ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Евгений Бесчастный

Душа

Накануне вечером я забыл купить молоко и давился чистым горьким кофе. Холодное окно кухни запотело. Сквозь матовую темень утра проступали только движущиеся огоньки транспорта.

В спальне зазвонил телефон.

— Кларисса, кто звонит?

Я услышал металлический скрежет в стене: Кларисса отлипает от розетки.

— Звонит мама.

— Принеси телефон.

Она вошла на цыпочках, протянула трубку. Высокая, худая, в шелковом халатике враспояску. Каштановые волосы ниспадают на точеные плечи. Благородно белая кожа. Если бы античность настала сейчас, такими были бы мраморные статуи, я уверен. Она обняла меня сзади, положила голову мне на плечо.

— Да, привет, мам, — ответил я.

У мамы появилась старческая привычка просыпаться ни свет ни заря и контролировать, чтобы мир не изменился.

— Доброе утро, сынок. Я тут блинов напекла, давай вызову курьера, позавтракаешь. Или на работу передать?

— Мам, Кларисса сейчас будет готовить завтрак… Хотя да, передай на работу. Я наберу, как приеду.

— Хорошо…

— И… мам… Сегодня за Клариссу ипотеку платить, последний день… Ты сможешь одолжить, до первого?.. Я отдам, первого.

Мама молчала.

— Да я отдам, — повторил я. Хотя прекрасно понимал, что дело не в деньгах.

— Дело не в деньгах, — сказала мама. — Как ты не понимаешь…

— Мама, ну тысячу раз об этом говорили, сколько можно! Все решено! Мне пора собираться.

Я сбросил вызов. Вспылил. Зря, конечно. С возрастом весь этот максимализм кажется такой блажью. С родителями лучше соглашаться во всем, хотя бы на словах. Диспутов мне хватает и на симпозиумах. А других родителей у меня не будет.

На телефон пришло уведомление: перевод от мамы.

Кларисса тем временем приготовила яйцо пашот и тосты с ветчиной. Готовит она великолепно. Поставила передо мной тарелку, пожелала приятного аппетита и, пока я ел, так же нежно обнимала сзади, копаясь в моих волосах. Руки у нее слегка прохладные. Конечно, это оправдано: в комнате и правда зябко. Только их не согреть, как живые руки, а указанный в характеристиках «стабильный подогрев», видимо, не работает. Выходит, обманули.

— Спасибо, Кларисса, завтрак, как всегда, высший класс! — похвалил я, вымазывая тарелку остатком тоста.

— Рада, что тебе нравится. Жаль, что мне недоступна такая простая радость, как еда… Хочешь, займемся любовью?

— Нет, не сейчас. Мне надо кое-что записать. А вечером посидим, фильм посмотрим.

— Хорошо, я тогда уберу со стола, — согласилась она.

Я делаю несколько набросков в записной книжке, тут же все перечеркиваю. Не пишется. Просто мне было не до Клариссы, надо это признать, поэтому и сослался на работу. Я напялил на себя все, что только можно, чмокнул ее в макушку и вышел в холодное темное утро.

В метро я открыл на планшете черновик своего доклада об исчезновении мира. Мир постепенно исчезает, это не заметил только ленивый. Он растворяется с каждой капсулой прозака, затихает бравурным раскатом мотоцикла на проспекте. Теряет голос с каждой крякалкой полицейской погони, тлеет угольками в кальяне. Мир весь прожжен дырами, мир — скатерть на пьяном столе, и, пока не пришло похмелье, моя задача изучить, куда деваются частицы, рассчитать, надолго ли хватит.

Я поймал себя на том, что уже не пытаюсь закончить предложение, а праздно рассматриваю лица. Интересно, многие из этой толпы приняли такое же непростое решение, как я? Официальной статистики нет, но в нашем институте циркулируют данные, что каждый третий мужчина сейчас выбирает женщину-робота.

