ЛЮДИ И СУДЬБЫ

ВИТАЛИЙ ШЕНТАЛИНСКИЙ

«Быть, чем только могу…»

Репрессированные ученые и писатели в судьбе Чистополя

(Сообщение на «Вторых Пастернаковских чтениях».
Чистополь. 2021 год)^[1]

Душа моя — печальница…

Борис Пастернак

Два крупнейших явления XX века — Великая Октябрьская революция и «серебряный век» русской культуры — по времени совпали. Но вот что интересно: когда отмечалось столетие революции, как-то этот юбилей прошел скучно, невыразительно, не вызвал в обществе каких-то важных мыслей и чувств: что ж, было — и прошло, осталось в прошлом. И совсем другое «серебряный век», он как бы обогнал революцию, он и сегодня активно участвует в нашем сознании, по-прежнему нужен и важен, и даже во многом еще требует усвоения и осознания, то есть опережает нас. Революция — была, «серебряный век» — был, есть и будет. Потому что — не злоба дня, а разумное, доброе, вечное.

И «серебряный век» — он гораздо больше, шире и глубже, чем мы обычно его себе представляем: это не только поэзия с уже известным кругом великолепных имен. Нет, это, кроме литературы, и наука, и философия, и музыка, искусство — вся жизнь мысли и духа.

Я буду говорить сегодня в основном о двух выдающихся представителях русской науки и культуры «серебряного века», чья судьба связана с Чистополем, о тех, кто несправедливо забыт в массовом сознании. Один — Николай Петрович Лихачев — родился в Чистополе, другой — Николай Петрович Сычев — жил и работал здесь в годы войны. Два Николая Петровича, учитель и ученик.

Кроме имени и отчества, кроме Чистополя, в их судьбах — много общего. Оба — люди энциклопедического склада, про таких говорят: непостижимо, что человек может вместить в себя столько! Но была и главная, генеральная общая идея и дело жизни каждого из них: спасение русской культуры. Спасти, понять, сохранить и передать потомкам!

Такова роль Лихачева и Сычева в создании крупнейшего собрания иконописи в Русском музее. Икона предстала перед миром как особое явление искусства во всем блеске и красоте. Один — Лихачев — собирал иконы, другой — Сычев — сохранял. Оба спасали имя и работы Андрея Рублева, писали о нем.

И после революции, в советское время, когда наука и искусство подверглись неслыханному разорению и гонению, боролись за выживание, эти два человека перекликались судьбами, иногда почти дословно повторяли друг друга. Лихачев: «Но кому теперь нужна наука? При правовом строе социалистических папуасов нужны только листовки, трактующие распределение чужой собственности…»^[2] Сычев, в письме из лагеря: «От науки я отстал, да и зачем мне она, все равно заниматься ею мне больше не придется…»^[3]

К сожалению, судьбы их оказались похожими и по своей трагичности. Репрессии — в одно время, по близким делам, даже следователи порой совпадали…

Но теперь — о каждом из них.

Николай Петрович Лихачев.

Выдающийся историк, академик, ярчайший представитель гуманитарной науки и крупнейший собиратель памятников русской истории и искусства.

Его родословная восходит к XV веку. Родился он в Чистополе, в небогатой дворянской семье. Детство прошло в усадьбе Полянки-Никольское (церковь села Полянки относилась к Чистопольской и Нижнекамской епархии). С восьми лет — фанатичная любовь к книгам. Гимназия и университет в Казани. И потом — всепоглощающее служение науке: «Быть, чем только могу, полезным „первенствующему ученому сословию“».^[4] О том же сказал близко знавший его историк В. Н. Бенешевич^[5]: «Он был ученым с головы до ног и никем другим быть не желал и не был».^[6] С 1901 года Лихачев — чл.- корр., а затем и действительный член Императорской Санкт-Петербургской академии наук, работал в 46 организациях, преподавал, изучал, писал книги. Он стал первооткрывателем в нескольких исторических дисциплинах: археография (историческая дисциплина, изучающая теорию и практику издания письменных источников), дипломатика (изучение исторических актов), сфрагистика (изучение печатей и их оттисков на различных материалах), иконография (изучение изобразительных систем), палеография (изучение истории письма, памятников древней письменности). Ездил по русским монастырям и церквам, спасая древние ценности и рукописи. Его уникальную коллекцию икон купил царь Николай II и передал в Русский музей, она-то и стала основой знаменитого хранилища.

