ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Александр Вергелис

* * *

Море хватает за ноги, все наглея,

липнет, пьяное, дразнит: хи-хи, ха-ха.

Поднадоели пальмовые аллеи.

Гиперборею бледному, мне милее

сонные ели, камни в оправе мха.

Гомон повсюду — ох эти мне южане!

Да и приезжих прорва — возня и визг.

Пляжная жуть, подкожных жиров дрожанье…

В пене волна торопится, как в пижаме,

морду себе о пристань расквасить вдрызг…

К черту все это. К лешему все потуги

быть как другие. Еду домой — хандрить,

греться мечтой о прекрасном далеком юге,

о золотой волне напевать подруге

и за неблагодарность себя корить…

О, неужели так же, покинув эту

временную юдоль, воротясь домой,

будет душа тосковать по земному свету,

будет любить эту про́клятую планету,

тело уставшее, ставшее ей тюрьмой?

* * *

О любви не могу. Не умею.

В этом теплом, как рай, сентябре

разговоры оставим Борею

и толпе тополей во дворе.

Пусть шумят, распаляются в споре,

гомонят, переходят на крик.

Помолчим. Помечтаем о море.

О любви не могу напрямик.

Неба занавес ал и торжествен,

хор созвездий не виден за ним.

Разве ты не читаешь по жестам,

по глазам, оговоркам моим?

Разве я всею жизнью своею

не сказал, как прочна эта связь,

как беречь это чудо умею,

даже речи доверить боясь

то, что, с кровью рифмуясь, по вене

вместе с ней пробегает вдвоем,

то, что в ребра стучит и, поверь мне,

не нуждается в слове моем?

СТИХИ, НАПИСАННЫЕ В МЕТРО

Как все-таки забавны эти

любители стихов! Они

готовы верить, словно дети,

во все, что им ни сочини,

готовы думать про поэта:

он весь — свободы торжество,

он — беззаконная комета…

А он… Взгляни-ка на него:

небрит, помят в подземной давке,

с утра похмелен, раздражен.

В кольце сансары, как в удавке,

хрипит, но лямку тянет он.

И в этом вечном марафоне

вдруг исхитрится, посмотри,

успеть набить на телефоне

в вагоне тесном строчки три.

Эвтерпы храм белоколонный

сей суетою оскорблен!

И все ж читатель благосклонный

нам скажет, рифмой умилен:

«Пока не требует поэта

к житейской бездне Аваддон,

из всех детей ничтожных света,

быть может, всех свободней он».

* * *

Я люблю пустыри и задворки

с молчаливой осенней травой.

Одиночества тихие створки

там смыкаются над головой,

и такой образуется купол

ледяной, под которым душа,

наигравшись в фарфоровых кукол,

открывает себя не спеша.

Мир таков: то веселый повеса,

то сурово глядит, как монах,

то несет околесицу леса,

то безмолвие стелет в полях,

то волнами, за строчкою строчка,

набегает на стынущий пляж…

Где ты бродишь, душа-одиночка,

и какой созерцаешь пейзаж?

* * *

Пойдем по улице Гулярной

повдоль застройки регулярной,

сквозь каменный мираж,

в котором сам ты, вообще-то, —

набросок, что оставил чей-то

случайный карандаш…

И я таков. Мы тени оба.

Не нам с тобой страшиться гроба,

мы только пара строк

рифмующихся — ходим-бродим,

и вот читателя выводим

на Кронверкский проток.

Что за таинственное место!

Здесь до гранитного насеста

рукой подать уже,

где под наседкою двуглавой

и мы, ее согреты славой,

росли, мон шер Киже.

Пусть зачервивела эпоха,

здесь тенью быть совсем неплохо,

хоть с видом на тюрьму.

Мерси, державная десница!

Твой Парадиз нам только снится,

как снимся мы ему.

* * *

Кто жил в неисторическое время

(коль есть такие — поднимите руки),

кто жил в неисторическое время,

не понимал, как повезло ему,

хотя, быть может, и стеснялся века

пустого своего и к звездной бездне

взывал порою, длани простирая:

о где же вы, минуты роковые,

о где же ты, со всеблагими пир?

Кто жил в неисторическое время,

тот, безусловно, чище был душою,

наивнее — ведь, сами посудите,

он мог серьезно думать о себе

как о вполне приличном человеке —

порядочном, гуманном, нетрусливом,

стоять способном выше обстоятельств,

уверенном в себе и мире… Словом,

кто жил в неисторическое время —

счастливцем был, не знающим себя.

А что же делать нам, не столь счастливым,

живущим в историческое время?

А что же делать нам, себя познавшим,

скажите мне, что делать нам с собой?

Вот тут-то впору, трепетные длани

к оконной крестовине простирая,

воззвать в ночи с мольбою о покое,

о прежнего неведенья блаженстве…

Но — как в неисторическое время,

привычно бездна звездная молчит.

* * *

О, дай мне Бог сойти с ума —

тиски ума тесны,

мне опостылела тюрьма

рассудка и вины.

Свихни меня хотя б на треть,

на четверть. Извини,

я больше не могу смотреть

Твое кино, ни-ни…

Как хорошо с ума сойти

однажды поутру

и не держать себя в горсти

на мировом ветру,

боясь все время невзначай

просы́паться во мрак.

Меня ошибкою признай,

спиши меня как брак,

но не настаивай на том,

чтоб я остался здесь.

А остальным скажи потом:

он умер, но не весь.