Взгляд наткнулся на парочку напротив — слипшиеся губы, спутанные руки. Когда-то я сам был на их месте. А сейчас — ни раздражения, ни зависти, ни позыва отвернуться.

На работе меня уже ждала посылка — контейнер с теплыми блинами. Мама!.. Я вынул один блин, еще теплый, маслянистый, сложил конвертиком и запихнул в рот целиком. Вытер руки о халат, пока никто не видит. Приступил к исследованиям. На моем столе научный экспонат — та самая скатерть, прожженная бычками. Я вычисляю количество убывших частиц, дополняю уравнение, учитывая уровень веселья и угара, приведший к потере.

— Мам, спасибо большое и за блины, и за деньги, — сказал я, позвонив маме в обед.

— На здоровье, — ответила мама. — Но ты знаешь…

— Знаю… — сказал я. — Приходите с папой на ужин вечером.

Я вернулся чуть позже обычного. В квартире вкусно пахло котлетами и пюре. Кларисса постаралась. Родители привезли пирог. Мама щелкала каналы на телевизоре, отец с Клариссой рубились в домино.

— Рыба! — шмякнула Кларисса костяшкой по столу.

— Опять мы на равных, невесточка, — восхитился отец.

— Конечно, ты же в ней сам режим мэтра настроил, — сказал я, обнимая его.

Мы сели за стол, стали звать маму. Она, как всегда, исполнила ритуал непринятия, только раза с пятого откликнулась и присоединилась к нам.

— Сын, ведь это бездушная машина, — прочтя молитву, взялась она опять за старое. — Как ты не понимаешь? Ведь на небесах ты будешь один! Я так за это переживаю…

— Мама, во-первых, я тысячу раз просил не говорить такого при Клариссе, ее это обижает…

Мама бросила вилку на стол, отвернулась, прикрыв лицо рукой.

— Все хорошо, — сказала Кларисса, — меня невозможно обидеть. То, что я не имею души, — факт.

— …во-вторых, — продолжил я, — я говорил, что этот вопрос решу. Значит — решу. И точка.

— Так, ну всё, хорош! — вмешался отец. — Такой ужин портите. Не знаю, что там за факт или не факт, а такие котлеты без души приготовить невозможно, — он подмигнул Клариссе и пихнул ее нетугим кулаком в нежное плечико.

— Я рада стараться для вас. Котлеты приготовлены по ГОСТу 10812-84 «Котлеты натуральные рубленые» — с добавлением моего секретного ингредиента, — отчиталась Кларисса и подмигнула отцу в ответ.

— Мама, я это как-нибудь решу, обещаю, — после ужина еще раз повторил я.

— Ты знаешь, она у тебя прохладная, чувствуется силикон, — сказал отец, уже обуваясь. — Я на форуме почитал, тебе надо в настройки зайти, это все «фиксится», как они говорят теперь. Нужно выбрать не раздел «температура тела», а именно «температурный максимум». Он у нее, видно, на низкой отметке…

Я проводил родителей до остановки, посадил на трамвай и долго бродил по вечернему микрорайону. Моих знаний и технологий, доступных нашему институту, хватит, чтобы создать душу. Но это породит другие проблемы. Например, если Кларисса необратимо сломается, куда денется ее душа? Если я воспользуюсь гарантией и Клариссу восстановит производитель, вернется ли душа? Или Кларисса снова будет бездушной? И этично ли будет в таком случае загружать в нее новую душу?

Я все же решил рискнуть. Теоретическая часть, опыты, написание кодов заняло у меня около года. За это время информация о моей работе как-то просочилась за пределы лаборатории. Обо мне написали в СМИ, обругали и восхвалили. Появились сталкеры, религиозные фанатики. На телефон стали приходить угрозы, в парадной кто-то написал «Ты будешь гореть в аду». Мама с отцом очень переживали и даже уговаривали отказаться от разработок. «Бог с ней, с этой твоей „душой“, — плакала мама в трубку. — Я не хочу тебя хоронить!»

