ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

СЕРГЕЙ СТРАТАНОВСКИЙ

 

 

 

Поэтическое богословие Елены Шварц

 

Стихи Лены Шварц (буду называть ее Леной по причине давнего знакомства с ней) — уникальное явление, пожалуй, во всей русской поэзии. Она — поэт-визионер, а таких в нашей литературе до нее не было, разве что Даниил Андреев, но его «виде́ния» воплотились в его «учении» и не стали поэзией. Что касается европейской литературы, то единственная аналогия, пришедшая мне на ум, — творчество Уильяма Блейка.

Поэтическое вдохновение Шварц исходило не только из ее индивидуального бессознательного, но и из бессознательного коллективного. Его существование открыл в XX веке Карл Густав Юнг, книгами которого, кстати, Лена была очень увлечена. И она вполне осознавала эту свою связь с коллективным бессознательным и говорила о нем в своих стихах. Например, в стихо­творении 2000 года «Антропологическое страноведение», центральный образ которого, море, — метафора бессознательного. Она, однако, знала, что «море» опасно и может затопить сознание человека:

 

Человек граничит с морем, —

Но не весь и не всегда, —

Дрогнет ум, потоп начнется,

Хлынет темная вода.^[1]

 

Основа виде́ний (и сновидений) Лены Шварц — мистическая. Об этом свидетельствует такое ее высказывание, как «Я не унижу / спящего во мне / огромного сияющего Бога» (Т. I. С. 88), а также именование Бога Светом: «Никого, кроме Тебя, / Больше нету у меня, / Свет жестокий, Бог…» (Т. I. C. 387). Однако доминирующим в ее чувстве Бога является ощущение Его не как Света, а как Огня. Так, в стихотворении 1977 года «Созерцание иконы сначала с открытыми, а потом с закрытыми глазами» созерцание описывается как полет души в «печь-икону», дышащую «дальним огнем» (Т. I. C. 60—61).^[2] К мистическому опыту относится и ощущение себя, своего тела как микрокосма, своего рода Вселенной в миниатюре. Например, в стихотворении 1975 года «Невидимый охотник» Лена описывает свою кожу, испещренную родинками, — как отражение звездного неба:

 

Может быть, — к счастью или позору, —

Вся моя ценность только в узоре

Родинок, кожу мою испещривших,

В темных созвездьях, небо забывших,

Вся она — карточка северной ночи:

Лебедь, Орел, Андромеда, Возничий,

Гроздья и гроздья, и многоточья…

                         (Т. I. C. 26)

 

С «Невидимым охотником» перекликается стихотворение, написанное 12 лет спустя, в 1997 году. Его можно было бы принять за выражение патологической мегаломании, если не учитывать, что в его основе — мистическое переживание:

 

В чреве ночи проснувшись,

В рубахе ветхой и тленной,

Я на миг — о, на длинный миг

Перепутала себя со Вселенной.

           (Т. I. C. 357)

 

Говоря о поэте, невозможно не поставить вопрос о том, как его творчество соотносится с его жизнью. У Шварц это соотношение было драматическим. Одно время я пытался объяснить его для себя с помощью упомянутого уже Юнга. В своей работе «Психология и поэтическое творчество» Юнг, анализируя психику художника (в широком смысле — как творческого человека) писал:

«Его жизнь по необходимости переполнена конфликтами, ибо в нем борются две силы: обычный человек с его законными потребностями в счастье, удовлетворенности и жизненной обеспеченности, с одной стороны, и беспощадная творческая страсть, поневоле втаптывающая в грязь все его личные пожелания, — с другой. Отсюда проистекает то обстоятельство, что личная житейская судьба столь многих художников до такой степени неудовлетворительна, даже трагична, и притом не от мрачного сочетания обстоятельств, но по причине неполноценности или недостаточной приспособляемости человечески личного в них. Очень редко встречается творчески одаренный индивид, которому не пришлось бы дорого оплатить искру божью — свои необычные возможности. Самое сильное в нем, его собственно творческое начало, пожирает большую часть его энергии, если он действительно художник, а для прочего остается слишком мало, чтобы из этого остатка могла развиться в придачу еще какая-либо ценность. Напротив, человек оказывается обычно настолько обескровленным ради своего творческого начала, что может как-то жить лишь на примитивном или вообще сниженном уровне. Это обычно проявляется как ребячество и бездумность или как бесцеремонный, наивный эгоизм (так называемый «автоэротизм»), как тщеславие и прочие пороки. Подобные несовершенства оправданы постольку, поскольку лишь таким образом Я может сэкономить достаточную жизненную силу».^[3]

