ФИЛОСОФСКИЙ КОММЕНТАРИЙ
ИГОРЬ СМИРНОВ
Самость как предмет философии
1. Персонализм и эпохальная история
В персоналистической философии принято проводить разграничение внутри комплекта понятий, которыми она вооружена. Так, Карл Лёвит различал индивидное (объективную данность) и личное, возникающее лишь тогда, когда «я» сопрягает себя с Другим.[1] На этой рассортировке настаивал и редактор журнала «Esprit», ставшего с 1932 года главным печатным органом французских персоналистов. Впрочем, Эммануэль Мунье давал несколько иную, чем у Лёвита, мотивировку. Индивид для Мунье — собственник, тогда как личность — это «духовное существо», творческое и свободное.[2] Богослов с экзистенциалистскими интересами Романо Гвардини противопоставил все ту же личность, суверенно утверждающую «я» в мире, субъекту — ее лишь логическому выражению.[3] Для Поля Рикёра существуют две персональные идентичности — равенство себе (idem) и самотождественность от себя (ipse). Только второе из равенств, маркирующее себя (с помощью так называемых «эгоцентрических слов»[4]) в речевых актах, есть самость, на которую может положиться Другой.[5]
Спору нет, понятия индивидного, субъектного и идентичного не вполне совпадают с концептом личного-самостного. Но прежде чем отделять этот концепт от его семантической родни, следовало бы признать, что без индивидно тождественного себе и тем самым логически релевантного в своей определенности не было бы и личности, в которой, если воспользоваться терминологией Иммануила Канта из «Метафизики нравов» (1797), homo phaenomenon, опознаваемый по формально-внешним признакам, раскрывает свою подоплеку как homo noumenon.[6] Как ни подходи к личности, она по своему явлению единична и, таким образом, не может быть схвачена вразрез с логическим основанием, на котором покоится — по контрасту с очевидностью. Почему философия упорно не желает считаться с этим обстоятельством? По той, надо думать, причине, что она, речь о всеобщем, испытывает чрезвычайные трудности, когда имеет дело с сингулярностями. Преодолевая разлад между неуемной тягой к универсально значимым суждениям и уникальными реалиями, каковыми в персонализме выступают люди по отдельности, философия нейтрализует в своих объектах единичность, подменяя ее интерсубъективностью: самость в нас пробуждает партнер — коммуникативный у Лёвита и Рикёра. Для Мунье этот партнер всегда внутри личности, предрасположенной к тому, чтобы формировать общины.[7] Позднее в брошюре «Что такое персонализм?» Мунье ответит на заданный в ее заголовке вопрос словами «существование с Другим».[8] Для Гвардини, как и для ряда прочих современных ему мыслителей, контрагент не социален, а абсолютен: личностное в человеке — взгляд Бога на него. Бог при этом — «великий Другой» и вместе с тем — в традиции Николая Кузанского — non aliud (не Другой).[9] Quid pro quo персоналистической философии противоречит не только здравому, но и всякому смыслу: «ты» (в разных своих вариантах, в том числе и в сверхъестественном) размещается ею там, где должно было бы стоять «я»; подражательное захватывает в ней позицию оригинального. Но ведь и у Другого есть «я», собственная самость, пусть даже она мистериальна и в своей таинственности непознаваема, как у Яхве, который скрывает лик от Моисея, послужившего Богу исключительным посредником между Ним и народом Израилевым. «Ты» — это еще одно «я».
До того как я примусь за изложение собственных взглядов на проблему персонального в нас, мне предстоит проследить те превращения, которые она претерпела в многовековой логоистории. Мы очутились сейчас в таком промежутке социокультурного времени, в котором творческий ум уступил свою позицию доксе, в каких бы формах та ни являла себя (в оценочных мнениях, которыми кишат социальные сети; в предпочтениях, отдаваемых былым авторитетам, и, соответственно, в истощении нашего собственного новаторского визионерства; в опрометчивой передаче авторства искусственному интеллекту, всего лишь имитирующему естественный). Чем меньше идей зарождается здесь и сейчас, тем более насущно — обратить внимание на то, что наша современность не более чем упадок истории, всегда продвигавшейся вперед за счет того, что человек в мыслительном усилии добирался дотуда, где его еще не было. Разбор замещавших одна другую моделей личного и индивидного будет томительным для тех, кто перестал ценить интеллектуальную предприимчивость. Пусть сохранится хотя бы память о ней.
Философия постаралась избежать столкновения с подрывающей ее дискурсивные устои сингулярностью уже в своих истоках. Согласно Платону («Государство», VI книга), множественность и разнообразие не занимают философа. Отдельные вещи мы лишь видим. Философ же постигает умом их первопричину и возвышается тем самым до богоподобия — движется к началу всего что ни есть. В обратном порядке: чем сильнее человеком владеют влечения, которые как потребности отприродны по своему происхождению, тем ближе он к животному царству и тем менее он отдает должное власти интеллекта, склоняясь вместо того к сугубой тирании, к произволу. Персональное в человеке компрометируется в IX книге «Государства» в качестве деспотического самоуправства. В Х книге в тирании обвиняется миметическое искусство, подчиняющее своих потребителей страстям, от каковых надлежало бы воздерживаться. Оно обманывает, знакомя нас всего только с подобиями вещей и людей. Личностный произвол связывается Платоном со сценически-игровой маскировкой того, что есть на самом деле, с личиной. Мало того, что индивидность не составляет достоинство человека, она еще и не аутентична. Мыслитель, взыскующий истины, обнаруживает единство бытия, которому если что-то и оппонирует, то одна небытность («Теэтет»).
