать лет из своей жизни. И каких лет! И, когда я это понял, я победил себя. Я знал, что не позволю моей памяти забыть все, что я видел. И я успокоился и заснул» («Поезд»). Большой писатель — всегда и философ, но его язык — не абстрактные логические конструкции, не нравоучения, не склад непогрешимых истин, а взрывная правда жизни, сметающая все схемы, все иллюзии. «Колымские рассказы» сорвали пелену умело сфабрикованной лжи с тех трагических событий.

В рассказе-аллегории «По снегу», предваряющем весь колымский цикл, рассказывается о том, как пробивается дорога по снежной целине: «Впереди идет человек, потея и ругаясь, едва переставляя ноги, поминутно увязая в рыхлом глубоком снегу… Человек сам намечает себе ориентиры в бесконечности снежной: скалу, высокое дерево, — человек ведет свое тело по снегу так, как рулевой ведет лодку по реке с мыса на мыс. По проложенному узкому и неверному следу двигаются пять, шесть человек в ряд плечом к плечу. Они ступают около следа, но не в след… Дорога пробита. По ней идут люди, санные обозы, тракторы… Первому тяжелее всех, и, когда он выбивается из сил, вперед выходит другой…»

Шаламов был первым. Его дорога шла по страшной целине, по кровавому снегу. Бесконечных семнадцать лет провел в них Шаламов, и затем, после освобож­дения, он проживает эти годы заново, до последних минут своей жизни воссоздавая гигантское полотно свершившегося Апокалипсиса. Проза Шаламова по силе воздействия на читателя, по ее высочайшей энергетике, по философскому, художественному осмыслению человека, его сущностного — нравственно­го — ядра, сжатого в чудовищном реакторе безумной эпохи, не имеет аналогов в мировой литературе. Я помню то потрясение, которое испытал, впервые прочитав «Колымские рассказы». Мир внезапно изменился. Все обрело пронзительную четкость, исчезли все миражи, компромиссы. Словно универсальное лекало, приложенное к событиям прошлого и настоящего, отсекло все преступно-лживое, отвратительно-циничное, угодливо-бездарное, оставив лишь правду, истину, талант. Ханжи, придворные моралисты, посредственности, сделавшие на «теме» славу и деньги, преступно, варварски, десятилетиями замалчивали имя великого русского писателя, пытаясь снова убить его, на этот раз — безвестностью.

Читая и вновь перечитывая «Колымские рассказы», я вдруг ясно представил Шаламова: высокий, сгорбленный, полураздетый, измученный, но не сломленный, среди моря жестокости, среди бездушного, безумного мира, несущего гибель всему живому, — будто Человечество, поднимающееся с колен, с отвращением и ужасом всматривается в свое прошлое и настоящее, пропитанное страхом и рабством, заполненное варварством и чудовищными злодеяниями. И эта внезапно возникшая ассоциация не случайна. Трагедия, открытая нам рассказами Шаламова, ее масштабы и роковые последствия осознаются теперь как глобальная, общечеловеческая катастрофа, а великий писатель, прошедший через ад колымских лагерей, олицетворяет лучшие качества человека вообще: стойкость, мужество, ненависть к рабству, человеколюбие и беспредельную любовь к искусству. Несомненно, в России восторжествует истинная демократия — демократия как единственно верная объединяющая национальная идея, как единственно возможная сила, способная противостоять тотальной коррупции, вакханалии преступности, вспышкам нацизма, физической и интеллектуальной деградации общества... Но, как мне представляется, лишь тогда, когда ее катехизисом станет бессмертная колымская эпопея Шаламова. Тогда и только тогда, когда рядом с золоченым экземпляром очередной Конституции, на котором очередной президент страны даст клятву, будет лежать обжигающая правдой книга Варлама Тихоновича Шаламова.

Глубокоуважаемые и дорогие читатели и подписчики «Звезды»! Рады сообщить вам, что журнал вошел в график выпуска номеров: июньский номер распространяется, 23-24 июля поступит в редакцию и начнется рассылка подписчикам июльского. Сердечно благодарим вас за понимание сложившейся ситуации.
Редакция «Звезды».
30 января
В редакции «Звезды» вручение премий журнала за 2019 год.
Начало в 18-30.
31 октября
В редакции «Звезды» презентация книги: Борис Рогинский. «Будь спок. Шестидесятые и мы».
Начало в 18-30.
Смотреть все новости

Всем читателям!

Чтобы получить журнал с доставкой в любой адрес, надо оформить подписку в почтовом отделении по
«Объединенному каталогу ПРЕССА РОССИИ «Подписка – 2021»
Полугодовая подписка по индексу: 42215
Годовая подписка по индексу: 71767

Так же можно оформить подписку через ИНТЕРНЕТ- КАТАЛОГ
«ПРЕССА ПО ПОДПИСКЕ» 2021/1
индексы те же.

