НАШИ ПУБЛИКАЦИИ

ВИКТОР СОСНОРА

Валентин Пикуль. Слово и дело:
хроника времен Анны Иоанновны.
Роман в двух книгах. Книга первая. 808 .

В Центральном государственном архиве историко-политических документов Санкт-Петербурга в фонде Лениздата хранится внутренняя рецензия на первую книгу исторического романа «Слово и дело: Хроника времен Анны Иоанновны» Валентина Пикуля, написанная Виктором Александровичем Соснорой (1936—2019) в конце сентября 1968 года.^[1]

Что представляла собой работа над рукописью будущей книги в советских издательствах? Это был огромный труд (а иногда и противостояние!) рецензентов, редакторов, редакционных коллегий и, разумеется, самих авторов, длившийся чаще всего годы и годы.^[2]

Внутренние рецензии не были предназначены для публикации, их цель — компетентно указать на достоинства и недостатки рукописи, побудить автора и редактора к ее доработке или редакцию к решению подготовить ее к печати.

В то время Виктор Соснора — идеальный рецензент для «хроники времен Анны Иоанновны». Весь 1968 год он и сам погружен в XVIII и XIX века, пишет исторические повести «Державин до Державина», «Спасительница отечества», «Две маски»; среди его персонажей — и Анна Иоанновна, и Бирон. В письмах к Лиле Брик в мае и июне 1968 года Соснора сообщает:

«…попытался уйти в историю, обложился тремястами книгами про Державина и Екатерину…»^[3]; «…сейчас занимаюсь сплошной историей и биографиями четырех императоров и одного поэта… <…> История, а значит, и действительность — театр и маскарад, и только от добра или недоброжелательности людей зависит так называемое искусство. Вообще, занятия этой зимы, все прописание и правописание моей екатерининско-державинской книги, очень и очень пошли мне на пользу. Работа выполнена еще только наполовину, слишком большая получается, вернее получится, книга — свыше двадцати пяти листов, но это (клянусь!) не от графомании, я сконцентрировал всё как можно более компактно, потому что на этом материале, скажем Данилевский, написал не менее ста листов, и всё — впустую».^[4]

Рукопись Валентина Пикуля поступила в издательство не позднее середины 1968 года. Книга вышла в 1974‑м — спустя как минимум шесть лет. Исторические повести Виктора Сосноры были написаны в 1968‑м; книга «Властители и судьбы», объединившая их под одной обложкой, вышла только в 1986‑м.

Внутренняя рецензия Виктора Сосноры — архивная находка, дающая нам еще один важный ключик не только к пониманию издательской истории романа Валентина Пикуля «Слово и дело», но и к истории создания повестей самого рецензента, к пониманию его творческих приемов и методов, требований к себе как к автору художественных произведений.

В настоящей публикации авторские подчеркивания заменены курсивом.

Татьяна Соснора

Что такое тема в литературе? Этого никто не знает. Но уже привыкли оперировать такими формулами, как «тема любви», «тема труда», «тема современности», «историческая тема» и т. д. и т. п. На самом-то деле существует только художественное произведение, и совсем неважно, на какую тему оно написано, важно — самостоятельное ли оно существо земли, а не эпигонская писанина, написанная от нечего делать. Но формулы — живучи, переиначивать их — пустое, значит, только создать еще другие формулы, поэтому и я буду пользоваться всем арсеналом этой литературной алгебры.

Итак, «историческая тема» за последнее время, я бы сказал, за последние тридцать лет, отодвинута на последний план. И не только. Одно время она вообще не получала разрешения на существование. Это тем более странно и абсурдно, что основные тезисы марксистской философии, скажем, работа Энгельса «Происхождение семьи…», не только не противоречат атавизму, а, наоборот, выдвигают «историческую тему» на первый план.