Антитеза истины/лжи (небытного), бывшая столь важной для Платона, рождается вместе с представлением о Боге и богах. В примордиальном обществе ее место было занято иным фундаментальным противоположением — запрещенное/разрешенное. Сплошь сценическая архаико-ритуальная социокультура не стремилась размежевывать фикциональное и фактическое. Табу отмечали границы социокультурного космоса, гася вопрос о его верификации.[10] Как бы мы ни объясняли переход от магии к религии, понятно, что вместе со становлением пантеона богов человек отчуждает от себя свою творческую энергию.[11] У наших начинаний есть теперь инстанция, с которой они могут быть сопоставлены. Они либо отвечают высшему промыслу, либо отпадают от него как самовластные человеческие деяния, будь то ветхозаветное сотворение золотого тельца — идолослужение, самообман, будь то злокозненный обман обитателей платоновской пещеры, принимающих преподносимые им симулякры за неподдельную действительность. Научное сознание Нового и Новейшего времени не просто обязано вере в божественное всемогущество своей одержимостью добиваться adaequаtio rei et intellectus, но и являет собой модернизированную религию (общество усваивает сциентистские достижения в кредит, слабо разбираясь в них).
Обрушиваясь на театральность, Платон полемизировал в «Государстве» по существу дела с ритуальной ментальностью — с предшествовавшей религии стадией в развитии духа. Подъем философии отмечает собой сдвиг от предыстории к истории. Космос, изображенный в «Тимее», создан по божественному плану, так что у человеческой пытливости нет иного предназначения, кроме как соответствовать этому прообразу. Разве может быть под таким углом зрения самостное в нас неложным? Тем не менее оно заявляет о себе, пусть и в качестве аномалий. Как примирить неустранимость индивидного и долженствование всеобщего? Эту компромиссную функцию берет на себя понятие души — бессмертной, то есть не зависящей от местоположения, и потому мировой, с одной стороны, а с другой — дающей жизнь обособленным телам. Психическое в философской трактовке — это поначалу прежде всего логический переключатель, позволяющий усмотреть в уникальном универсальное. Душа для Платона самотождественна, пребывая в тех или иных порознь взятых телах, и тождественна в своей вековечности мировой сущности, умна, тогда как плоть с необходимостью отступает от идентичности, подверженная смерти. Если душа в «Тимее» и впадает в недужное состояние, в без-умие, то не сама по себе, а по вине бренного тела.
Аристотель совершил переворот платоновского учения, аргументируя не от всеобщего к единичному, но двинувшись в обратном направлении. «Никомахова этика» берет за точку отсчета всякого человека поодиночке с тем, чтобы выяснить, в чем состоит его собственное благо как конечная (познаваемая со стороны) цель его жизни. На пути к выполнению жизненной задачи мы предпринимаем выбор действия, каковой должен быть оптимальным, ибо впадение в крайности (минималистского и максималистского толка) сосредоточивает нас на них, на средствах достижения цели, а не на ней самой (финальны, доходя до последнего предела, в этом случае они, а не она). Выбор, ведущий к благу, осуществляется, стало быть, под руководством вникающего в альтернативы разума — всечеловеческого достояния. Выбирая свой способ быть-в-мире, человек находит в Другом ту же бытийность, которую обрел сам (он есть), видит в нем себя, сочетается с ним в дружбе (philia). Поскольку мы добиваемся бытийного самоопределения с помощью разума, постольку высшее благо для нас не что иное, как погружение в мысль, времяпрепровождение в созерцании, смыкающим нас с божественной мудростью.
Индивид у Аристотеля, в отличие от Платона, не нарушает мироединство, а устремляется к нему (в дружелюбии и мыслительной работе — сотрудничестве с богами), коль скоро жаждет евпраксии, счастливой жизни. Конкретная данность уже содержит в себе искомую в «Никомаховой этике» отвлеченность от единичного, причастность к всеобщему. Форма, в какой эта данность предстает перед нами, допускает свой перевод из внешней во внутреннюю (видимую лишь для ума с его склонностью к генерализации). Наружное не маска, а актуализация сокровенной возможности. В аристотелевском трактате «О душе» внутренняя форма, названная энтелехией, заменила собой эйдосы Платона. Энтелехия, она же напитанная логосом душа, организует тела изнутри, придает им их зримый вид и обусловливает их становление. Душа у Аристотеля не столько медиатор между уникальным и универсальным, как у Платона, сколько принцип автотеличности, которая потому и общезначима, что без нее не имелось бы никакого частнозначимого, самодостаточного бытования. Мы все самоцельны, самостны, в чем и заключается наше интегральное свойство.