Юнг здесь говорит о некоей тенденции, которая, на мой взгляд, все же редко воплощается в жизни. Воплотилась ли она в случае Шварц? Следует признать, что отмеченные Юнгом особенности характера художника в широком смысле этого слова были присущи и ей. В молодости она часто вела себя как избалованный и капризный ребенок, устраивала скандалы, могла без видимого повода кого-нибудь сильно обидеть. Но происходило ли это потому, что творчество «съедало» ее жизнь? Думаю, что тут дело было в другом, а именно в присущем ей комплексе, который я назвал бы «демоническим» или ее личным «демоном». Что же это такое? Прежде всего это ощущение некоей силы, приходящей к человеку извне и помимо его воли. Сила эта заставляет человека осознать свою исключительность, уникальность, а также осознать свою Тень в юнгианском смысле этого слова, то есть свою волю ко злу. У человека творческого последнее, впрочем, проявляется не столько в жизни, сколько в творчестве, а точнее, в создаваемых им «демонических» образах. В русской литературе первым, у кого этот комплекс ярко проявился, был Лермонтов. А воплотился он в образах Демона, Арбенина, Печорина. От Лермонтова нить тянется к Блоку, но с Блоком — сложнее. Он говорил о демоническом в своих дневниках и записных книжках, у него есть два стихотворения под заголовком «Демон», 1910-го и 1916 годов.^[4] Но в его жизни это начало почти никак не проявлялось. Ощущала этот комплекс в себе и Цветаева: образы Крысолова и Мо́лодца, созданные ею, — несомненно демоничны. И в стихотворении 1925 года она написала о себе: «Жив, а не умер / Демон во мне! / В теле как в трюме, / В себе как в тюрьме».

«Демон» всех этих поэтов, в том числе и Шварц, был одновременно и их гением. Вообще, в своем первоначальном значении эти два слова были близки друг к другу. «Гением» древние римляне называли духа-хранителя человека, сопутствующего ему всю жизнь. Приблизительно то же значило и греческое слово «daimon», то есть «демон».

Осознание демонического начала в себе пришло к Шварц достаточно рано. Так, в стихотворении 1971 года «Подражание Буало» она писала:

 

Но, юный друг, своим считаю долгом

Предупредить, что Муза схожа с волком.

 

И если ты спознался с девой страшной,

То одиночества испробуй суп вчерашний.

                             (Т. I. С. 40)

 

Муза, «схожая с волком, — демонична.^[5] И тут напрашивается сравнение с программным стихотворением Блока «К Музе», написанном им в 1912 году. Муза Блока тоже — «страшна»:

 

И коварнее северной ночи,

И хмельней золотого аи,

И любови цыганской короче

Были страшные ласки твои…

 

О своей демонической Музе Блок говорит возвышенно и патетично. Иное у Шварц. При общей с Блоком романтической позиции ее поэтика антиромантична. Она писала в эпоху, когда любой пафос воспринимался как фальшь, и в этом ее стихотворении он снижен до «вчерашнего супа».

Присущий ей демонический комплекс Шварц ощущала как «темный свет». В «Сонате темноты» 1975 года она признавалась:

 

Мне легче вынесть тьму вовне,

Чем темный свет внутри.

           (Т. I. С. 52)

 

«Темный свет» — это оксюморон, то есть образ, построенный на противоречии, на совпадении противоположностей. На таких же сращениях доброго и злого, кроткого и хищного построены и некоторые другие образы в ее стихах: «зверя-цветка» (Т. I. С. 96), «Ангела-волка» и «Ангела-льва» в книге «Труды и дни Лавинии, монахини из ордена обрезания сердца». Все они — объективация этого самого демонического комплекса.^[6]

В 2009 году, через восемь дней после серьезной операции, Лена написала текст под названием «Благодарение» (Т. V. C. 219). В нем она благодарит Бога за то, что в ее жизни было «счастье вдохновения и радости чистого разума». Но было ли другое, то, что принято называть «счастьем в личной жизни»? Несомненно было, хотя сказала она об этом прямо только один раз — в одном из стихотворений 1982 года:

 

Как эта улица зовется — ты на дощечке прочитай,

А для меня ее названье — мой рай, потерянный мой рай,

Как этот город весь зовется — ты у прохожего узнай,

А для меня его названье — мой рай, потерянный мой рай.

И потому что он потерян — его сады цветут еще,

И сердце бьется, сердце рвется счастливым пойманным лещом.

Там крысы черные сновали в кустах над светлою рекой —

Они допущены, им можно, ничто не портит рай земной.

Ты излучал сиянье даже — заботливо мне говоря,

Что если пиво пьешь, то надо стакана подсолить края.

Какое это было время — пойду взгляну в календари,

Ты как халат, тебя надели, Бог над тобою и внутри,

Ты ломок, тонок, ты крошишься фарфоровою чашкой — в ней

Просвечивает Бог, наверно. Мне это все видней, видней.

                                           (Т. I. С. 135)

 

О том, что любовь в ее жизни была, свидетельствуют и стихи 1983 года из цикла «Летнее морокко» — «Островок на Каменном» и «Влюбленные на похоронах». Но чувства рая, то есть ощущения полного безоговорочного счастья в них нет. Вот как говорится о любви в первом из них:

 

Любовь напялила на голову мне тесный

И душный легкий световой мешок.