У моего подъезда, у входа в мой институт денно и нощно дежурили журналисты, налетая на меня с вопросами, точно я какая-то звезда. В итоге ректор меня уговорил дать интервью. Ведь мое молчание только подогревало интерес. Нужно было ослабить внимание общественности скучными ответами, чтобы возможный провал моего проекта не обвалил наш авторитет в научном сообществе.

— Для начала, — говорит интервьюер, складывая руки в замок, — что вас побудило выбрать женщину-робота? Разве настоящие в дефиците?

— Понимаете, — делаю паузу я, как будто задумываясь, хотя ответ для себя давно сформулировал. — Человек неизбежно смотрит на других сквозь копоть своей боли, своей вины, иллюзий. Своего эго. Как бы мы ни желали, мы никогда не увидим друг друга. Не поймем. А с Клариссой… Искусственный интеллект, говорите. Но ни с кем из людей у меня не было более честных пронзительных разговоров. Она видит саму суть. Иногда это даже и мешает, пугает, потому что — да, ты всё обсудил с кристально чистым разумом. А доказывать-то все равно предстоит таким же, как сам, людям.

— То есть вы хотели бы жить в мире роботов?

— Я хотел бы жить в мире более эффективной коммуникации. Понятно, что сейчас вы будете ерничать, сведете все к тому, что это просто машина для утех. Но самое ценное, что она мне дала, — ясный взгляд на себя самого. И на мир.

— Как вы считаете, — перешла к делу интервьюер, — этично ли создавать душу с точки зрения религии?

— Я считаю, что Бог создал нас по своему образу и подобию. Если мы подобны Богу, а Бог — создатель, значит, и мы вольны создавать. И, если мы можем создать душу, в этом также наше подобие Богу.

— Хм… А как к этому относится сама ваша… сожительница-андроид? — уколола вопросом журналистка.

Я поставил видео на паузу и спросил сожительницу напрямую:

— Что ты об этом думаешь, Кларисса? Ты хочешь иметь душу?

— Я хочу, чтобы ты реализовался, — отвечала Кларисса. — Твоя разработка бесценна, это гарантированно Нобелевская премия. Поэтому я готова сделать то, что от меня требуется.

Я глажу ее теплую руку, целую в шею. Любуюсь, как всегда, внешностью, созданной по моему проекту. Доедаю и помогаю убрать со стола. Нет, не нужно никого слушать и ни в чем сомневаться. Очень скоро это будет не просто робот, а существо, подобное мне — со свободой выбора, волей и совестью. Существо с бессмертной душой.

Когда душа была готова, я сбросил ее на флешку, положил в портмоне, надел пальто и шляпу и вышел из института. Дорога к остановке лежала через темный двор. Я торопился, стараясь заглушить в себе нехорошее предчувствие.

В арке мне преградили путь трое или четверо крупных мужчин в балаклавах.

— А ну стоять, шерсть! — приказал главный, поигрывая четками.

Я подчинился. Драться я не умею, бегаю плохо. Один из них, самый мелкий, схватил меня за грудки и основательно потряс. Непонятно зачем: я никакого сопротивления не оказывал и не выражал намерения сбежать. Он тряс так, что я ударился о кирпичную стену и с головы моей слетела шапка.

— Ты считаешь, что имеешь право создавать души? — сказал он, наконец поставив меня на землю. — Ты возомнил себя Богом?

— Так, стоп, господа, господа… — начал я.

— Ты возомнил себя Богом?! — проорал он свой нериторический вопрос снова.

— Если мы можем создавать тела…

— Какие тела? Гребаных роботов, секс-машин? Ты извращенец!