Плотин (III век) вернул умозрению стратегию, которая обязывала его в платоновской доктрине отправляться в своих выкладках от предельного по своему интенсионалу представления (иначе говоря, от самого нашего умения абстрагироваться от всего частнозначимого). То новое, что «Эннеады» Плотина внесли в подхваченную в них философскую традицию, заключалось в отыскивании категориальной величины, которая прояснила бы, как и почему мировая душа нисходит в индивидные тела, становясь в своем материальном воплощении дробной и своеобычной (IV. 8). Пусть душа служит связующим звеном между вселенским и особым. Что такое само посредничество? Оно, по Плотину, есть дух, едино-многое начало (IV. 8), предоставляющее душе энергетическую возможность и подниматься к Богу, и опускаться к порознь рассмотренному человеку. Дух — самосозерцание Первоединого (V. 1), автообъективация Верховного существа в акте мышления (V. 3). Предпосылка посредничества — слияние субъектного и объектного. Эту способность к авторефлексии Плотин зарезервировал за Богом, аттестовав земных индивидов закрепощающими душу в узилище тел. Можно сказать так: теогоническое отвержение человека от себя закономерно повлекло создание в философии образа такого Бога, который отдается самоотчуждению в процессе авторефлексии. Задолго до философии сходный образ был пущен в ход религиозным дискурсом. Творец в Ветхом Завете посвящает себя в шестой день трудов оценивающему лицезрению своего творения.
Христианство преобразовало концепцию духа, изложенную Плотином. Явление Бога в человеке, в Христе, означало признание правомочности за личностью, пусть и бывшей абсолютным исключением, допущение доподлинности индивидного, пока имевшей форму сенсации, чуда. В начатом Аврелием Августином в 400 году трактате «О Троице» в наследующем Богу Отцу Сыне невидимое претворяется в видимое (II. 5). Бог выступает в таком освещении самоотчужденным не в‑себе, а для-Другого — в-Сыне. Дух превращается из самосозерцания, в сверхъестественную силу трансляции (II. 7)
ноуменального, переносимого на феноменальное, зримое. Святой Дух, согласно Августину, есть милосердие (caritas) Божие (IX. 1). Миссия Сына в том, чтобы передать царство Отцу (I. 8) — совершить возвратное благодеяние. Поэтому Святой Дух одинаково исходит и от Отца, и от Сына (filioque).[12] Ипостаси Троицы разнолики, но не могут быть взяты друг без друга. Раз Бог вочеловечивается, перед нами открыта возможность приложить — по аналогии — идею высшего триединства к сокровенному в нас самих. Отцу, Сыну и Святому Духу соответствуют в той реальности, какой является homo interior, память, разумение и воля (XIV. 6). Человек, отображающий в себе на свой лад Троицу, имеет личную — сыновью — составляющую, но при этом стереотипен. Его самость — лишь одна из ипостасей родового в нас, так как родовое структурно задано Боговоплощением (XIV. 19). Вот почему душа (понятие, без которого нельзя было спуститься от общеопределенного к специальному) растворяется Августином в духе, движущей силе Боговоплощения, теряет самостоятельность. В христианской мистике (в проповеди (ок. 1313—1324) Майстера Экхарта «Знайте, что близко Царствие Божие» (Лк. 21: 31)) индивид, чтобы постичь Господа, должен даже позабыть о своей душе, отрешиться от нее, ибо для самого Господа познавательно значима душа (внутренний строй) целого человечества.
Ранняя христианская мысль не столько персонологична, сколько антропологична (например, у Григория Нисского в сочинении «Об устроении человека» (379)). Вообще говоря, христианской психологии не существует (или она имеет место только в негативном варианте — в учении о «помыслах», от которых верующему надлежит избавиться). Когда успехи этой дисциплины все же учитываются христианским умозрением, как в «Этике преображенного Эроса» (1931) Бориса Вышеславцева, оно центрируется на «сублимации», каковая «есть восстановление первоначально-божественной и к Богу устремленной формы», преодолевающей «хаос подсознательного мира»[13], на очистительном восхождении душевного к духовному. Новозаветная религия историзирует Всемогущего, претерпевающего развитие от Отца к Сыну[14], и в pendant к этому рассматривает genus homo в динамике, которая увенчивается воскресением мертвых, описанным Августином в его грандиозном историософском труде «О граде Божием» (413—426). В апокатастасисе проглядывает проецирование родового бессмертия на индивидов. В финале истории эмпирический человек увековечивается, переживая теозис, уподобляется Сыну Божьему, изведывает, как и Он на горе Фавор, Преображение. Историей в ее новозаветном варианте руководит Святой Дух, она ниспослана людям Отцом в Рождестве Христовом. Философия, бывшая у Платона осознанием вступающей в свои права истории, становится богословием par excellence по мере того, как та заглядывает за свой конец и сакрализирует свою целеположенность — спасительную.