 

И далее:

 

Как душно мне. Там павильон Венеры

Когда-то был — и яма там теперь.

                                                  (Т. I. С. 174)

 

О том, что любовь окружена смертью, говорится в стихотворении «Влюбленные на похоронах». Вот его заключительные строки:

 

Сначала редкие ударили комки

И хлынула земля, как ливень шумный,

То смерти двинулись безумные полки,

Беря любовь последним пьяным штурмом.

                            (Т. I. С. 176)

 

Если же мы обратимся к текстам 1970-х годов, то увидим, что о любви Шварц там говорит как о «горькой» и «измордованной»:

 

Моя отравлена вся кровь

И измордована любовь,

Но все ж — горька и горяча —

В мозгу горит свеча.

                (T. I. С. 81)

 

Это из триптиха 1978 года «Створки». В том же 1978 году Лена написала поэму «Грубыми средствами не достичь блаженства». Ее тема — секс без любви:

 

Верно, хочется тебе

Деву разломать,

Как жареную курицу,

Как спелый красный апельсин,

И разорвать, и разодрать,

И соком смерти напитать

До самых жизни до глубин.

        (Т. II. С. 90—91)

 

В 1970-е годы у Шварц возникло ощущение, что Бог, наделив ее уникальным даром, требует от нее принести в жертву то, что называют «личной жизнью». Это ощущение она выразила с полной ясностью в одном из стихов 1973 года:

 

Жертвы требует Бог — так скорей же ее принеси.

Жизнь на части ты режь, в алюминии быстро свари.

Деревянною ложкой по краям разотри.

Ну и что она есть? — паста, пепел, дурман,

Просто нечто болимое, некий болящий туман.

А ты грозно курлычешь, как старый мальчиший турман.

Ах, душа моя тлеет и кровь чуть тепла —

По́том вышла любовь и зеленой луною взошла.

Далее, в том же тексте, она просит Бога:

О, подари — хоть кислым молоком

Косматых коз, запрятанных в шиповник,

Монетой ржавою, где грубым молотком

Навеки выдавлен серебряный любовник.

              (T. I. С. 48—49)

 

В 1970-е годы у Шварц копится обида на Бога. Квинтэссенция ее — в «маленькой поэме» 1976 года «Простые стихи для себя и для Бога». В первом фрагменте, озаглавленном «Жалоба птенца», она писала:

 

Боже,

Иногда

Ты берешь меня на ладонь

И сжимаешь мне горло слегка —

Чтобы я посвистела и песенку спела

Для Тебя, одного Тебя.

               (Т. II. С. 85)

 

Следует сказать, что подобное настроение было свойственно тогда не одной Шварц. Приведу строки из стихотворения ее и моей современницы Елены Пудовкиной, написанного за год до «Простых стихов…», в 1975 году:

 

Тот, кто правит любовью, изволь и на нас посмотреть:

не успев полюбить, мы успели уже пожалеть,

отвернуться, очнуться и затхлую выдавить ложь.

Тот, кто правит любовью, зачем Ты нам это даешь?

Посмотри: вот два тела в ладони лежат Твоея,

а душе надоело собой заменять соловья.

Надоело стараться. Ты слов нам отвесил пустых.

Иль иссякли запасы Твоих кладовых золотых?

Или впрямь Ты годишься лишь спаривать птиц да мышей,

и молва — не молитва — Твоих достигает ушей,

а мой плач, что стремится от скомканных тел в высоту,

как библейская птица, вернется, неся пустоту?^[7]

 

Стихотворение Пудовкиной заканчивается знаком вопроса — она спрашивает и недоумевает. Шварц ни о чем не спрашивает. Обиду она преобразует в некую мистерию, в которой Бог терзает человека, чтобы испытать самого себя:

 

Чтоб испытать Себя,

Ты — нас

Мильоном лезвий

Кромсаешь, режешь,

Но

Я — Ты,

Ты знаешь,

И в ров к драконам темноты

Себя кидаешь,

Меня, мою тоску, любовь…

Пусть я змееныш,

Но в этой темной плоти Ты

Со мною тонешь.

(«Простые стихи…» Т. II. С. 87)

 

Обида на Бога явственна и в стихотворении 1981 года «Музей атеизма». В нем Шварц высказывает неожиданную идею суда над Богом, причем судить его будут не люди, а животные:

 

Я знаю, Господи, я много виновата,

Но Ты… Но Ты…

Не мне Тебя судить, конечно… цыц!

Тебя судить восстанет хор животных,

Где предводителем олень и пол-овцы.