— Начнем с того, — пытался сохранять самообладание я, нащупывая в кармане телефон и соображая, как вслепую набрать номер полиции, — что это всего лишь разработка. Эта душа — такая же имитация, как и ее тело…

— Фраер думает, у него тут интервью берут! — пробасил другой бугай и заржал.

— Она у тебя сразу в рай попадет, да? — брызгал слюной мне в лицо мой оппонент. — А моя мамка, которая год промучилась, от рака сгорела, куда попадет, а? Или всё так просто у вас?

Он замахнулся на меня, я отпрянул.

— Флешку! — потребовал главный, протягивая испещренную наколками руку.

Я достал из портмоне, передал грабителям. Они с отвращением швырнули ее на асфальт, растоптали своими коваными сапогами в кашу, для верности постучали по осколкам дубиной, а потом еще и плюнули.

Душа вылетела и растворилась в мире, в зимнем городе, в падающих снежинках и фарах автомобилей.

— Канай, гнида, — сказал мелкий. — А в следующий раз так же будет и с тобой!

Я подобрал шапку; не отряхивая, нахлобучил задом наперед, поковылял в ночь, на остановку. Но меня снова окликнули:

— Закурить есть?

— Не курю, — честно ответил я.

— Ладно, вали.

Маме я решился позвонить только на следующий день. Вопреки моим ожиданиям, в ее голосе я почувствовал облегчение:

— Видишь, сынок, значит, так Богу было угодно. Чтобы Он забрал ее сразу.

— Но ведь мы теперь не встретимся… там?

— Как знать, — вздохнула мама. — Раз ты ее создал, может, и встретитесь…

Я перерыл все научные журналы последних десятилетий. И вывод такой. Да, могла произойти диффузия души с миром, но это только один из возможных сценариев. Другой — и более вероятный: душа могла вселиться во что угодно, в любой объект — дерево, камень, громилу с четками, дубину, которой они колошматили по флешке. Если так, теперь никогда не знаешь, не живет ли в сиденье троллейбуса или зубочистке, которой выковыриваешь из дырки в зубе ниточку мяса, душа любимого создания. Версия моей матери, что душа уже попала в мир иной, также равноправна. Таким образом, наука наплодила вопросов, которые и так приходили мне в голову. И не дала ни одного ответа.

Как-то мы ехали с соседом и его ретривером в лифте. Сосед все спрашивает меня про Клариссу, думает тоже брать робота. Я всегда говорю, не сомневайся. Процент по ипотеке минимальный. Риски — тоже. Это же госпрограмма. Передумаешь — жениться никто не запрещает. И вообще — одни плюсы. Не постареет, пресловутый вопрос со стаканом воды на старости лет закрыт. Содержать недорого: электричество в пересчете на деньги — сущие копейки. Голова у нее никогда не болит, уровень страсти можно всегда отрегулировать. На случай поломки действует пожизненная гарантия. А дети… Кто дорос до подвига отцовства, может взять ребенка в приюте. Алгоритмы материнства встроены в базовую прошивку такого робота… Это все, слово в слово, я успеваю проговорить, пока длится наша совместная поездка в пятнадцать этажей. Ретривер всегда искательно заглядывает мне в глаза, а я глажу его загривок и нос.

— И вообще, моя, например, даже ни разу не спросила, сколько я зарабатываю, если понимаешь, о чем я. — Присев на корточки, я похлопываю пса по лоснящимся бокам. Его взгляд вдруг кажется мне абсолютно человеческим.

Впрочем… это ведь умная собака. Возможно, его собачий интеллект развился выше среднего.

— Просто… как-то стыдно… — говорит мне сосед, когда лифт останавливается на первом этаже.

— Да ее не отличить от обычного человека ни визуально, ни наощупь, — парирую я, и обоим вдруг становится еще более стыдно. Собака рвется из открывающегося лифта напролом, волоча за собой хозяина.

