ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Вера Резник

Патефон

Рассказ

За окном на проводе сидела ворона. Он смотрел на нее и думал о том, как долго она так просидит и не свалится. Ворона сидела неподвижно и беззвучно; затянувшееся созерцание докучало. Потом случилось то, что обычно происходит от скуки, — зрелище обросло банальными и невероятными коннотациями; у человека, сидящего в кресле у окна как раз напротив вороны, родилось спровоцированное заоконным виде´нием смешное воспоминание. Он прихлебнул обжигающей жидкости из стакана, который держал в руке, и ухмыльнулся. Но потом вспомнил, что смешным воспоминание было сначала, а потом перестало им быть, и тогда он сделал еще один глоток и отвернулся от окна: ему нравилось вспоминать веселые застолья, а не тяжкое похмелье. Справа на стене висело зеркало, поэтому, когда он от окна отвернулся, увидел свое угрюмое лицо и обнимающую стакан кисть руки. Отторжение от собственного облика было мгновенным: ему не хотелось себя разглядывать не потому, что был нехорош собой, а из-за непроизвольно рождавшегося тошнотворного желания запустить в отражение стаканом. Вновь отвернувшись от зеркала к окну, он в очередной раз уставился на ворону. Когда он трудился ведущим конструктором, логическое мышление вменялось ему в обязанность, и он превосходно справлялся с порученной работой. Но сейчас у него в голове возникали не связанные ни с какой профессиональной деятельностью, выцветшие из-за частого повторения сцены, репетиции отдельных эпизодов незавершившегося жизненного спектакля, никого, слава богу, пока что не принуждающего к выводам. Уму и слуху снова явился навязчивый образ медленно вращающейся черной, как воронье крыло, шуршащей под звукоснимателем, посаженной на тяжелый диск пластинки. На белой скатерти стола триумфально возвышались хрустальные рюмки и бокалы — им отдавалось предпочтение. Между тарелками с салатом оливье и селедкой под шубой, консервными баночками со шпротами и лежащими на кузнецовском блюде бутербродами с колбасой стояла квадратная с откинутой крышкой ободранная коробка патефона, рождавшая в сознании выпрямивших спины и умолкших в притворно восторженном ожидании сотрапезников совокупное впечатление гильотины.

Когда тамада, докрутив до упора ручку патефона и строго оглядев собравшихся, величественным плавным жестом опускал звукосниматель на пластинку и звучало короткое, сразу перекрытое овацией «Слово предоставляется…», из груди сидящих вокруг стола разом вырывался глубокий вздох. Предшествующее овации напряжение шло на убыль: приподнятые плечи сидящих за столом опускались, мышцы спины расслаблялись — последующее было известно наизусть: все попойки неизменно начинались с ошеломляю­щей процедуры выслушивания речи вождя, состоящей из аплодисментов.

Овация была как океан. Волны вздымались и, дойдя до предела собственных возможностей, обрушивались, медленно угасая, но, добравшись до угрожающего мига истощения, снова, словно получив толчок из разлома земной коры, вскипали с прежней силой, чтобы затем вдругорядь долго и шумно опадать. Всплески, оглушая присутствующих и затем затихая, мерно шли друг за другом; кроме них на этой стороне пластинки ничего записано не было. После того как диск, осуществив все положенные обороты, замирал, пластинку следовало перевернуть, поскольку запись производилась с обеих сторон. Этого не делали по двум причинам: все знали, что на другой стороне, вплоть до последних оборотов диска, запись не претерпит содержательных изменений и только в самом конце гортанный голос скажет «Дорогие товарищи…», после чего вновь начнется овация и пластинка, исчерпав завод, остановится. Кроме того, уже к середине прослушивания записи на первой стороне присутствующие обмирали со смеху, падая головами на стоящие перед ними блюда или медленно сползая со стула на пол.

Когда смех прекращался, пластинку снимали, бережно укладывали в конверт, патефон ставили на подоконник, и хозяйка стола, дама, занимавшая в научном мире солидную должность директора института, произносила неизменное «А все-таки нынешний — форменная свинья, жрет корни дерева, на котором сидит». Замечанию внимали, не возражая, хотя никому не доводилось видеть свиньи, сидящей на дереве.

За распитием первой рюмки в память о великом вожде, когда почти все собравшиеся еще были достаточно трезвы и способны к полноценному взаимопониманию, следовал второй этап застольной буффонады, в которой главная роль выпадала как раз на долю самого нетрезвого из друзей. Им был работник Музея истории революции, пришедший уже в немалом подпитии. Не вполне способного сохранять физическое равновесие историка, никакими революциями не интересовавшегося, двое мужчин прислоняли спиной — во избежание падения лицом на пол — к стене шкафа, после чего смех окончательно затихал: историк знал на память чуть ли не всю поэзию «серебряного века» и прекрасно читал ее, начиная почему-то неизменно с не входившего ни в какие поэтические содружества Максимилиана Волошина. На словах «Умирать, так умирать с тобой. И с тобой, как Лазарь, встать из гроба!» историк неизменно воздевал руку, дабы воспроизвести восстание из гроба, и нарушал равновесие… в этот миг кто-то из мужчин обязательно находился с ним рядом, чтобы не дать ему упасть.