                      (Т. I. С. 121)^[8]

 

Все это, конечно, можно расценить как безответственный полет фантазии, как игру в религию. Но это не так: «игра» эта имеет экзистенциальное измерение: в основе ее то, что в Библии называется «страхом Божьим». Бог Яхве, Бог Ветхого Завета — велик и страшен. Вот как об этом говорится во Второзаконии:

«Итак обрежьте крайнюю плоть сердца вашего и не будьте впредь жестоковыйны, ибо Господь, Бог ваш, есть Бог богов и Владыка владык, Бог великий, сильный и страшный, который не смотрит на лица и не берет даров» (Вт. 10, 16—17).

В том же Второзаконии Бог именуется «огнем поядающим»: «Ибо Гос­подь, Бог твой, есть огнь поядающий, Бог ревнитель» (Вт. 4, 24). То же мы находим и в Новом Завете, в «Послании к Евреям», которое традиция приписывает апостолу Павлу: «Страшно впасть в руки Бога живого!» (Евр. 10, 31), а также: «Итак мы, приемля царство непоколебимое, будем хранить благодать, которою будем служить благоугодно Богу, с благоговением и страхом, потому что Бог наш есть огонь поядающий» (Евр. 12, 28—29).^[9]

Этот же «страх Божий» присутствовал, я полагаю, и в подсознании Шварц, но она избегала говорить об этом и лишь иногда как бы проговаривалась. Например, в стихотворении 2001 года «Лед в гостинице» с характерным подзаголовком «или Страх Божий»:

 

Быть может, лед боится Бога,

Пока он лед,

Но он раскиснет, потемнеет

И потечет.

Он станет вдруг водою теплой,

В нем отразится потолок

И лица. Но сияньем смутным

В нем жив как древний ужас Бог.

                (T. I. С. 445)

 

Есть у Лены и библейский «огнь поядающий», и хотя она называет его иначе и не отождествляет с Богом, тем не менее это не реальный огонь. Он является в стихотворении 1981 года «Гостиница Мондэхель»:

 

Пусть погасла свеча, но огонь всё горит.

Я не этого боюсь, неминучего,

Я боюсь океана огня хрипучего,

Что тихий свет поглотит.

                (T. I. С. 132)

 

«Океан огня хрипучего» — не Бог, но от Бога. Так же от Бога — «тихий свет». Хотя они противоположны друг другу, в Боге они совпадают. Характерен также встречающийся у Шварц образ горящего куста, то есть «неопалимой купины». Куст горит, но не сгорает, поскольку в нем явился Бог.

Свой изначальный страх перед Богом, бессилие перед Ним как некоей непостижимой разумом силой Шварц пытается преодолеть, изобретая собственную мифологию, непохожую на библейскую. Манифестация этого индивидуального мифа — поэма 1981 года «О том, кто рядом (Из записок Единорога)». Уже в первом ее фрагменте четко обозначено противостояние лирической героини и Бога:

 

Я и Он.

Не хочу быть сметью, слякотью, смертью,

Буду живым молоком,

Буду Быком.

                (Т. II. C. 96)^[10]

 

Преодоление чувства зависимости от Бога выражается у Шварц в непризнании его Творцом. Акты сотворения мира у нее — акты физиологические:

 

Тот, кто пространство исторг,

Как вопль разъяренной тоски,

Из горла,

Из огненной глотки, из мысли,

Кто выблевал Время,

Кто построил Землю как дальний хутор —

Чтобы взрослого

Отделить Сына, —

Знал затаенное Твари желанье

Сладкое —

Бога убить.

(Т. II. C. 98)

 

В противоположность библейскому мифу о сотворении Человека из «праха земного» Лена придумывает собственный миф:

 

На Землю

Пал человек

Четырехпалой

Отрубленной рукою Бога,

Отрубленною, но живой —

    (Т. II. C. 100)

 

Наконец, высшая точка преодоления «страха Божия» — это заключительный фрагмент поэмы:

 

Мир —

Это самоубийство Бога

Чужими руками,

Морем собственной крови

Он захлебнется,

Любовью.

Это царское право

Людям навек не дано,

Только тем,

Кому Он подносит

Чашу желчи своей.

    (Т. II. C. 101)

 

Тут Бог совсем не похож на библейского Яхве, а похож скорее на Яму — индийского бога смерти и справедливости. Согласно мифу, Яма отказался от бессмертия и совершил тем самым первое жертвоприношение (самопожертвование), благодаря которому появились мир и человечество.^[11] Последние строки, правда, отсылают нас не к этому индийскому богу, а скорее к «молению о чаше», к гефсиманской молитве Иисуса Христа. И тут возникает еще одна ассоциация: Шварц говорит о «царском праве», праве на самоубийство, данном немногим, и это напоминает идею Кириллова из «Бесов» Достоевского, идею самоубийства как акта своеволия, благодаря которому человек становится равным Богу.

В разыгранную Шварц в этой поэме космическую мистерию вплетен, однако, и личный мотив, что и придает ей экзистенциальную глубину:

 

Я — рода тупик,

Ветка без цветов

На закате.