Русская литература вообще бедна историческими романами. Если говорить всерьез, то прекрасные начала, заложенные и развитые Пушкиным при разработке исторических материалов и превращении их в художественные произведения, так и остались последними осуществленными попытками.

После Пушкина практически можно назвать только четыре имени, которые не в ущерб литературе работали над историей: Лажечников, Загоскин, Форш, Тынянов. Остальные — Мережковский, Брюсов, Гиппиус, Данилевский, Сенкевич (тоже — Россия), Крестовский и остальные только плохо пересказывали дивные исторические исследования.

И как странно: исторические исследования Бильбасова, Костомарова, Лескова, Платонова, Иловайского, Семевского, Соловьева, даже таких не гигантов, как Усова или Щепкина, — эти исследования более литература, чем литературная обработка Салиаса, или Данилевского, или — Скляренко.

В чем дело? Казалось бы, наоборот: писатель получил все материалы об интересующем его предмете. Чего же лучше? Никуда не нужно ходить, никуда не нужно ездить, сиди, изучай, как писал Маяковский, — «твори, выдумывай, пробуй».

Но не тут-то было. Писатель действительно изучает материалы, вот он уже все и изучил. И по русской писательской добросовестности он чистоганом переводит материалы в свою прозу. Если документы играли определенную систематическую роль у историка, то у писателя они превращаются в мертвые пересказы, нисколько не оживленные никакой фантазией, мертвая информация на «тему». Так, Данилевский вводил в каждый свой роман обязательно вымышленную женщину-любовь — для оживления. Но что было делать этой бедной женщине-любви среди уже собранных по схеме роботов истории. Женщина поневоле тоже каменела и говорила, как и все исторические герои, цитатами, которые в монографиях естественны, а в литературе — ходульны.

Да. «Война и мир» — особая статья, единственный великий русский исторический роман оживления. Потому что там поменьше собственно сведений и побольше судьбы и психологии судьбы человеческой, а только в таком случае любой роман, в том числе и исторический, — может существовать.

Я не для красного словца сделал такое длительное предисловие.

Роман Пикуля — явление уникальное в современной русской литературе. И хотя он не обладает многими и многими художественными достоинствами, к роману, как и к автору, нужно отнестись с полным и глубоким уважением, как к чуть ли не единственному сейчас подвижничеству, подвижнику.

Дело в том, что само по себе благородное занятие историей своей Родины — уже подвиг, когда сплошь и рядом (исключим — многие имена талантливые!) пишутся командировочные романы по путевкам от Литфонда, за — какое вам угодно время написать роман на тему «современная деревня», «современная фабрика», «современная воинская часть»!

Нет, автор садится и серьезно, вдумчиво, годами (а нужен — не один год!) изучает историю отечества и старается написать об этой истории художественное произведение, чтобы современные ему люди были в курсе событий двухсотлетней давности, чтобы они не думали, как некоторые думают, что они явились на свет каким-то одним им свойственным способом, нет, у них были предки, как это ни странно, они тоже жили, любили, боролись, писали стихи, государственные указы, убивали, голодали, радовались.

И вот читатель начинает перелистывать роман Пикуля и узнает обо всех событиях времен Анны Иоанновны.

Материал, собранный автором, огромен, необъятен, иногда странен, иногда не нужен ни автору, ни читателю, но всегда интересен и разнообразен.

Автор называет свой роман «хроникой». Хроника — слово растяжимое, как и растяжим и разнообъясним его перевод — время. (Время — перевод условный, потому что хроника — более емкое слово.)

И вот, пользуясь этим словом, автор решает во что бы то ни стало познакомить нас со всеми событиями того времени. Так. Мы готовы к знакомству. Нам известны уже эти авторские названия своих произведений. Так, Мериме тоже назвал «хроникой» небольшую композиционную и остросюжетную повесть о Варфоломеевской ночи и о красавице Диане Пуатье. Так, Гоголь тоже назвал «поэмой» свою, конечно же, хронику о чичиковых. Так, Островский назвал «драмой» свой, конечно же, рассказ в диалогах «Гроза». Все названия — субъективны и ни одно из них не дает право на пренебрежение конструкцией художественного произведения и ни одно название не дает никаких преимуществ автору. Как бы ни называлась книга — рассказом, романом, поэмой, хроникой, — это в первую очередь должно быть творение художника, скульптора, музыканта, а литература включает в себя все особенности всех искусств.