Стихи любили и слушали внимательно не менее получаса, после чего, не в силах более себя сдерживать, бросали готового продолжать декламацию историка на произвол судьбы, отворачиваясь от него к скромным яствам и однообразным изобильным напиткам накрытого стола, тем самым завершая упорядоченную торжественную часть, уступавшую место хаосу скрещивающихся пространных высказываний, коротких возгласов и звону сталкивающихся в воздухе рюмок.

Все собравшиеся не преступали возраста средних лет, были хорошо образованы, занимали значительные должности и приходились друг другу по крови и брачным союзам близкими и дальними родственниками. Глава семейства никогда на сборищах не присутствовал. В конце рабочей недели, субботними вечерами, когда компания усаживалась за стол, он уже отлеживался у себя в кабинете на прохудившемся кожаном диване, который из суеверия запрещал менять, с мокрым полотенцем на лбу — процедуру возлияния он предпочитал свершать в одиночестве или с незнакомцами, бывшими не в курсе его государственных заслуг. Однообразные субботние отлучки лауреата с их типовыми приключениями не причиняли никому беспокойства: все знали, что информированные о его повадках охранники отыщут шефа в любой канаве, поднимут и принесут домой, а грязь с орденских планок на пиджаке позже очистит жена, директор института. Личные незадачи хозяина дома, о которых все догадывались, и, как следствие, давние его порочные склонности, никого, включая жену, не заботили. Застольный рассказ об очередном приключении главы семейства, приходившемся, как правило, на выходные дни, компания встречала громким смехом; им хорошо и тепло было вместе, они смеялись шумно и от души. По правде говоря, маститый ученый мало кого интересовал.

Он открыл глаза и не увидел вороны. Птица улетела. Он отхлебнул из стакана, поморщился и снова закрыл глаза. В уме проплывали фигуры постоянных участников застолья, их возбужденные радостные лица… Жизнь складывалась сама собой, всех устраивая, никто не желал для себя лучшего. В раздумья не вдавались, размышление тормозило стремительный бег жизни, а нужно было еще много успеть. Общественные проблемы утомленные трудовой неделей сородичи и коллеги предпочитали не обсуждать, притом что о недавних повсечасно и повсеместно отходивших в прошлое временах они отзывались беспечно и в одобрительном тоне. Он припомнил овации и улыбнулся; эта забава всем нравилась. «„Остановись, мгновенье, ты прекрасно!“ — подумал он. — Как хорошо было бы еще разок так посмеяться!» Но потом случилось нечто, чему он не мог найти объяснения: кое-кто во время прослушивания пластинки перестал смеяться и, опустив голову, смотрел в стол… Иногда — такого прежде не бывало — ему случалось громко хохотать исключительно вдвоем с помощником по работе, троюродным братом, или даже одному — возможно, шутка приелась. Историк революции, вдруг заинтересовавшийся своим предметом, все меньше читал стихи, более того, иногда бывал как стеклышко трезв и тогда молчал как убитый. Не исключено, что он читал безмолвно, про себя, какую-то совсем другую поэзию. А однажды после обычного прослушивания пластинки он тихо произнес фразу, странно звучавшую в устах историка: «Не нужно тратить на него столько времени».

Потом скончался переставший включать радио, пожилой, не жаловавшийся на недомогания глава семейства, выдающийся ученый. Хоронили его тихо, на кладбище царила непривычная атмосфера задумчивости, провожающие смотрели в небо. Спустя обязательные сорок дней родственники продолжили собираться, но патефон на стол больше не ставили.

Он открыл глаза, взглянул на сидящую на проводе птицу и приподнял удивленно брови: там торчала длиннохвостая сорока. «Ворону с сорокой путаю, — подумал он и отхлебнул из стакана. — А ведь в школе орнитологом дразнили. Что это со мной?» Он снова посмотрел вверх на стальной провод, на котором сидела ворона, преобразившаяся в сороку, и прошедшие годы внезапно представились ему пустынным асфальтированным шоссе, вдруг оборвавшимся и сменившимся ухабистой проселочной дорогой, каких в России видимо-невидимо.