Предки проносятся стаей пчел,

Ищут дупла другие

Для нерожденных.

    (Т. II. C. 99)

 

Год спустя, в 1982-м, Лена написала стихотворный диптих «Воробей». В нем — самая яркая манифестация ее богоборчества. Первая его часть — театральна и патетична:

 

Тот, кто бился с Иаковом,

Станет биться со мной?

Всё равно. Я Тебя вызываю

На честный бой.

Я одна. Я один.

Пролетела мышь, проскрипела мышь,

Громко дышит ночь.

Мы с Тобой — как русские и Тохтамыш —

По обоим берегам неба.

                          (Т. I. С. 157)

 

Вроде бы тут «с небом гордая вражда» — как у лермонтовского Демона. Но во второй части диптиха оказывается, что с Богом собирается сражаться воробей, птица малая и не демоническая:

 

В боевом порядке легкая кость,

Армия тела к бою готова.

Вооруженный зовет Тебя воробей,

Хочешь — первым бей

В живое, горячее, крепче металла,

Чтобы жизнь Тебе противостала,

Чтоб рука руку схватила.

 

Воробей здесь и воплощение «я» лирической героини, и в то же время — комочек жизни, «живой и горячей». Получается, что Бог враждебен жизни, противостоит ей, а Богу противостоит воробей — представитель Жизни. «Малое и серое» выступает против кого-то большого и могущественного, вооруженное лишь клювом:^[12]

 

И отвечу Тебе — клювом, писком ли, чем я,

Хоть и мал, хоть и сер.

Человек человеку — так, приключенье.

Боже Сил, для Тебя человек — силомер.

 

Богоборчество Шварц — психологически сложное явление. В нем и самоутверждение, и обида, и «страх Божий», о котором я говорил выше. Необходимость в самоутверждении исчезла, как мне кажется, после 1982 года, а вот обида не исчезла и снова проявилась уже в последние годы ее жизни. Сложнее со «страхом Божьим». Его преодоление было не столько на пути демонстративного богоборчества, сколько на совсем другом пути. И тут нужно сделать небольшое отступление в историю религии.

Богу Ветхого Завета Яхве было присуще абсолютное своеволие: он вывел народ, с которым заключил Завет, из Египта, он мог быть милостив к своему народу, а мог и обрушить на него свой гнев или «ожесточить сердца» врагов Израиля. Поэтому в подсознании древних евреев всегда присутствовал страх перед Богом. Было два пути преодоления этого страха — точное соблюдение требований Закона или вера в Спасителя, в Мессию. Первые христиане пытались преодолеть «страх Божий» именно на втором пути. О том, что «совершенная любовь изгоняет страх» говорил апостол Иоанн в своем Первом послании (1-е Иоанн. 14, 18). О преодолении страха не на пути иудейского Закона, а на пути веры в распятого Мессию, говорил и апостол Павел: «Ибо все, водимые Духом Божиим, суть сыны Божии; / Потому что вы не приняли духа рабства, чтобы опять жить в страхе, но приняли Духа усыновления, / Которым взываем: «Авва, Отче!» (Рим. 8, 14—15).

Шварц поняла и приняла христианство как преодоление ветхозаветного «страха Божьего» и как веру в страдающего Бога. Именно такое понимание помогало ей выносить жизнь. Ее не интересовала проповедь Христа, она не осознала сделанный Им экзистенциальный выбор — пойти на Голгофу, а не убежать в пустыню. Это был выбор человека, Шварц же его поняла как решение Бога, т. к. Христос для нее был только Богом. Это ясно видно из следующих строк:

 

Я думала — зачем живу?

Все покачнулось будто в вере,

Котенок дико завопил,

Спускалась чаша будто череп,

И Бога Бог в саду молил,

И Троицы на миг крыло

Как бы подбитое повисло,

Ума качнулось коромысло

И кануло на дно весло.

           (Т. I. С. 89)

 

Это фрагмент из стихотворения, входящего в цикл «8 этаж. Я не унижу спящего во мне огромного сияющего Бога», в свою очередь входящего в композицию «Лестница с дырявыми площадками» (1978). Конечно, главное в этом фрагменте — экзистенциальное беспокойство («зачем живу?»). И снимается это беспокойство мифом о раздвоении Бога, мифом о том, что Бог сам себя обрек на распятие. Происходит то, что можно назвать бегством в парадокс («Ума качнулось коромысло»).

Для Шварц распятие, крестные муки Иисуса Христа — центральное событие евангельской истории. От Голгофы исходит «свет страдания». Об этом Лена пишет в стихотворении, посвященном художнику Михаилу Шварцману, оно входит в цикл «5 этаж — вверх» из упомянутой уже композиции:

 

Ткань сердца расстелю Спасителю под ноги —

Когда Он шел с крестом по выжженной дороге,

Потом я сердце новое сошью.