Название «хроника» — только оправдывает автора, но не оправдывает наших надежд.

Роман еще хаотичен, его отдельные главы совсем не связаны друг с другом, в роман насильно втиснуты — ВСЕ существующие исторические источники, насильно, потому что они никак не оправданы художественно, их существование в романе — необязательное.

Я начну с начала.

Хотя роман и «хроника времен Анны Иоанновны», все-таки, хотел этого автор или не хотел, а роман получился посвященный практически только двум фигурам — Анне Иоанновне и Бирону. Остальные, а их множество, — только второстепенны.

Все действия романа сосредоточены на Анне Иоанновне и Бироне. И что же? И та и другой — совсем не смотрятся, как говорится, я не вижу «образов» ни А. И., ни Бирона.

Кто такая Анна Иоанновна, по концепции Пикуля?

Толстая безобразная баба, пьяница и обжора, тиран и дура, любовница многих. В конце концов на всё воля автора. Если бы этот образ удался во всех его проявлениях, если бы я был убежден, что в литературе Пикуля она такой и должна быть — ладно! Какое мне дело, какой была Анна Иоанновна на самом деле? Да и кто знает, какой она была? Все источники противоречивы. Так называемая «правда» существует только в воображении талантливого писателя. Если он меня убедил, что это — так, мне не нужны никакие исторические исследования и параллели, я верю — это так.

Но схема Пикуля: если любит самодержавие — то негодяй; если любит демократию — то прекрасный и честный; если тиран Анна Иоанновна — то безобразна, толста, пьяница, дура. И это может быть в действительности и так, но Пикуль меня в этом не убеждает. Поэтому, поскольку Анна Иоанновна все-таки существо когда-то существовавшее, я обращаюсь к историческим источникам (повторяю, если бы автор убедил меня, я бы к ним не обращался!).

И получается совершенно иная картина, иной образ, не по существу, нет, по существу А. И. — все та же. Но по конкретности. Я не буду перечислять более поздние исследования, я скажу о более убедительных, о, скажем, записках Манштейна, а еще лучше, о примечаниях, приписываемых то Миниху, то Панину на записки Манштейна. Все-таки эти люди жили рядом с Анной Иоанновной и могли превратно толковать ее действия, но вряд ли они превратно толковали ее физический облик (пусть будет такое выражение — физический облик!).

И что же пишет Панин. А. И. была проста в пище (а не употребляла тоннами буженину!). Она не могла пить, она не могла жрать жирное, потому что много лет страдала каменной болезнью; когда ее вскрыли, в ее утробе нашли камень, заполняющий всю утробу! У нее был железный режим, она ходила на собрания (в собрания!), она увлекалась лошадьми и стрельбой.

Я не о правде. Я говорю только о том, какие детали интереснее. Я говорю только о том, стоило ли искажать интересный образ А. И., тирана, который из-за болезни не мог ничего себе позволить, императора полумира, который постоянно страдал от каменной болезни и сидел на диете, а не падал на медвежьи шубы, блаженствуя от пьянства и от любовников. Бог с ними, с любовниками, и они — сомнительны. Не интереснее ли для романа, когда тиран, женщина, действительно жившая не в сногсшибательной роскоши (а не в нищете в Курляндии, как пишет Пикуль; хороша нищета — вдова герцога огромной страны!). Так не интереснее ли для романа, когда такая женщина любила только одного Бирона и жила только с ним, и фанатически преследовала всех женщин, пытавшихся с ним поиграть. А ведь эти сведения интереснее, чем воображения Пикуля!