Пришла весна, и я понял, что последние лет пятнадцать весны не замечал вовсе. Или ее правда не было. Город задыхался от снега, а потом его сразу душила жара. И так год за годом. Но теперь, всматриваясь в набухающие белые почки, я ощутил то самое, что давно меня не посещало. Мне захотелось влюбиться. Без взвешивания рисков в «Эксель»-таблице, без пожизненной гарантии. Утром, попивая горький кофе, глядя на свое отражение в оконном стекле, я думал: «Может быть, это — я?» Я ведь был достаточно близко и вполне мог стать новым носителем. А Кларисса… Кларисса прекрасна, но… Что не так?.. Что — теперь — не так? И с ужасом слышу внутри ответ: то, что она не создана Богом. Я, кажется, превращаюсь в маму…

Иногда я смотрю на Клариссу по-новому. Как она вдруг залюбуется вспорхнувшей с ветки птицей за окном. Как тихонько напевает. Или во время просмотра фильма, в наиболее драматичный момент, по ее нежной щеке потечет слеза. Такого раньше не бывало. Может быть, прислали какое-то обновление ПО. Или сбылась самая близкая к нулю вероятность, и душа попала в пункт назначения, минуя положенную процедуру. А возможно, сам мир и правда обогатился рассеянными частицами души и стал трогательнее, уязвимее?

Я совсем забросил свою работу об исчезающем мире, потому что его стало прибавляться. Он скребется ветками сирени в окно пятнадцатого этажа, журчит в кухонной мойке горным ручьем, составляет слова из облаков в затянутом смогом небе. Пусть меня уволят. Какой я ученый, если ничего не знаю? Стану дворником, буду есть мамины блины и играть с отцом в домино. А как же Кларисса?

— Кларисса, ты бы меня ревновала, если бы… — прощупываю почву я, поглаживая ее волосы.

— Если бы что? — Она щурится прямо как настоящая женщина. Отстраняется, смотрит в глаза.

— Мне просто кажется… что я…

— Вырос? — она приподнимает бровь.

Ее прекрасное лицо в такие мгновения еще прекраснее. Иногда стоит ее позлить.

— Забудь, — успокаиваю я. Укладываю ее голову себе на плечо. Глажу волосы. Мы смотрим хорошее кино.

Что? Вырос? О чем она? Откуда?..

Любил ли бы я ее больше или меньше, если бы мой план реализовался? Способен ли я на эту любовь — и стала бы она другой, будучи наделена душой? Внезапно в соседней комнате хлопает форточка, мы вздрагиваем.

— Сквозняк, — говорит Кларисса, снова кладет голову мне на плечо.

«Или форточка одушевлена…» — добавляю я про себя.

— Я тебя люблю, — в первый раз говорит мне мой робот и мягко целует меня в шею.

Г-н Шнаузе поживет у нас какое-то время

1

Г-н Шнаузе поживет у нас какое-то время. Вот та новость, которую она хотела «сообщить не по телефону».

Я чувствовал, как невольно поднялись мои брови, что могло значить «Ну и жесть». (Я совершенно не умею скрывать эмоции.)

Я сделал три крупных глотка, вытер пену с губ рукавом.

— Ясно.

— Вот… — она выдохнула и растерялась, потому что больше сказать было нечего. Дальнейший разговор, по ее плану, должен был состоять из обработки моих возражений. Коих я не потрудился высказать.

— Что-нибудь выбрали? — официант, которому она наказала вернуться через пять минут, вернулся через десять и постукивал ручкой о блокнотик.

— Г-н Шнаузе поживет у нас какое-то время, — сказал я ему.

— Что, простите?

Она дернула меня за манжету, оправилась.

— Мне еще пива, — сказал я.

— Легко. А девушке?

— Мне воды, — сказала девушка.

Официант ушел. Она уставилась на меня, что называется, с укоризной. Как легко я сдал ей козыри! Теперь я — и только я — был во всем виноват.

— Веди себя, пожалуйста, адекватно, — попросила она.