Группа компаний «Урал-пресс»
ural-press.ru
Подписное агентство "Прессинформ"
ООО "Прессинформ"

В Москве свежие номера "Звезды" можно приобрести в книжном магазине "Фаланстер" по адресу Малый Гнездниковский переулок, 12/27


Мириам Гамбурд - Гаргулья


Мириам Гамбурд - известный израильский скульптор и рисовальщик, эссеист, доцент Академии искусств Бецалель в Иерусалиме, автор первого в истории книгопечатания альбома иллюстраций к эротическим отрывкам из Талмуда "Грех прекрасен содержанием. Любовь и "мерзость" в Талмуде Мидрашах и других священных еврейских книгах".
"Гаргулья" - собрание прозы художника, чей глаз точен, образы ярки, композиция крепка, суждения неожиданны и парадоксальны. Книга обладает всеми качествами, привлекающими непраздного читателя.
Цена: 400 руб.

Калле Каспер - Ночь - мой божественный анклав


Калле Каспер (род. в 1952 г.) — эстонский поэт, прозаик, драматург, автор пяти стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. В переводе на русский язык вышла книга стихов «Песни Орфея» (СПб., 2017).
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) — русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.

Евгений Каинский - Порядок вещей


Евгений Каминский — автор почти двадцати прозаических произведений, в том числе рассказов «Гитара и Саксофон», «Тихий», повестей «Нюшина тыща», «Простая вещь», «Неподъемная тяжесть жизни», «Чужая игра», романов «Раба огня», «Князь Долгоруков» (премия им. Н. В. Гоголя), «Легче крыла мухи», «Свобода». В каждом своем очередном произведении Каминский открывает читателю новую грань своего таланта, подчас поражая его неожиданной силой слова и глубиной образа.
Цена: 200 руб.
Алексей Пурин - Незначащие речи


Алексей Арнольдович Пурин (1955, Ленинград) — поэт, эссеист, переводчик. С 1989 г. заведует отделом поэзии, а с 2002 г. также и отделом критики петербургского журнала «Звезда». В 1995–2009 гг. соредактор литературного альманаха «Urbi» (Нижний Новгород — Прага — С.-Петербург; вышли в свет шестьдесят два выпуска). Автор двух десятков стихотворных сборников (включая переиздания) и трех книг эссеистики. Переводит голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой) и немецких поэтов, вышли в свет шесть книг переводов. Лауреат премий «Северная Пальмира» (1996, 2002), «Честь и свобода» (1999), журналов «Новый мир» (2014) и «Нева» (2014). Участник 32-го ежегодного Международного поэтического фестиваля в Роттердаме (2001) и др. форумов. Произведения печатались в переводах на английский, голландский, итальянский, литовский, немецкий, польский, румынский, украинский, французский и чешский, в т. ч. в представительных антологиях.
В книге впервые публикуются ранние стихотворения автора.
Цена: 130 руб.
Моя жизнь - театр. Воспоминания о Николае Евреинове


Эта книга посвящена одному из творцов «серебряного века», авангардному преобразователю отечественной сцены, режиссеру, драматургу, теоретику и историку театра Николаю Николаевичу Евреинову (1879-1953). Она написана его братом, доктором технических наук, профессором Владимиром Николаевичем Евреиновым (1880-1962), известным ученым в области гидравлики и гидротехники. После смерти брата в Париже он принялся за его жизнеописание, над которым работал практически до своей кончины. Воспоминания посвящены доэмигрантскому периоду жизни Николая Евреинова, навсегда покинувшего Россию в 1925 году. До этого времени общение братьев было постоянным и часто происходило именно у Владимира, так как он из всех четверых братьев и сестер Евреиновых оставался жить с матерью, и его дом являлся притягательным центром близким к семье людей, в том числе друзей Николая Николаевича - Ю. Анненкова, Д. Бурлюка, В.Каменского, Н. Кульбина, В. Корчагиной-Алексан-дровской, Л. Андреева, М. Бабенчикова и многих других. В семье Евреиновых бережно сохранились документы, фотографии, письма того времени. Они нашли органичное место в качестве иллюстраций, украшающих настоящую книгу. Все они взяты из домашнего архива Евреиновых-Никитиных в С.-Петербурге. Большая их часть публикуется впервые.
Цена: 2000 руб.


Калле Каспер - Песни Орфея


Калле Каспер (род. в 1952 г.) – эстонский поэт, прозаик, драматург, автор шести стихотворных книг и нескольких романов, в том числе эпопеи «Буриданы» в восьми томах и романа «Чудо», написанного на русском. «Песни Орфея» (2017) посвящены памяти жены поэта, писательницы Гоар Маркосян-Каспер.
Алексей Пурин (род. в 1955 г.) – русский поэт, эссеист, переводчик, автор семи стихотворных книг, трех книг эссеистики и шести книг переводов.
Цена: 130 руб.


Пасынки поздней империи


Книга Леонида Штакельберга «Пасынки поздней империи» состоит из одной большой повести под таким же названием и нескольких документальных в основе рассказов-очерков «Призывный гул стадиона», «Камчатка», «Че», «Отец». Проза Штакельберга столь же своеобразна, сколь своеобразным и незабываемым был сам автор, замечательный рассказчик. Повесть «пасынки поздней империи» рассказывает о трудной работе ленинградских шоферов такси, о их пассажирах, о городе, увиденном из окна машины.
«Призывный гул стадиона» - рассказ-очерк-воспоминание о ленинградских спортсменах, с которыми Штакельбергу довелось встречаться. Очерк «Отец» - подробный и любовный рассказ об отце, научном сотруднике Института имени Лесгафта, получившем смертельное ранение на Ленинградском фронте.
Цена: 350 руб.