Пока, однако, история не завершилась, она есть само различие, коль скоро контрастирует, по христианской догме, с неизменностью жизни вечной — с панстазисом. Чем дольше интеллектуальная культура Средневековья перебирала, актуализуя, заложенные в ней идейные потенции, тем настойчивее историческое время с его несходствами требовало от нее обратиться к постановке проблемы индивидного. Решение этой задачи выпало на долю Фомы Аквинского. Толкование Святого Духа в «Сумме теологии» (1265—1274) много шире того, которое сформулировал Августин. Святой Дух — дар, преподносимый Богом Отцом не только Сыну, но и всякому человеку разумному (I. 38—1, 2). Раз Бог — Творец интеллектуальной силы как таковой, Он доступен нашему ви`дению, в котором мы до некоторой степени уподобляемся Всевышнему (I. 12—1, 2). Обóжение совершается у Аквината не за пределом истории, а по ее ходу — в умозрении (I. 12—6). Самосущий Бог обладает полнотой бытия, зачинает его во всем его объеме (I. 4—2, 3). Хотя единичность не поддается определению, можно, однако, дефинировать («Сумма теологии» следует за Аристотелем) общую идею индивидного (I. 29—1). Она в том, что любой представитель рода человеческого имеет собственное лицо (по этимологии Аквината, persona = per se una), поскольку способен отнестись к самому себе как к не-Другому — ad se, non ad alterum (I. 29—4).[15] Будучи приобщенным Богу в своем умозрении, человек усваивает от Него в частном порядке самобытность. Душа вновь обретает у Аквината аргументативный вес, потому что оказывается важным логическим звеном в обосновании сопоставимости индивидного в человеческом общежитии с бытием Бога. Сравнимо с тем, как Тот являет собой первоисточник всего, что ни есть, душа дает начало телесной жизни, которая самобытна в той степени, в какой приводится в движение и направляется изнутри себя (I. 75—2).
У абстрактного индивида высокой схоластики не было иного содержания, кроме формального: душа в «Сумме теологии» — все тот же аристотелевский структурообразующий принцип. В эпоху Возрождения substantia individua et rationalis (I. 29—1) насыщается отчетливой семантикой: человек персонален, потому что имеет власть. Ее присущность личности объяснялась ренессансными мыслителями по-разному. По интерпретации Джованни Пико делла Мирандола («Речь о достоинстве человека», 1486), верховенством над тварным миром Адама и его потомков оделяет Бог. Напротив того, правитель в обрисовке Никколо Макиавелли («Государь», 1513) может рассчитывать на успех своих мероприятий при условии двойного вхождения — не только в культуру, но и в природу: ему надлежит быть отчасти тварью — получеловеком-полузверем, исключением, возникающим на пересечении естественной и условно-искусственной сфер.[16] С точки зрения Джордано Бруно («О героическом энтузиазме», 1585), человек обретает самовластие в самообóжении — в порыве к преодолению инертного бытования, в автотрансцендировании.
История конституировалась в Ренессансе не просто как царство различий, но как утверждающая их в дни сии, как вершащаяся в современности. Различие обернулось из показателя времени, остающегося до Страшного суда, в производительную силу, дающую на выходе новое внутри истории[17], которая тем самым теряла сакральность. Сконцентрировавшись в текущем времени, история впервые выявила свой эпохальный характер — способность репрезентировать себя целиком в одном из своих интервалов (восстанавливать забытое античное прошлое и находить завершение не по ту сторону от себя, а в себе же, в конечной организации общества — в утопических его моделях вроде той, которую выстроил (1516) Томас Мор). Эпохальность имеет в виду господство настоящего над минувшим и грядущим. Несший в себе в Средневековье imago Dei человек Ренессанса стал самолично властным как imago temporis.
Возрожденческая философия постепенно отвязалась от богословия (здесь не место вдаваться в детали этого непростого процесса). Более того, она отпрянула и от самой себя, проникшись скепсисом в «Опытах» (1580) Мишеля Монтеня, который на первых же страницах своих эссе выразил сомнение в правомерности общезначимых суждений, заявив, что составить единое представление о человеке нельзя. Индивидное запечатлевает себя у Монтеня в непостоянстве наших поступков и своенравии, а человеческая реальность во всем охвате выказывает необозримую пестроту обычаев. Индивид у Пико распоряжается своей властью, потому что ему, водруженному Создателем в середину мира, предоставлены свобода воли и автономия, и по той же причине он не поддается у Монтеня обобщению в наших о нем соображениях, которые лишь относительно, а не ультимативно истинны, обречены на некую предположительность. На закате Ренессанса власть, атрибутированная эпохой индивиду, дробится в «Опытах» на множество единичных актов, гранича с анархией, перелагаясь в собственное иное. Порабощенная в Средние века теологией, возрожденческая философия не только была занята эмансипацией от этой зависимости, но и выискала себе в эссеистике Монтеня новую, нарративизировавшись, подпав под влияние художественного дискурса с его неослабным интересом к уникумам.