— Слушаюсь.

— Г-н Шнаузе…

— …поживет у нас какое-то время, — оборвал я. — Что тут непонятного? Всё решили.

— Г-н Шнаузе — хороший человек, прекрасный… товарищ! Он много раз выручал нас. И знаешь, пора учиться не быть свиньей: не только брать, но и давать…

Официант принес напитки.

— Что-нибудь еще?

— Знаешь, — обратился я к нему, — пора учиться не быть свиньей…

— Ну нет! С меня хватит! — она схватила сумочку и выскочила из-за стола.

Ну вот, эх. Не можешь ты нормально, как люди. Не можешь.

2

Ее глаза горят в темноте, как у кошки.

Я не шучу. Последние года два все так изменилось для меня. Есть я могу только ночью, только советские салаты — сельдь под шубой, оливье, мимоза — и в больших количествах. А запиваю — шампанским. За это время я набрал около двадцати килограммов. Я встаю по нескольку раз за ночь, открываю холодильник и прямо оттуда, не доставая миски, черпаю пищу ложкой, несу ко рту, роняя на пол вымазанные майонезом ингредиенты. Звенит тишина. Я оглядываюсь, прикрывая рот рукой, уминая салат, и вижу ее силуэт в полумраке коридора. Она ничего не говорит, идет в уборную. Но я замечаю, как горят зелеными фарами ее глаза.

Домой я вернулся под вечер, побродив по улицам, сталкиваясь плечами с веселыми зумерами, пялясь на неоновые вывески, аквариумы ресторанов. Успокоился. И тихонько перешагнул через порог. Дверь в кухню-гостиную, слава богу, была закрыта; под дверью светилась, моргала синими огнями щелка; слышались приглушенные голоса; рассыпающиеся фразы переходили в смех и какие-то всхлипы. Играло фортепиано. Она шептала, он басил, отчего чуть позвякивали хрустальные висюльки на люстре. Я снял ветровку, разулся и поставил свои растрепанные кроссовки рядом с его лакированными ботинками.

Благо планировка квартиры позволяла, не заходя к ним, воспользовался уборной и проник в спальню.

Они услышали, что я пришел. Притихли.

Я сидел на кровати в ожидании. Сливая бесполезное время — как у кабинета врача. Присутствие постороннего не давало мне вести себя как обычно. Раздеться догола, лечь на кровать, задрав ноги, и помассировать между пальцами. Включить свою музыку, открыть банку пива.

Она приоткрыла дверь. Поздоровалась. Дневная сцена была стерта, это было ясно. Она робко вежлива и того же ждет от меня.

— Привет, — ответил я.

— Ты будешь есть? Я принесу салат, г-н Шнаузе сделал…

— Нет, спасибо.

— Ну, смотри… Г-н Шнаузе просит передать тебе привет. Он ценит вашу с ним добрую дружбу и наше гостеприимство. Он будет очень рад тебя видеть.

Она так и стояла в дверях, опираясь плечом о косяк и нажимая механически на дверную ручку.

— Вот. — С бархатистого плеча сползла шлейка сарафана.

— Передай г-ну Шнаузе привет от меня, и пускай чувствует себя как дома, — сказал я.

— Спасибо, — ответила она. — Я знала, что у тебя богатая душа.

Она деликатно прикрыла дверь, как будто я спал и нельзя было меня будить. Я стянул с себя штаны и майку и зарылся под одеяло, стараясь не думать о том, что присутствие г-на Шнаузе сделало мой вечер куцым. Я не смог зайти в кухню и выпить своего пива. Обнять ее, почувствовать ее запах и тело. Пришлось посмотреть на светлую сторону: я не припомню, когда я в последний раз ложился в девять. Трезвым и натощак! И пусть я все равно не смог уснуть до самого утра, пока в пять часов она не вошла на цыпочках и не скользнула под одеяло, а я потом еще час, притворяясь спящим, принюхивался к ее чужому запаху и ощущал незнакомое биение ее сердца. И слышал, как г-н Шнаузе пошел в туалет, закурив прямо там свою трубку. Слышал его глухой кашель и бравое уханье смыва. Зато я лег рано, вхожу в колею. Я молодец.