На нем останется и пыль с Его ступни,

И тень креста, который Он несет,

Всё это кровь размоет, разнесет,

И весь состав мой будет напоен

Страданья светом.

     (Т. I. C. 79)

 

Благая весть для Шварц (слово «евангелие» переводится с древнегреческого как «благая весть») — это весть не о Воскресении, а о распятии. О нем же цикл «Воздушное евангелие», написанный в том же 1982 году, что и «богоборческий» «Воробей». Цикл состоит из четырех фрагментов — «благих вестей» от пчелы, от кедра, от ангела, от воздуха. В первом фрагменте Шварц пытается убедить себя, что ее богоборчество угодно Богу. Лирическое «я» в этом стихотворении воплощено не в образе воробья, а в образе «дикой пчелы печальной Иудеи». Пчела хочет ужалить какого-то человека, жующего хлеб в «тени лозы»:

 

Вокруг я стала виться,

Ища — куда бы впиться.

А Он мне говорит: «Не тронь, умрешь.

Апостол среди пчел,

Ты, верно, чуешь

Нездешнюю мерцающую розу,

Она как будто рядом, но на деле

Дорога к ней через глухую ночь».

           (Т. I. C. 139)^[13]

 

Этот путник оказывается Иисусом Христом. Пчела следует за Ним, потом теряет Его и в конце концов видит Его на кресте:

 

И вижу — злые люди, крест,

И благовонная струится кровь.

К нему, шершавая, прижалась и вся горю.

«Кольни меня, пчела, в сердце

Нынче же будешь со мною в раю».

                  (Т. I. C. 140)

 

Последние строки восходят к словам Христа, сказанными Им разбойнику, распятому с Ним: «Истинно говорю тебе, нынче же будешь со мной в раю» (Лк. 23, 43). Смысл этой евангельской легенды ясен: преступник получит прощение, если обратится ко Христу. У Шварц смысл несколько иной: пчела, желавшая ужалить Бога, будет оправдана, поскольку последовала за Ним. И более того: Христос сам хочет, чтобы пчела «кольнула его в сердце», — проявление любви приравнивается к причинению боли. Конечно, можно сказать, что «укол в сердце» — метафора любви, но в данном случае это неудачная метафора.

Во втором фрагменте благая весть исходит от кедра:

 

Срубили,

Разрезали,

Поперек самого себя

Сколотили,

Вбили в землю,

Повесили Бога

Живого.

      (Т. I. C. 140)

 

Но, став орудием смерти, кедр «воскресает», снова становится деревом. Его «воскресение» — параллель Воскресению Иисуса Христа. О распятии говорится и в третьем фрагменте. Распятого Иисуса видит летящий мимо ангел:

 

А Тот, кого я видеть привык

Огненным шаром, ровно горящим,

Разодран — Крестом пылает

Во тьме.

         (Т. I. C. 141)^[14]

 

Образ Христа поглощается огненной стихией, — свое восприятие Бога как огня Шварц переносит и на Сына Божьего. А в четвертом, заключительном, фрагменте Сын Божий сам становится стихией, но другой — воздушной:

 

В воздухе спит ветер,

Бог — в человеке.

Господи Боже,

Сын Твой —

Ныне становится ветром

Чтобы к Тебе вернуться,

Чтобы в свитом из вихрей

Вечно кружиться

Кольце.

         (Т. I. C. 142)

 

С «Воздушным Евангелием» вроде бы перекликается «Благая весть от четырех элементов» — стихотворение, написанное много позже, в 1994 году. Однако настроение, проявившееся в нем, существенно иное. Ничего о Голгофе, о распятии; из евангельских событий упоминаются Крещение и воскрешение Лазаря. Говорится не о превращении Христа в стихии, а о причастности самих четырех стихий — воды, земли, огня и воздуха — ко Христу.

Отношение к Богу менялось у Лены в течение всей ее жизни. Демонстративное богоборчество быстро ушло, но крепло сознание необходимости Бога. Переломным, как мне кажется, тут был 1998 год, год смерти ее мамы, Дины Морисовны Шварц — прославленной заведующей литературной частью Большого драматического театра. Эту смерть Лена переживала очень остро. В ноябре 1998 года (Дина Морисовна умерла 5 апреля) она пишет такое вот обращение к Богу:

 

Никого, кроме Тебя,

Больше нету у меня,

Свет жестокий, Бог,

Разве взвесил ты, измерил

Бремя груза Твоего?

Мое сердце меньше боли,

Горя своего.

         (Т. I. C. 387)

 

Образ Бога в этом стихотворении двоится: Он — свет, но жестокий свет. Эта двойственность наглядно явлена в заключительных строках стихотворения:

 

Над Тобою высота,

Под Тобою глубина,

Высота и глубина.

И в одном глазу лазурном

Дырочка видна,

А в другом глазу пурпурном

Нету дна.