Итак, власть, врученная личности, может сеять хаос, выливаться в свою противоположность, которая подточила генеральную установку эпохи, упершейся в имманентной ей динамике в самоотрицание. Передвижка от предыдущей историко-культурной фазы к последующей питается (напрасной) надеждой на то, что эпохальный упадок будет приостановлен, если найти альтернативу обозначившейся сдаче победоносным до того мировоззрением своих позиций. Один исторический этап сменяется другим, отрицающим случившееся самоотрицание интеллектуальных исканий. Развившаяся вслед за возрожденческой барочная мысль подчинила индивида, впавшего в произвол, идее порядка. В «Опыте о человеческом разумении» (1690) Джон Локк усмотрел гарантию персональной идентичности в том, что наше сознание может возвращаться к действиям, предпринятым нами в прошлом, удостоверяя тем самым тождество самости себе. Многое из того, что было, забывается; персональную идентичность формирует не память, а сознание человека — того же самого в нем сейчас, каким он явился прежде, отдавая себе отчет и в ту пору. Я одинаково мыслю себя и вчера и сегодня. Мыслительная способность (возникающая у Локка из ощущений) обеспечивает человеку внутреннюю слаженность, делает его микрокосмом, из коего он и подступается к внешнему миру. Сам же макрокосм, согласно учению Готфрида Вильгельма Лейбница, изложенному в «Началах природы и благодати, основанных на разуме» и в «Монадологии» (оба текста были написаны в 1714 году), состоит сплошь из неделимых (то есть индивидных) тел — монад, каждая из которых изоморфна вселенскому целому, нуждающемуся в опоре вне себя и имеющему ее в Боге. В своем союзе с Ним монады образуют совершенное государственное устройство — град Божий (Лейбниц отсылает нас не только к Августину, но и к стоикам с их идеей космополиса). Монады могут находиться как бы в спячке, из которой их пробуждает разумная душа (она же дух, как и у Августина), выделяющая из их среды господствующие над ней (ибо рефлексивно действующие) создания. Вряд ли возможно представить себе более упорядоченный мир, чем тот, который был смоделирован Лейбницем в его намерении сообщить совершенство тому, что уже есть, а не тому, что еще только ожидает нас.
Каждый большой период социокультурного становления привносит в эпохальность исторического времени, эксплицированную Ренессансом (но имплицитно всегда бывшую в деле), некое новое ее условие, вызывающее ее усугубление, нарастание. Просвещенческая ментальность XVIII столетия не просто отвергла застывание барочной в навсегда заданном мирозданию и человеку лейбницевском предустановленном гармоническом строе, но и добавила к проведенному ею отрицанию этой попытки задержать историю в мертвой точке предъявленное умственным конструкциям требование быть перспективированными так, чтобы иметь продолжение в будущем, не вытесняться вовсе из обращения. Эпохи, претендующие на то, чтобы завладеть историей в полном ее объеме, не торопятся уходить со сцены. В «Поэме о гибели Лиссабона» (1755) Вольтер выдвинул против лейбницевского образа действительности, пребывающей в благом равновесии, argumentum
ad factum — разрушение португальской столицы вследствие землетрясения. Естественная история не подтверждает, согласно Вольтеру, из головы взятые доводы в пользу доброкачественной незыблемости мирового уклада. В дальнейшем Николя де Кондорсе конструктивно заменил в «Эскизе исторической картины человеческого прогресса» (1794) трактовку положения дел в настоящем в качестве совершенного на поддающееся усовершенствованию, которое не ведает вполне определенной границы. Устранение неравенства среди людей, долженствующее последовать из социальных реформ, умножит в теории прогресса Кондорсе число индивидов, участвующих в духовной деятельности и ускорит тем самым накопление знаний и рост технических изобретений. Отвечая в 1784 году на вопрос «Что такое Просвещение?», Кант определил свою эпоху как выходящую, пусть еще и не вышедшую, из состояния умственной «незрелости». Быть воистину просвещенной ей еще предстоит.
Под углом зрения свойственного всему веку Разума прогрессизма индивид — саморазвивающаяся особь, которой Кант дал имя «трансцендентального субъекта». Наше главное качество — автономия воли, рассуждал Кант в «Основах метафизики нравов» (1785) и в «Критике практического разума» (1788). Эта автономия может проявляться в негативной свободе субъекта. По формулировке Канта, «человек есть нуждающееся существо настолько, насколько он принадлежит к чувственному миру».[18] К негативной свободе нас направляет жажда утолить чувственные потребности, изолирующее нас себялюбие. В качестве трансцендентального субъект, однако, отдаст предпочтение разуму перед сенсорикой. Человек разумный не вещь (Sache) и потому он не средство к достижению цели (не орудие для удовлетворения своих нужд), а цель в самой себе. Его подлинная свобода не эгоцентрична и, таким образом, объективна. Быть целью в самой себе значит для него стать человеком как таковым, отнестись к любой чужой персоне как к себе, подчиниться в акте свободного волеизъявления общему для всех (неписанному) закону — «нравственному императиву». Индивид в обрисовке Канта — существо для-себя, долженствующее в нравственно-разумном усердии сопережить Другого. Автотеличный субъект Канта тот же самый, что и в «Никомаховой этике», отличаясь от аристотелевского в основном тем, что предрасположен к самостановлению путем дисциплинирования себя.