3

Не знаю, как она это организовала, но за долгое время мы ни разу не пересеклись с г-ном Шнаузе. Они ходят гулять по цветущему летнему городу по вечерам, пьют апероль на открытых верандах, бросают щедрые купюры уличным музыкантам, охлаждаются водяной пыльцой у мраморных чаш фонтанов. Когда я прихожу с работы, их еще нет. Когда я встаю на работу, они еще спят. По выходным я сижу в спальне, просматривая видео на телефоне, а она приносит мне еду и питье — как тяжелобольному. Иногда она вытаскивает меня в места, куда положено хотеть молодому и живому человеку (аквапарк, выставка, премьера мюзикла). А г-н Шнаузе, оставшись один, печет свою фирменную шарлотку, и она мне всегда потом приносит в комнату лакомый кусочек.

— Вкусно, да? Как нам повезло с г-ном Шнаузе!..

Я воняю. От меня тоже как будто отрезали кусок, как от шарлотки г-на Шнаузе. Я захожу в ванную, смотрю на душ, понимаю, что не мылся дней десять, что нужно это сделать. На полотенцесушителе сохнут его скукоженные носки и трусы. Всего у него есть по две пары того и другого, и каждые три дня они меняются. Я смотрю на воду и понимаю, что не могу себя преодолеть. Это не лень, не прокрастинация. Это просто невозможность. Я так же не могу помыться, как не смогу взлететь, если начну махать руками, как крыльями.

Ночью она проникает в спальню, снимает платье, надевает шелковую сорочку; ее тело — цвета полнолунья. Кошачьи глаза горят.

— Зачем ты выбросил ботинки г-на Шнаузе? — ее голос, холодный, как топор, рубит по мне. — Ты серьезно? Ты хочешь сказать, что это не ты? То есть это сделала я? Или сам г-н Шнаузе? А может, ботинки сами спустились вниз и запрыгнули в мусорный контейнер?

Она стоит надо мной, светится призраком в полумраке.

— Для тебя нормально, что у нас с тобой ничего… не было… все эти месяцы? — шепчу я, поднимаясь на локтях в темноте. Придется атаковать.

— Как же это… мелко!.. Ты, ты… можешь заработать на такие ботинки? А то, что г-н Шнаузе всю неделю страдал расстройством желудка, а в твоей тумбочке вдруг появилось слабительное — это тоже не случайность, правильно я понимаю? И это — после всего, что он…

— Он здесь навсегда? Навсегда?! — я кричу, уже не стесняясь слышащего на кухне каждый наш всхлип и вздох г-на Шнаузе. Сам слышу, как смешон мой срывающийся птичий клекот. Таким голосом не задают вопросов. — Скажи! Скажи!

Включаю ночник. В электрическом свете она проста, она приземленна и прекрасна в своей тихой злобе. За стеной чиркает спичками г-н Шнаузе. Сплевывает мокроту в кухонную мойку.

— Он здесь навсегда? — повторяю вопрос железным голосом — таким, каким с ней нельзя разговаривать. Это — конец.

Она не отвечает, она отводит в сторону свои водянистые, пустые, не видящие меня глаза. Бессмысленные. На вас когда-нибудь смотрели такими глазами женщины? О, не дай вам бог встретить этот взгляд! Лучше поцеловаться с палачом!

Она сейчас одна в этой комнате. Меня — нет. (Но, если меня нет здесь, могу ли я ожидать, что существую где-то, где нет их?) Ее губы растягиваются в полуулыбке. А г-н Шнаузе шаркает своими тапочками по коридору в сторону нашей спальни.