 

Это обращение к Богу отличается от обращений к нему в 1970—1980-е годы. Отличается новой интонацией: Лена не нападает на Бога, она горько жалуется и скрытно просит помочь. Еще более явственна жалоба и просьба о помощи в стихотворении, написанном где-то после 2001 года:

 

Тебе, Творец, Тебе, Тебе,

Тебе, Земли вдовцу,

Тебе — огню или воде,

Птенцу или Отцу —

С кем говорю я в длинном сне,

Шепчу или кричу:

Не знаю, как другим, а мне —

Сей мир не по плечу.

Тебе, с кем мы всегда вдвоем,

Разбившись и звеня,

Скажу — укрой своим крылом,

Укрой крылом меня.

(Т. III. C. 15)

 

В ночь на 30 марта 2004 года в квартире Лены на 5-й Красноармейской улице случился пожар. Причина была бытовая — неисправность проводки. Она успела выбежать из горящей квартиры и вызвать пожарных. Пожар потушили, но квартира почти полностью выгорела. Пытаясь осмыслить произошедшую катастрофу, Шварц пишет поэму (или цикл?) под названием «Стихи о горе-злосчастье и бесконечном счастье быть меченой Божьей рукой». В ней просыпается былая обида на Бога:

 

Всё любимое отнял,

Да и нужное всё забрал.

Горько смеялся Бог

И шутя крест на лбу

Пальцем в саже

Чертил, стирал. Рисовал.

Входит Бог

В горелую комнату.

Запах гари ему

Ладана слаще и мирра.

(Т. III. C. 81—82)

 

Вместе с тем Лена заявляет, что «счастлива быть меченой Божьей рукой». Для нее унизительно чувствовать себя игрушкой в руках Бога, и она бросает Ему вызов:

 

Хоть твоя суть и ледяна и зла,

Сжигай мой дом, мне это втайне нравится.

                          (Т. III. C. 85)

 

Возникает в этой поэме и образ библейского Иова, возникает сначала в серьезном, а потом в игровом плане — Иов уподобляется кукле-матрешке:

 

Сироткой седой, дряхлым львенком —

Крошкой, Йовёнком-крошкой

В Иове большом как в матрешке,

О сколько же нас в нем!

(Т. III. C. 83; курсив автора. — С. С.)

 

Библейский Иов не только страдалец. Он еще человек, задающий Богу неудобные вопросы, желающий знать не только смысл своего страдания, но и почему «земля отдана в руки нечестивых» (Иов. 9, 24). Шварц вопросов Богу не задает, она или констатирует его злую природу, или говорит о его безумии, как, например, в «Трактате о безумии Божьем» 1999 года. Стихо­творение это мне не кажется удачным. В нем она пытается говорить о несовершенстве мира, а это не ее тема.

В нулевые годы у Лены обнаружилась тяжелая болезнь. Она то наступала, то отступала и в конце концов свела ее в могилу. В эти годы у нее все чаще стала появляться мысль о близком конце:

 

Я, Смерть, в тебя всё быстрее лечу.

Я — камень из пращи,

Всё ближе цель, всё дальше даль,

Я вижу косички твои, прыщи,

Но мне ничего не жаль.

(«Две реплики в сторону смерти» Т. III. C. 17)

 

Подобно тому как она раньше театрализовала свое отношение к Богу, разыгрывая поединок с Ним, так она в 2005 году разыгрывает «драку» со Смертью:

 

Неделю вот уже вокруг меня

Смерть прыгала и ласково смеялась,

Вила петлю, во сне ко мне являлась.

Я ей сказала: «Погодите малость.

Я и сама не прочь

Укрыться с вами в бархатную ночь,

Но больно вы развязны, ваша милость».

(«Драка на ножах» Т. III. C. 118)

 

Такой панибратский тон имел глубокий психотерапевтический смысл. В нем стремление избавиться от страха смерти, так же как в стихотворении «Воробей» было стремление преодолеть страх перед Богом. И не тот же ли это страх?..

Подведу итог сказанного. Феномен Шварц — это не только событие в современной русской поэзии, это еще и манифестация современного религиозного сознания. Ее религиозность была очень индивидуальной, не вмещающейся в рамки традиционных конфессий. Религиозность такого рода выражает себя прежде всего в искусстве — в музыке, в живописи, в поэзии. Именно так было у Шварц: ее вера живет в ее стихах.^[15]

 

---

1. Шварц Е. А. Сочинения Елены Шварц. В 5 т. Т. 1 / Изд. подготовлено Г. Ф. Комаровым. СПб.: Пушкинский фонд, 2002—2013. Все дальнейшие цитаты — по этому изданию, с указанием номера тома и страницы.