Это произошло в обычный выходной день, когда он навеселе вернулся в огромную с очень высокими потолками запущенную и немытую квартиру. Прислуги в доме не держали, жизнь приучила жильцов более всего ценить крышу над головой и возможность удовлетворять обеспечивающие выживание потребности. Их нехитрым нуждам отвечала неказистая обстановка, нисколько не мешавшая обитателям долгими вечерами вести упоительные и совершенно безрезультатные собеседования о чудесном преображении квартиры, которое уже не за горами. В реальности на приведение жилища в порядок времени не хватало, зато вполне хватало денег на еду, хотя в эту субботу никого не ждали. Жена, у которой было свободное расписание, как всегда, сидела в кухне у окна, смотрела на улицу и курила. Это была ее личная ниша. Дым витиевато уходил в купол высокого потолка, жена была в образе, который никогда не меняла. Из комнаты вышла мать, она все еще нехотя руководила институтом, и вяло сказала, учуяв от сына запах спиртного: «Ну сколько можно…» Он разозлился и слегка ее толкнул, а она зачем-то упала. Пока жена помогала ей подняться, он ушел к себе в бывший отцовский кабинет и, рухнув на диван с выпирающей из разорванной кожи пружиной, сразу забылся. Проснувшись ранним утром, он держался за расцарапанный пружиной бок и думал об отце, которого не любил, что это из-за диванной пружины тот был таким противным и что лучше было бы папаше с его обликом скворца в круглых очках работать бухгалтером и щелкать клювиком по деревянным костяшкам счетов, а не соваться в аэродинамику…

Расцарапанный бок нужно было смазать йодом. Бутылочка с йодом почему-то стояла в холодильнике, а еще там стояла бутылка с кефиром, который тоже был бы очень кстати.

Он спустил ноги на пол. Ускорившийся приток крови к сосудам головного мозга возвратил на лицо желчную усмешку: «…костюма, деревенщина, тридцать лет сменить не мог, по утрам кричал, кто смел его кафтан чистить… заслуги, положим, бесспорны, точнее: преуспел без разбора в способах преуспеяния. Нынешние пальцем тычут — сынок, мол, без царя в голове, ну и пусть, зато чист. А может, он тоже завистлив, как отец, сказал же кто-то из родственников за столом, объедаясь семгой, что зависть — их родовая черта…»

Забыв про йод, он вспомнил о бутылке с кефиром в холодильнике и пошел в кухню. Жена курила у окна. Дым ввинчивался в потолок; круги, последовательно расплываясь, утрачивали цветовую насыщенность. Жена созерцала неведомо что — она была в образе. Но потом повернула голову, он увидел ее покрасневшие глаза и опухшие веки и сразу забыл о бутылке с кефиром. «Инсульт», — сказала жена и, отвернувшись, снова стала смотреть на уходящие в потолок дрожащие дымные кружева.

Деньги нашлись, какие-то люди из материнского института сделали всё как полагается. На поминки неожиданно пришел научный соперник покойного выдающегося ученого, отбывший срок по доносу и решивший в шарашке очень трудную задачу. За столом незваный посетитель вдруг сказал: «Хороший человек была; кого могла, спасала».

Собираться стали реже, круг сузился; пили не меньше, пьянели быстрее, предавались сильно приукрашенным воспоминаниям, скучая по молодости, беззаботности и великим свершениям. Неумеренно курившую жену пришлось оперировать, она знала наперед, что так будет. Не знала другого: после операции муж стал избегать близости с ней, а потом припал к добродушной толстушке, двоюродной сестре, завсегдатаю субботних встреч, миловидной и сильно охочей до этих дел. Спустя некоторое время жена уехала к матери и пропала из вида. Он о ней не думал, пропала — и ладно; была жена — и нет ее; наверное, живет в рукаве у какого-нибудь фокусника. А толстушке он недавно звонил, с праздником хотел поздравить, когда же это было? А ему сказали… никак не вспомнить, что ему сказали, но что-то сказали — это точно. На воздух нужно, свежий воздух улучшает память… Он вспомнил, что выше, на девятом этаже, один из жильцов, страдающий тупым упрямством, но, может быть, сердечной недостаточностью, даже в мороз всегда распахивает окно. «Воздуху, видите ли, ему не хватает, всем хватает, и так не продохнуть от новостей, а ему мало, все хочется большего… Он давно понял: завидуют поголовно все, как папаша, а он даже память о нем ненавидит…»

У него в воображении снова отчего-то возникла пролегавшая в кривом лесу проселочная дорога без колеи, но с лужами и колдобинами, такая, словно по ней сроду ходил только скот, а на машине никто никогда не ездил. Он подумал о том, что только у нас в стране проселочная дорога — как судьба: где еще сыщешь такие ямы, которые объехать никак, а провалиться с головой запросто; и вообще, кто это там, знаменитый — он имена сейчас плохо помнит — про дороги писал, как здорово по ним во весь дух нестись. И ведь правда, доберешься до места — и вот тебе счастье! Дотащишься… и сразу понимаешь, что за штука жизнь!

Пошатываясь и хватаясь за перила, он взбирался на девятый этаж. Поднявшись выше металлического провода, на котором сидела неизбывная и вечная сорока-ворона, он не обратил на нее внимания. Перед глазами у него попеременно стояли две картинки: то это была представлявшаяся ему проселочной дорогой каменная лестница, по которой он, задыхаясь, карабкался, то в уме кружилась черная, как воронье крыло, пластинка. «Бог ты мой, — думал он, — никого не осталось, а ведь как было весело…» Сердце стучало, в ушах стоял гром оваций.