ХВАЛИТЬ НЕЛЬЗЯ РУГАТЬ

Александр Вергелис. День археолога. Рассказы.

М.—СПб., Руграм—Пальмира, 2026

На черной обложке этой книги изображена глиняная статуэтка эпохи энеолита. Обычно так выглядят обложки научных или околонаучных изданий, посвященных тайнам минувших эпох. Название как будто подобающее. Но собственно к археологии эта книга имеет отношение весьма отдаленное. Несмотря на то что самый многобуквенный из представленных в ней рассказов «Складной человек» повествует об участии героя в археологической экспедиции, наука об ископаемых древностях — лишь повод для разговора о совершенно других вещах. О впечатлениях детства, об иллюзиях юности, об ошибках молодости. О первой любви. О чудаках и оригиналах, встреченных на жизненном пути. О семейных преданиях. Словом, о том, из чего складывается личная археология автора. А главное, о жизни как таковой — жестокой, несправедливой, нелепой, щедрой, прекрасной.

Довольно странно, что первая книга художественной прозы Александра Вергелиса не появилась на свет раньше. Его рассказы регулярно публикуются в литературных журналах на протяжении вот уже лет двадцати, однако в виде книги изданы только сейчас. Объясняется ли это чрезвычайной требовательностью автора к себе, равнодушием к судьбе собственных сочинений, элементарной ленью или иными причинами, неизвестно. Писание прозы для Вергелиса — занятие скорее факультативное в отличие от сочинения стихов, которые он более или менее регулярно издает в книжном формате. Впрочем, во многом его рассказы суть продолжение или, точнее, иная ипостась его стихов. Хотя бы в том смысле, что проза эта достаточно бесстыдна (как это понимала Ахматова). При этом относить эти рассказы к «прозе поэта» в узком смысле этого термина все-таки вряд ли уместно.

Всю художественную прозу Вергелиса можно условно разделить на два больших разряда: автобиографическую и прочую. Книга «День археолога» проходит по первому. И не только потому, что здесь повествование всегда ведется от первого лица (само по себе это еще ни о чем не говорит). Судя по аннотации, читателю предлагается «тихая летопись воспоминаний о детстве и юности, о Ленинграде—Петербурге как пространстве утрат и повседневных чудес, о людях, которые ненароком оставляют в душе глубокий след». Но практика показывает, что в создании подобных «летописей» участвует не только память — авторская фантазия редко когда остается в стороне. Да и сама человеческая память, а в особенности память писателя, — не губка, пассивно накапливающая материал жизни, а нечто более сложное и, так сказать, творчески своевольное. Таким образом, скорее всего, мы имеем дело с тем, что в наше время принято называть емким словом «автофикшен».

Что бы в этом маленьком литературном оркестрике ни играло первую скрипку — память или воображение, — дирижирует здесь любовь. Любовь к жизни с изрядной присадкой жалости и вины. Жалость здесь часто детская — распространяющаяся даже на неодушевленные предметы. Таково же и постоянно сопровождающее героя чувство вины: он испытывает вину по отношению не только к людям и животным, но даже к вещам и зданиям. Например, рассказ «Летучий голландец» — о сложных взаимоотношениях человека и дома, в котором он вырос (отношениях не только сложных, но и глубоких, буквально уходящих в подземные лабиринты подсознания). Об этом же рассказ «Хлам», повествующий уже не только о старинном доме и его содержимом (дорогом сердцу героя «хламе»), но о разрушающемся мире нескольких поколений одной семьи, об энтропии, охватывающей всё, что герою дорого, включая образ прошлого, также подверженный распаду. Этот рассказ, а также рассказ «Письма бывшего человека», в котором герой знакомится с архивным делом своего расстрелянного в годы ежовщины прадеда, наиболее археологичны, если так можно выразиться. Главный персонаж книги роется в окаменелостях прошлой жизни, перебирает семейные легенды, воспоминания о канувших в небытие фамильных реликвиях, листает архивные документы, чудом сохранившиеся письма. Иной раз возникает впечатление, что копание во всем этом священном мусоре доставляет ему что-то вроде мазохистского удовольствия. Что не отменяет прискорбного вывода: энтропия тотальна и необратима.

Лейтмотив непоправимого разрушения и исчезновения звучит практически в каждом тексте. Герой рассказа «Уна суна кара» — в школьные годы большой оригинал, жизнелюб, неуемный фантазер с замашками Леонардо да Винчи — с годами превращается в скучного обывателя и брюзгу. Постепенно спивается и становится настоящим чудовищем талантливый стихотворец из рассказа «Я пришел к поэту в гости». Героиня рассказа «Заклинательница змей» — яркая красавица, веселая, талантливая актриса — заканчивает свои дни в сгущающихся сумерках безумия. Умирают или уезжают из страны лучшие друзья, рассыпается прежний уютный междусобойчик молодых бонвиванов, и как будто исчезает, пропадает прежний миллениальный Петербург их молодости (рассказ «Дама бубен варила бульон»).

И все-таки главное в этой книге — не ламентации по поводу утрат, а удивление перед жизнью и ее дарами, благодарность за подаренный человеку (пусть только на время) мир со всеми его противоречиями и сюрпризами. Открывающий сборник дорожный рассказ с интригующим названием «Кто убил Брюса Ли?» хоть и содержит встроенный сюжет о саморазрушении и самоубийстве школьного приятеля главного героя, но завершается обнадеживающими словами: «Мир снова был таинственен и прекрасен». Этот финал звучит как бы эпиграфом ко всему сборнику. И даже воспоминания о первой любви (рассказ «Хочу быть негром»), несмотря на трагизм неразделенного чувства, оставляют ощущение ускользающей жизни как длящегося чуда. А ночной визит на могилу умершего друга неожиданно выводит посетителей кладбища на тропу религиозного откровения («Еловый Робинзон»).

Поэтому-то книга Александра Вергелиса «День археолога» — при всей щемящей грусти, то и дело посещающей вас при ее чтении, при всей кромешной черноте ее обложки — все-таки оставляет светлое впечатление. А иначе зачем было бы ее издавать?

Марина Савельева