Разве не интереснее было бы изобразить все страдания и страхи тирана полумира, который не может иметь детей потому, что при каменной болезни — рожать равносильно смерти, а забеременеть почти невозможно! Это более интересно для романа, чем слухи о детях Анны Иоанновны от Бирона.

Разве не интереснее для романа страсть А. И. к пышности не как страсть скареда и нищенки, а как эстетическая страсть, а она — была у этого тирана, иначе она не понастроила бы дворцов, совершенно ей (лично!) не нужных. А расцвет архитектуры, а признание поэзии, а расцвет промышленности, а приведение в порядок регулярной армии?

Мероприятия (государственные) А. И. гораздо интереснее, чем, скажем, именно личные и лживые мероприятия Екатерины II. А безусловная помешанность А. И. на шутах, на шизофренических шуточках с женитьбами в ледяных домах, а попытка устранить всех принцесс, кроме Анны Леопольдовны (или Карловны?)? А панический страх перед Елизаветой Петровной, из-за которого, по легенде, она и умерла, увидев призрак Е. П. на своем троне.

Это, мне кажется, по коллизии гораздо интереснее, чем схематический грязный облик тирана.

Воля автора — он имеет право изображать время так, как оно ему представляется. Воля Пикуля — он превратил дворцы в избы со светелками. Но только ведь было-то тогда правление немецкое, правительство немецко-курляндско-польское, какие уж тут черные избы, какие вши у Остермана!

Тут тот же прием: чтобы изобразить хитрого интригана, совершенно необходимо снабдить его толстой и грязной развалиной-женой, а в парик ему набросать вшей.

А ведь, скажем, так называемый дюк Лирийский, испанский атташе, писал про Остермана, что, если этого человека уберут, то в России больше делать нечего, это единственный государственный деятель.

Все правильно и с болезнями Остермана и с его интриганством. Но — эти вечные насекомые, эта скаредность (кстати, неизвестно, откуда появившаяся в таких масштабах, как сцена с грушами) — все это дает превратное (не исторически, это дело автора, а художественно) толкование образа Остермана. Хотя можно считать, что это один из самых удачных по деталям образ. Хорош его зеленый козырек, хороша его инвалидная коляска, хороши его болезни. Этому просто поверить, потому что написано это живо, точно и ясно.

Не менее интересен и А. Волынский; все сцены, в которых он участвует, — энергичны и грозны, сама фигура его — страшна, пострашнее, кстати сказать, Бирона. Здесь как раз сыграло переиначивание этого исторически устоявшегося положительного образа. И, если даже так и было, так и бескорыстно боролся Волынский с тиранией, как пишут об этом его современники, то правы в романе не они, а — Пикуль, который дает не пустослова и демократа, а живого вельможу, хитрого, сурового и беспощадного.

И совсем эпизодичен и совсем не нужен Татищев. Что он делает? Только резонерствует. К чему эти сведения о том, как он берет взятки? Еще раз — чтобы обличить самодержавие и его науку? Достаточно. В конце концов к 200‑летнему юбилею Татищева было доказано несомненно, что слухи о взятках — ложь, окружающая всякого великого человека, а он был великим человеком, первым создателем русской относительной истории, а не Карамзин, как это принято считать в школьной историографии.

Князь Кантемир — в романе фигура лишняя, никак не действующая, появляющаяся и исчезающая, да и введен он в роман, как это оказывается, с единственной целью: чтобы напомнить читателю, что в то время жил Кантемир.

Те же функции возложены и на Ганнибала, только — известное имя и больше ничего.

Те же функции выполняет и Черкасский. То же — и Головкин. Какие-то двойники-марионетки, попробуй разобраться, кто из них кто.

Посмотрим Долгоруковых (или Долгоруких!). Сколько их? Трудно пересчитать! Запоминаются только двое: один с бельмом на глазу, второй — мальчик, друг Петра II. Остальные все так перепутаны, что никто, я думаю, не разберется в этом семействе.