2. Я разделяю понятия мистического и религиозного переживания, хотя, конечно, мистическое переживание бывает прежде всего у людей верующих. Но оно может быть также у атеиста. Так, например, ви́денье мистического Света и ощущение себя микрокосмом, зеркалом Вселенной, описано Эдуардом Багрицким в поэме «Последняя ночь»: «Я был ее зеркалом, двойником, / Второю вселенной был, / Планеты пронизывали меня / Насквозь, как стакан воды, / И мне казалось, что легкий свет / Сочится из пор, как пот».

3. Юнг К.-Г. Психология и поэтическое творчество // Самосознание европейской культуры ХХ века / Пер. и примеч. С. С. Аверинцева. М., 1991. С. 117—118.

4. У Блока этот комплекс проявлялся также во сне. Вот его запись в дневнике от 9 ноября 1911»: «…На днях я видел сон: собрание людей, комната, мне дают большое красивое покрывало, и я, крылатый демон, начинаю вычерчивать круги по полу, учась летать. В груди восторг, я останавливаюсь от вырезываний по полу (движения скатинга), Женя спрашивает, куда мы полетим, и я, „простря руку“, показываю в окно: туда. Это не смешно». (Блок А. А. Собр. соч. В 8 т. Т. 7. М.—Л., 1963. С. 84).

5. Волки в мире Шварц — воплощение демонического начала. В одном из стихотворений 1982 она прямо отождествляет демонов с волками:

 

Когда за мною демоны голодные помчались

Косматыми и синими волками,

Ах, что тогда мне, бедной, оставалось —

Как с неба снять Луны холодный камень

И кинуть в пасть им — чтоб они взорвались.

(Т. I. C. 137)

 

«Синие волки» — это небесные волки, это демоны, причастные небу как началу возвышенному и благому. В следующей строфе стихотворения они преображаются и превращаются в ягнят. Такое сращивание «волчьего» и сакрального характерно для Шварц. Приведу еще пример такого сращивания из поэмы «Мартовские мертвецы» (1980):

 

Алмазные глаза икон

По-волчьи в ночь мою смотрели.

                                       (Т. II. С. 102)

 

6. Образ Ангела-волка, возможно, восходит к легенде о св. Франциске Ассизском и волке из Губбио, а Ангел-лев — к легенде о св. Иерониме и льве.

7. Пудовкина Е. О. Стихи из трех тетрадей. СПб., 2020. С. 41—42.

8. Тут возникает, конечно, вопрос: почему предводителями хора животных оказываются «олень и пол-овцы»? По-видимому, потому, что овец древние евреи приносили в жертву Богу, а олень предназначался Богом в пищу человеку. Во Второзаконии Яхве, повелевая есть мясо животных, специально выделял серну и оленя (Вт. 12: 15).

9. Тут следует, однако, сказать, что в Новом Завете акцент делается не на страхе, а на любви. Так в Первом послании ап. Иоанна сказано: «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение; боящийся не совершен в любви» (1. Иоанн. 4: 18).

10. Отождествляя свое лирическое «я» с Быком, Шварц отождествляет Бога с коровой: «Он лежит коровой, / Затопленной в своем молоке / Кипящем». Тут неожиданное совпадение со строками Есенина из его «богоборческой» поэмы «Инония» (1918):

 

По-иному над нашей выгибью

Вспух незримой коровой бог.

 

11. В давней статье «В поисках утраченного бегемота», опубликованной в 1984 в парижском журнале «Беседа», ее автор Евгений Пазухин проницательно заметил, что Шварц, говоря о Боге, часто «идентифицирует себя с каким-то острием, рогом, клювом и т. д.» (Беседа. № 2. 1984. С. 143). Тут, кстати, снова напрашивается параллель из есенинской «Инонии»:

 

Плачь и рыдай, Московия!

Новый пришел Индикоплов.

Все молитвы в твоем часослове

Проклюю моим клювом слов.

 

13. Здесь нужен некоторый комментарий. «Нездешняя мерцающая роза», возможно, из «Божественной комедии» Данте (Рай. Песнь XXX). А «дороге через глухую ночь» есть параллель у св. Иоанна Креста (Хуана де ла Круса), великого испанского мистика XVI в. В своем сочинении «Восхождение на гору Кармил» он писал, что душа, чтобы достичь единения с Богом, должна пройти через «темную ночь умерщвления чувств» (Святой Иоанн Креста. Песни души. СПб., 2021. С. 102).

14. С «огненным шаром» перекликается виде´ние Лавинии в книге «Труды Лавинии, монахини из ордена обрезания сердца» (1984): «…Стоило / Глаза поднять — их будто солнцем выжигало, / Шар золотой калил» (Т. II. C. 174).

15. Приведу в этой связи высказывание выдающегося психотерапевта, основателя так называемой логотерапии Виктора Франкла. В своей книге «Подсознательный бог» он пишет, что «мы движемся не к универсальной религиозности, а скорее к персональной, глубоко личной религиозности, на основе которой каждый найдет свой личный, собственный, неповторимый язык, на котором он обратится к Богу» (Франкл В. Подсознательный бог. М., 2022. С. 197).