Романтизм отрекся от веры в прогресс, абсолютизировав в споре с ней идею генезиса. Продолжаемость настоящего, на которой настаивал век Разума, увековечивала один лишь период Просвещения. В погоне за более сильным аргументом в пользу своей стадиальности история ухватилась за генезис — ведь у всякой эпохи есть исток. Все в мире имеет происхождение; руководствуясь этой установкой, духовная культура конца XVIII — первых десятилетий XIX века напрашивалась в репрезентанты каких угодно поэтапных мировоззренческих изменений. Появление сочетает в себе еще отсутствие и уже присутствие некоего предмета. Индивид, взятый романтизмом в таком аспекте, самостен и несамостен в одно и то же время.
То, что было в нравственной философии Канта целевой величиной, превращается в «Речах о религии» (1799) Фридриха Шлейермахера в исходный пункт для концептуализации личности. В тот же момент, когда в нас зарождается сознание и когда перед нами отверзается наше бытие, мы, провозглашал Шлейермахер, сливаемся с бытием в целом. Единичная жизнь — сжатая редакция общечеловеческой. Но и в зеркальном порядке: бытие человечества своеобразно, индивидуализировано — оно представляет собой творческий акт и в силу этого отпечатывает в себе божественное творение: устанавливает себе пределы, потому что знакомо с бесконечным, по контрасту с ним, совмещая в себе религиозность и эстетизм.
Если все, что ни есть, предопределяется генезисом, то решающей оказывается самобытность явлений. В подходе к человеку она направляла первоочередное внимание романтической философии на «я». В сочинении Иоганна
Готлиба Фихте «О понятии наукоучения, или так называемой философии» (1794) «я» выведено той инстанцией, откуда берет начало «не-я» — внешняя действительность без разбора, которая насаждается (setzen) нами, выступая нашим собственным Другим. В лекциях «К истории новой философии» (1827) Фридрих Шеллинг обвинил Фихте в недопонимании онтогенеза: чтобы самость могла «произвести мир», она должна прежде конституировать себя. Единодушный в интересе к предысториям, романтизм был разноголосым в оценке их глубины. Трансцендентальный субъект Шеллинга не саморазвивающийся, как у Канта, а самосознающий и отсюда утверждающий: я есмь. В самосознании, как оно понимается Шеллингом в «Системе трансцендентального идеализма» (1800), «я» становится объектом «для самого себя», не имеет «никакого отличия от своего мышления».[19] История рисуется в этом освещении постепенным продвижением к абсолютной идентичности автообъективирующегося субъекта с внеположными ему объектами, к окончательному триумфу мысли (просвещенческий прогрессизм не чужд и романтизму, но далеко не в не терпящем поправок виде: тождество субъективного и объективного предвосхищено в искусстве — и будет, и всегда имеет место).
Исчерпание программы романтизма привело его к разочарованию в самостном, получившем было в ней первостепенное значение. Разбираясь с поставленной Аристотелем проблемой выбора, Сёрен Кьеркегор писал в трактате «Или — или» (1843) о том, что мы, между какими бы полюсами ни происходило наше колебание, всегда выбираем себя. В противоречие Шеллингу этот выбор уже абсолютен, ибо финитен. Он вовлекает нас в отчаяние. В «Болезни к смерти» (1849) Кьеркегор интерпретирует отчаяние как невозможность умереть, то есть как терзания субъекта, знающего, что он конечен, но еще не исполнившего своего — по собственному выбору — предназначения. Персональная идентичность танатологична. В отчаянии есть, однако, и положительная сторона. Оно кризисно, снедает самость, открывая нам тем самым путь из конечного мира в бесконечный — к Богу, из болезненного самосознания к спасительной вере. Единичное для Кьеркегора — фундаментальная категория христианского миропонимания, сулящая каждому из нас личную встречу с Богом. Но романтическая вера в самобытность претерпевает в концовке эпохи такое диалектическое преобразование, что на место отменяющего себя индивида приходит вера per se — исток наших стремлений как таковой, в принципе не отчуждаемый от себя никаким объяснением своего наличия. В заключительных тактах больших исторических периодов философия с особой охотой уступает себя теологии по образцу Средневековья либо подражает ей (доказывая бытие Божие на исходе барокко в лейбницевской «Теодицее» (1710), требуя в эпилоге Просвещения благоговейного отношения к себе как к догме в кантовском «нравственном императиве» — светской религии). Эпоха как система знания растрачивает по мере развертывания свои эпистемологические возможности в конфликтах между разными версиями одной и той же интеллектуальной установки, так что философии не остается ничего иного, кроме как сделаться рациональным оправданием веры.