Все они — двойники. Хватило бы и одного Василия, чтобы понять этот род.

Все они двойники — все эти немцы (предположим, что немцы!), так их называли в России: и Левенвольде, и Кайзерлинг, и Фитингоф. Можно бы много сказать о Левенвольде, да уж зачем вытаскивать историю, если он с начала до конца — схема франта.

Сколько вообще в романе действующих лиц?

Неисчислимо!

Все они говорят какие-то ничего не значащие фразы, диалоги вообще в романе — неинтересны, не играют никакой художественной роли. Чтобы не быть голословным, я приведу специально один (а можно бы любой!) диалог:

«— Конечно, — скромно согласился Бирен. — Я напомню тебе: мой отец был корнетом, потом лесничим, мой дядя умер комендантом в Могилеве, а дед… ну, правда: дед был конюхом при Иакове!

— У вас, — ответил Кейзерлинг, — есть основания быть причисленным к древнейшему из родов в Европе… В королевстве Франции издавна славен знатный род Биронов. Недавно я сверился по книгам. И вот вам результат: один на этого рода пропал куда-то, обремененный долгами и нежными любовницами…

— Как пропал? — ошалело спросил Бирен.

— Пропадают всегда одним образом: выходят из дома, но обратно в него уже не входят… Так было и с вашим предком.

— Ага! — задумался Бирен.

— Потом же имя Биронов услышали дремучие леса Курляндии, но исказили произношение. Стало — Бирен.

— Я тебя понял.

— Боюсь, что не совсем вы поняли меня. Но лучше пока и не придумать. Фамилия почти не требует изменений. Лишь вместо „Бирен“ надобно говорить так: „Бирон“… Вот и всё.

— Молчи, — испугался Бирен. — Пока ни звука об этом. Но я запомню о твоей услуге. И отблагодарю… Чего ты хочешь?

— О сущих пустяков! Хочу стать президентом Академии Наук.

— Ты с ума сошел! Там же — Блументрост.

— Вот именно, что там его давно уже нету… Делами всеми заправляет Шумахер, вызывающий массу нареканий.

— Погоди, — сказал Бирен. — Не все сразу… Не будем наваливаться на Россию скопом. Лучше падать потихоньку, как клопы с потолка… Русских ведь тоже нужно понять».

Не знаю, как задуман был автором этот и подобные ему разговоры. Но это не живой разговор двух живых людей, а разговор двух школьников фразами из учебников. Как наивна интрига Кейзерлинга, как ходульно и скучно он выпрашивает пост президента! Как глупо он играет словами, как ходульны их отношения: тиран и холуй. «Не будем наваливаться на Россию скопом». Во всех этих фразах — одна канцеляристика и никакого живого диалога. История-то пустяковая: Бирен написал письмо французскому барону и стал Бироном. Барон Бирон ответил ему: что он польщен, что один из владетельных государей причисляет себя к их роду. А в этой сцене — всё случайно, всё таинственно и вроде бы опасно. Но это — опасность искусственная, просто ради разговора. Я бы сказал — все диалоги иллюстрируют то или иное небольшое событие, иллюстрируют долго, бесконечно, скучно, но ничего к самому событию не добавляют. То есть, говоря сурово: диалоги не играют никакой роли ни в сюжете, ни в конструкции романа, они только его загромождают длиннотами.

А длиннотами роман и так изобилует.

Собственно говоря, он еще никак не построен.

Собственно, роман начинается только с проделок Петра II. Все, что до этого, — лишнее. Петр II написан прекрасно, это один из самых запоминающихся героев, и его болезнь, и смерть, только с похоронами неясно.