Власть слова и слово власти


Круглый стол «Власть слова и слово власти» посвящен одному из самых драматических социокультурных событий послевоенного времени – Постановлению Оргбюро ЦК ВКП(б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» 1946 г.
Цена: 100 руб.



Елена Кумпан «Ближний подступ к легенде»


Книга Елены Андреевны Кумпан (1938-2013) рассказывает об уходящей культуре 1950 – 1960-х годов. Автор – геолог, поэт, экскурсовод – была дружна со многими выдающимися людьми той бурной эпохи. Герои ее воспоминаний – поэты и писатели Андрей Битов, Иосиф Бродский, Александр Городницкий, Рид Грачев, Александр Кушнер, Глеб Семенов, замечательные ученые, литераторы, переводчики: Л.Я. Гтнзбург, Э.Л. Линецкая, Т.Ю. Хмельницкая, О.Г. Савич, Е.Г. Эткинд, Н.Я. Берковский, Д.Е. Максимов, Ю.М. Лотман и многие другие
Книга написана увлекательно и содержит большой документальный материал, воссоздающий многообразную и сложную картину столь важной, но во многом забытой эпохи. Издание дополнено стихами из единственного поэтического сборника Елены Кумпан «Горсти» (1968).
Цена: 350 руб.


Елена Шевалдышева «Мы давно поменялись ролями»


Книга тематически разнообразна: истории из пионервожатской жизни автора, повесть об отце, расследование жизни и судьбы лейтенанта Шмидта, события финской войны, история поисков и открытий времен Великой Отечественной войны.
Цена: 250 руб.


Нелла Камышинская «Кто вас любил»


В сборнике представлены рассказы, написанные в 1970-1990-ж годах. То чему они посвящены, не утратило своей актуальности, хотя в чем-то они, безусловно, являются замечательным свидетельством настроений того времени.
Нелла Камышинская родилась в Одессе, жила в Киеве и Ленинграде, в настоящее время живет в Германии.
Цена: 250 руб.


Александр Кушнер «Избранные стихи»


В 1962 году, более полувека назад, вышла в свет первая книга стихов Александра Кушнера. С тех пор им написано еще восемнадцать книг - и составить «избранное» из них – непростая задача, приходится жертвовать многим ради того, что автору кажется сегодня лучшим. Читатель найдет в этом избранном немало знакомых ему стихов 1960-1990-х годов, сможет прочесть и оценить то, что было написано уже в новом XXI веке.
Александра Кушнера привлекает не поверхностная, формальная, а скрытая в глубине текста новизна. В одном из стихотворений он пишет, что надеется получить поэтическую премию из рук самого Аполлона: «За то, что ракурс свой я в этот мир принес / И непохожие ни на кого мотивы…»
И действительно, читая Кушнера, поражаешься разнообразию тем, мотивов, лирических сюжетов – и в то же время в каждом стихотворении безошибочно узнается его голос, который не спутать ни с чьим другим. Наверное, это свойство, присущее лишь подлинному поэту, и привлекает к его стихам широкое читательское внимание и любовь знатоков.
Цена: 400 руб.


Л. С. Разумовский - Нас время учило...


Аннотация - "Нас время учило..." - сборник документальной автобиографической прозы петербургского скульптора и фронтовика Льва Самсоновича Разумовского. В сборник вошли две документальные повести "Дети блокады" (воспоминания автора о семье и первой блокадной зиме и рассказы о блокаде и эвакуации педагогов и воспитанников детского дома 55/61) и "Нас время учило..." (фронтовые воспоминания автора 1943-1944 гг.), а также избранные письма из семейного архива и иллюстрации.
Цена: 400 руб.


Алексей Пурин. Почтовый голубь


Алексей Арнольдович Пурин (род. в 1955 г. в Ленинграде) — поэт, эссеист, переводчик. Автор пятнадцати (включая переиздания) стихотворных сборников и трех книг эссеистики. Переводит немецких и голландских (в соавторстве с И. М. Михайловой ) поэтов, опубликовал пять книг переводов. Лауреат Санкт-Петербургской литературной премии «Северная Пальмира» (1996, 2002) и др.
В настоящем издании представлены лучшие стихи автора за четыре десятилетия литературной работы, включая новую, седьмую, книгу «Почтовый голубь» и полный перевод «Сонетов к Орфею» Р.-М. Рильке.
Цена: 350 руб.


Национальный книжный дистрибьютор
"Книжный Клуб 36.6"

Офис: Москва, Бакунинская ул., дом 71, строение 10
Проезд: метро "Бауманская", "Электрозаводская"
Почтовый адрес: 107078, Москва, а/я 245
Многоканальный телефон: +7 (495) 926- 45- 44
e-mail: club366@club366.ru
сайт: www.club366.ru