На усилившуюся в заключение романтической эпохи тягу философии к религиозности (не только у Кьеркегора, но и, скажем, в «Философии Откровения» (1841—1842) Шеллинга) новая диахроническая система, воцарившаяся в социокультуре 1840—1880 годов, ответила канонизацией позитивного знания (что не помешало и позитивизму двинуться в завершение своих начинаний к вере, например, в учении Владимира Соловьева о всеединстве или в стилизованной под евангельское повествование поэме Фридриха Ницше о предстоящем трансцендировании человека «Так говорил Заратустра» (1883—1885)). Апеллируя к эмпирически очевидному, позитивизм рассматривал и историю, в которую он был вписан, как прежде всего подлежащую отслеживанию объективную реальность — не как артефакт, изобретенный умом. Главной характеристикой этой налицо данной реальности оказывалась не тайна ее происхождения, а ее вполне наглядная изменчивость, не генезис, а кинезис. В таких обстоятельствах любой отрезок истории выглядел переходным (чем бы транзитивность ни мотивировалась — Марксовой классовой борьбой, ведущей перед отмиранием государства к опять же переходной диктатуре пролетариата, либо натурализацией социокультурного развития, уподобленного Константином Леонтьевым органике, вызревающей и гибнущей). Позитивизм-реализм расширил оправдания эпохальности, выдвинутые прежде, присовокупив к их ряду убеждение в том, что она инвариантно выполняет функцию промежуточного звена между прошлым и будущим, сцепляет обе темпоральные области.[20]
В этом концептуальном контексте индивиду закономерно присваивались черты несомненного в своей фактичности посредника, сообщающего связность бытию не в мышлении о нем, а в способности к сенсорному восприятию разных его проявлений. Яростно критикуя романтизм за то, что тот рассматривал в своих «спекуляциях» мир как продукт духовной деятельности субъекта, Людвиг Фейербах отстаивал в «Основах философии будущего» (1843) примат чувственного знания. Только оно дает право на существование другим субъектам, ибо мышление возносится к всеобщему, тогда как перцепция конкретна и, будучи собственностью отдельного человека, позволяет ему опознать такое же индивидное начало во всех людях. Первичный объект для человека, сведенного к ощущениям, не он сам, как то постулировала романтическая философия самосознания, а чужое «я». Тезис Фейербаха, оповещавший о том, что «я» опредмечивает себя в «ты», получит, как мы увидим позднее, многократный отзвук в философском дискурсе ХХ века. «Я» в «Основах философии будущего» — это мост, переброшенный между особями, соединяющий их в однородном множестве.
Выставляя реальность на передний план, постромантическая философия была склонна в своих крайних формах вовсе отнимать у мышления лицензию на истинность. Оно порождает в «Единственном и его достоянии» (1844/1845) Макса Штирнера только idées fixes, «призраки», не выводит нас к свету из платоновской пещеры. Фейербахова объективация «я» в «ты» неприемлема для Макса Штирнера, потому что обе величины, по его заявлению, на деле «несказуемы» — изрекаемыми они становятся только в мыслительном усилии. В реальности не может быть ничего идеального — никаких отношений между вещами и в первую очередь тех, которые устанавливаются благодаря наличию искусственно созданных людьми медиаторов. Общество сакрализирует посредничество, будь оно церковным или государственным. Но перед лицом реальности все святыни должны быть сокрушены. На долю «я», чье умствование зачеркивается, остается только самоутверждение через насильственные действия, развязывающее Гоббсову войну всех против всех, не признающее над собой воли Другого, жаждущее безграничной свободы: «…„я“ разрушает всё…»[21] Индивид в этой модели — негативный посредник, чья миссия заключается в том, чтобы отменять соединимость людей (абстрагированную от их неповторимости), втягивая их в физическую борьбу друг с другом (в которой каждый отвечает сам за себя). Отрицание выдуманного людьми посредничества во времена, в которых оно было системообразующим принципом, заставило Макса Штирнера поставить в позицию медиатора само отрицание. Медиация доказывала свою насущность не только впрямую, но и от противного.
В противоположность сосредоточивающему в себе непризнание всей культуры как культа «единственному» Макса Штирнера, индивид в роли позитивного посредника нередко подвергался во второй половине XIX века героизации, коль скоро медиация была высшей ценностью эпохи. В «Исторических письмах» (1868—1869) Петра Лаврова возвеличиваются «критически мыслящие» личности, выводящие общество из застоя, принадлежащие и данному моменту истории, и ее будущему. Вразрез с Фейербахом и иже с ним Лавров не принижает важность интеллекта, раз в лице своих критиков мысль готова отрицать саму себя, освобождаясь от догматизма и приближаясь к вещам, делая культуру «реальной» в ее социальном функционировании. Если в позднеромантической трактовке Томаса Карлейля («Герои, почитание героев и героическое в истории», 1841) великие люди удовлетворяют потребность общества в религиозном благоговении, локализуемом не только по ту, но и по эту сторону бытия — в теоморфных исторических фигурах, то «критически мыслящие» личности у Лаврова, напротив, избавляют социальный мир от принятия идейных построений на веру. В лекциях «Размышления о всемирной истории», задуманных в том же 1868 году, когда Лавров принялся печатать «Исторические письма», Якоб Буркхардт понял «большого человека» как передаточную инстанцию, сводящую воедино исключительное и всезначимое: «Единичен и незаменим <…> только вооруженный интеллектуальной или нравственной силой человек, чье деяние имеет отношение к всеобщему, то есть к целому народов или целому культур, даже к целому человечеству».[22] Герой для Буркхардта тот, кто воплощает в себе коллективную субъектность; в нем проступает, пользуясь любимым словом реалистов, «типическое».