Но сразу же после этих прекрасных и запоминающихся сцен идут десятки и десятки страниц государственных разговоров, переговоров, споров. Но разговоры — банальны. Споры — нечаянны. Все эти сцены министерских свар — длинны до невероятия, скучны, однообразны, перепутаны. Фамилии путаются; кто чего хочет — не понять.

Все приготовления А. И. в Курляндии, весь ее поезд в Россию — совершенно излишни. Для этого совсем не нужны десятки страниц, они — несущественны, они ничего не раскрывают ни в образе Бирона, ни в образе А. И., ни в хаотических нагромождениях фамилий.

Действие опять начинается только где-то на двухсотых страницах, когда женится фаворит Петра II, а потом действие продолжается только тогда, когда А. И. рвет кондиции. Скажем в скобках, что Прасковья — совсем не смотрится, не запоминается, она вульгарна. (Не художественно вульгарна, а так — в романе.)

А дальше — опять хаос. К чему этот развернутый, подробнейший отъезд Долгоруковых?

К чему эти бесконечные описания поезда? Это только отвлекает читателя от главного действия — коллизий бироновской России и двора.

Дальше — все расправы грязны, неинтересны.

И уж совсем ни к чему введен в роман Ванька Каин, фигура в высшей степени интересная и драматичная, требующая отдельного пристального произведения. Что нового после записок, скажем, Блудовой или Есипова, прибавляет автор к образу Каина? Ничего. Наоборот: он их плохо цитирует. В записках — Каин более литературен и интересен.

Самая страшная беда литератора: он пытается ввести в роман, в ущерб всяческой художественной достоверности — ВСЁ, что он знает о ТОМ времени. Знает он, конечно же, много. МНОГО! Но попробуем перенести такой прием механического перенесения событий и знаний, скажем, на современность. Попробуем описать один день, скажем, сегодняшний: 26 сентября 1968 года. По приему Пикуля получится.

1. Характеристика всех деятелей политики. А их — несколько тысяч, больше, чем было во времена А. И. примерно в миллион раз. Сколько томов характеристик и разговоров нужно написать?

2. Общая характеристика государственной системы и разъяснение ее сильных и слабых сторон. Сколько тысяч трактатов?

3. Все газетные сообщения и вырезки — обо всем.

4. Всех окружающих тебя персонажей со всеми проблемами взаимоотношения и пола!

5. Состояние погоды, науки, искусства и т. д. и т. п.

Я преувеличиваю. Но не иронизирую. Какая тут ирония, если передо мной лежит талантливое произведение талантливого человека, который просто — на мой взгляд! — ошибается, думая, что то, что он написал, является уже готовым романом, произведением. На мой взгляд — это еще конспект, сырой материал с прекрасными сценами, запутанными в остальном потоке, как ее теперь называют, «информации».

И поэтому в этом потоке всплывают второстепенные персонажи, такие, как брат Бирона-калека или Сумароков-авантюрист, или Эйхлер, или еще многие другие. Они действительно хороши. Может быть, о них-то и роман написан?

Но тогда — они не связаны никакими нитями, они сами по себе, роман сам по себе.

Кто такой Бирон? Не знаю. О нем написано так много и так туманно, что, кроме имени, я ничего не запомнил. Тем более что самый интересный Бирон, Бирон, возвратившийся из ссылки, так, очевидно, и не появится в романе. Тем более что самый интересный сын его Петр, друг и адъютант Казановы, пока никак не получается.

Я мог бы еще долго перечислять прекрасные сцены, такие, как строительные сцены, как коллизии Миниха, Ушакова, — это тоже очень удачные персонажи, как дивные описания кабаков и загулов, как дела польские, попытки арестов, дела Тайной Канцелярии.

Я мог бы перечислять еще нудные и никчемные сцены, как явление радуги (хотя она действительно явилась!), как возвращение Меншиковых, как жизнь Долгоруких в деревне, как все разговоры простолюдинов (все — только конспективны).