1. Löwith Karl. Das Individuum in der Rolle des Mitmenschen [1928] // Idem. Mensch und Menschenwelt. Beiträge zur Anthropologie / Hrsg. von Klaus Stichweh. Stuttgart, 1981. S. 92 ff (9—197).
2. Mounier Emmanuel. Manifeste au service du personnalisme [1936] // Idem. Œuvres. T. 1. 1931—1939. Paris, 1961. P. 525—527 (481—649).
3. Guardini Romano. Welt und Person. Versuche zur christlichen Lehre vom Menschen [1939] / Hrsg. von Franz Henrich. Mainz—Paderborn, 1988. S. 19 ff.
4. См. о них подробно: Иванов Вяч. Вс. Чет и нечет. Асимметрия мозга и знаковых систем. М., 1978. С. 109 сл.
5. Ricœur Paul. Soi-même comme un autre. Paris, 1990. P. 14.
6. Kant Immanuel. Werke in sechs Bänden. Bd. IV. Schriften zur Ethik und Religionsphilosophie. Darmstadt, 1956. S. 347.
7. Mounier Emmanuel. Op. cit. S. 536 ff.
8. Mounier Emmanuel. Qu’est-ce que le personnalisme? Paris, 1946. P. 52.
9. Guardini Romano. Op. cit. S. 37 ff.
10. Разгул запретительства в наше время знаменательным образом коррелирует с отказом от расподобления истины и лжи, который простерся от методологии науки Пауля Файерабенда (1975), провозгласившего «Anything goes!», до сегодняшней «постфактической» политики.
11. Отчуждение, одно из ключевых в моей статье понятий, производно не от рынка, куда поставляются продукты труда, как то мнилось марксизму, а от нашего мыслительного дара, претендующего на то, чтобы быть объективно сущим, то есть претерпевать метемпсихоз, покидая наши тела и вселяясь в посторонние.
12. Утверждая в противовес католицизму, что Святой Дух истекает только от Отца, православие иерархизировало Троицу; в социальном плане такое Ее понимание выражалось в наделении государства, возвышаемого над обществом, функцией сакральной (церковной) институции, совмещающей закон и благодать.
13. Вышеславцев Б. П. Этика преображенного Эроса. М., 1994. С. 50.
14. Эта историзация предвосхищена в Ветхом Завете, где Творец всего исподволь перерождается в Бога нации, в Яхве.
15. К персонологии Аквината ср.: Sanz Tomas Romera. Die ontische Struktur der menschlichen Person nach der Lehre Thomas von Aquin (mit Berücksichtigung der wichtigsten Tendenzen des modernen Personalismus). Madrid, 1962. S. 73—142. Автор этого труда не всегда справедлив в своих суждениях, модернизируя «Сумму теологии», которую он неоправданно приближает к персоналистической философии ХХ в.
16. О логике исключения я писал подробно в другом месте: Смирнов Игорь П. Праксеология. СПб., 2012. С. 96—133.
17. Вот почему ренессансная личность стремилась разниться с самой собой в сотворении искусственного «я» — в автодизайне, который исследовали на материале Возрождения американские «новые историки», — см. в первую очередь: Greenblat Stephen. The Improvisation of Power [1980] // The New Historicism Reader / Ed. by H. Aram Vesser. New York—London, 1994. P. 46—87.
18. Kant Immanuel. Op. cit. S. 179.
19. Schelling F. W. J. System des transzendentalen Idealismus. Hamburg, 1957. S. 35.
20. Идейные прибавления, которые наступающие эпохи делают применительно к системообразующим установкам, уходящим в прошлое, суть продукты логических операций, прячущихся в глубине социокультурной динамики. Здесь не место раскрывать эту логику исторических трансформаций, о которой я писал в целом ряде других своих работ — см., например: Смирнов И. П. Художественный смысл и эволюция поэтических систем. М., 1977; Смирнов И. П. Психодиахронологика. Психоистория русской литературы от романтизма до наших дней. М., 1994; Смирнов И. П. Мегаистория. К исторической типологии культуры. М., 2000; Смирнов И. П. Превращения смысла. М., 2015. С. 181—235; Смирнов И. П. Архетипы и история. Бостон—СПб., 2024. С. 15—62.
21. Stirner Max. Der Einzige und sein Eigentum. Stuttgart, 1985. S. 199; курсив в оригинале.
22. Burckhardt Jacob. Weltgeschichtliche Betrachtungen / Hrsg. von Rudolf Marx. Stuttgart, 1969. S. 211; отметка в оригинале.
Продолжение следует