Но для такого дела нужно написать книгу, может быть, бо́льшую, чем роман Пикуля, потому что роман дает много примеров и попыток (примеров как хороших, так и дурновкусия), попыток как к размышлению, так и к объяснению скуки и бедности мысли.

Я не хочу определять схему содержания. Я ее упростил и так уже достаточно. Она и так достаточно усложнена автором, хотя и достаточно банальна: ведь практически, по содержанию, это получается роман — сообщения, но не роман — драматургия. Что же.

Дай, как говорится, бог, чтобы побольше было бы таких романов сообщений.

Но ведь это только — для читателя. Он прочитает роман и скажет: вот я и узнал много сведений о временах А. И.

Но для писателя, для автора, для Пикуля — литература выше сообщения. Для сообщения существуют исторические источники, и, только по странности и непонятности нашей литературной жизни, эти источники пока еще не пересказаны в романах (худо ли-бедно ли!).

Поэтому я хочу сказать о том, что, на мой взгляд, представляет сейчас главную опасность для Пикуля как для автора исторических хроник, потому что я не думаю, что эта хроника у него последняя. Материала набирается много; одна сюжетная линия тянет за собой другую, одно колесико перекатывается и задевает другое, поэтому неизбежно Пикуль еще неоднократно будет возвращаться к теме истории.

Повторяю: это страшная опасность, которая погубила не одного талантливого писателя. И все многословие — то есть не литература, а словописание — является следствием СТИЛЯ, СТИЛИЗАЦИИ.

Это:

когда заранее, еще практически не зная, что должно получиться из романа, автор задумывает его СТИЛЬ. Задумывает, а потом на протяжении всего романа педантично исполняет этот стиль.

И получается не живое, разноритмическое повествование, получается СТИЛИЗАЦИЯ, где на первом месте непременно стоит существительное, на последнем глагол или деепричастие.

Вообще: это большое заблуждение автора, если он думает, что средствами языка восемнадцатого века (у Пикуля — даже семнадцатого!) можно внушить читателю, что так оно и говорилось ТОГДА, что так оно ТОГДА и было естественно. Может быть, это и было естественно ТОГДА, но это никак не может быть естественно сейчас, как если бы, скажем, появились на Невском проспекте люди в кафтанах и в армяках. Поэтому нужны какие-то более современные приемы языка.

Я ничего не навязываю автору. Мой прием критики, безусловно, субъективен. Я могу и ошибаться как все. Я мог и перепутать кое-какие характеристики. Воля автора, он профессионален, и его воля — выпустить роман в таком виде, в каком он сейчас существует. Его будут читать и хвалить, но никакого художественного значения это не имеет; то, что читают и хвалят.

Я глубоко убежден только в одном: если автор всерьез не продумает конструкцию романа, не сократит все ненужное, сообщительное, незначительное по изображению, то роман разрушится как художественное произведение, как недостроенный корабль, не вовремя спущенный на воду.

А это обидно будет. Потому что это, несомненно, талантливо и профессионально.

26. IX. <19>68

В. Соснора

Публикация Татьяны Сосноры

1. ЦГАИПД СПб. Ф. Р‑8907. Оп. 3. Д. 219. Л. 39—51.

2. Об этом подробно и ярко — в воспоминаниях (Гордин Я. До полной гибели — всерьез. Возвращение к Сосноре. Попытка // Портрет пришельца: Воспоминания о Викторе Сосноре / Сост. Т. Соснора. М.—СПб., 2025. С. 35—76) и в научной статье (Ковалева Т., Лощилов И. Судьба книги В. Сосноры «Аист»: между одобрением и отрицанием советского издательства // Quaestio Rossica. 2025. Т. 13. № 3. С. 1129—1149).

3. Переписка Виктора Сосноры с Лилей Брик / Публ. Я. Ананко // Звезда. 2012. № 1. С. 178.

4. Переписка Виктора Сосноры с Лилей Брик / Публ. Я. Ананко // Звезда. 2012. № 2. С. 119.