А трехэтажный свой дом в Петрограде в 1918 году, чтобы спасти результаты своих трудов, свои уникальные коллекции от революционной стихии, Лихачев сам передал Петроградскому археологическому институту. Был создан
Палеографический кабинет, преобразованный в 1925-м в Музей палеографии АН СССР, его директором стал Николай Петрович Лихачев.^[7]

Да, по убеждениям он был монархистом, не принял новую власть, с горечью писал другу: «Я работаю лишь временами, когда не охватывает вполне отчаяние. В холоде и недоедании, усталый от хождения на лекции и заседания, седеешь и мрачно наблюдаешь, как портишься физически и даром пропадают приобретенные мысли и познания».^[8]

Репрессии начались с сына Алексея, в 1926-м его арестовали и выслали, за участие в скаутском движении.^[9] А 28 января 1930 года пришли и за самим Николаем Петровичем. Это было знаменитое «Академическое дело», «контр­революционный заговор», во главе с четырьмя академиками: С. Ф. Платонов, Е. В. Тарле, Н. П. Лихачев, М. К. Любавский^[10], и еще 115 человек! После почти двухлетнего нахождения в тюрьме Николай Петрович был сослан в Астрахань на пять лет. Пробыл там два года. Мало сказать, что это было потрясение, это было медленное убийство, постепенная гибель.

«Я по совести и перед советской властью, — писал он, — не заслужил ни смертной казни, ни казни вообще. Я всю жизнь был кабинетным ученым и никогда ни одной строки не написал против марксизма. Я только не могу признать, что вся „буржуазная“ литература по гуманитарным наукам не научна и подлежит забвению и уничтожению».^[11]

Не только отечественная наука и литература, но и архитектура, музыка, живопись, всё искусство, даже само понятие и слово «Россия» подверглось поношению, стало символом отсталости и вредности, предписывалось к упразднению. Не любить Россию и презирать ее историю было в моде. Мало кто помнит, какая злобная кампания, например, развернулась против памятника Минину и Пожарскому на Красной площади — символа возрождения русского духа. Комсомольский поэт Джек Алтаузен восклицал:

Я предлагаю Минина расплавить,

Пожарского. Зачем им пьедестал?

Довольно нам двух лавочников славить.

Их за прилавками Октябрь застал.

Случайно им мы не свернули шею.

Им это было бы под стать.

Подумаешь, они спасли Расею.

А может, лучше было б не спасать?

Большевистский нигилизм и комсомольский инфантилизм зачислили таких носителей мысли и памяти, как Лихачев, в разряд «бывших людей», похоронили заживо — великий грех! — цвет нации. Поруганная страна зарастала хамскими, полуграмотными выскочками, историческим чертополохом.

Старый, больной человек, один из корифеев нашей науки, был выброшен из жизни, лишен возможности не только работать, но и просто жить. Вот открытка, адресованная Николаем Петровичем сыну Геннадию из Астрахани, 25 марта 1933 года:

«Дорогой Геня!.. Ты уведомлял меня, что пришлешь мне денег, как только получишь зарплату… Положение мое ужасно… Я в полном смысле слова голодаю на полфунта хлеба в сутки… Из Москвы ничего не пишут и не присылают… Мать в отчаянии перестала мне совершенно писать! Мне просто приходится думать о самоубийстве. Я совершенно больной инвалид и ничего заработать не могу, да здесь множество безработных и не инвалидов.

Твой несчастный, престарелый отец».^[12]

По причине плохого состояния здоровья, после многочисленных прошений жены^[13] ему все же разрешили в сентябре 1933-го вернуться для лечения в Ленинград. Но не допустили к исследовательскому труду над собственным собранием, не дали устроиться на постоянную работу. Существует потрясающее свидетельство, как он пришел в Палеографический кабинет, созданный им самим, а директор его даже не принял. Николай Петрович посидел тихонько в уголочке, в какой-то комнате, и ушел. Навсегда.

Лихачев умер 14 апреля 1936-го после тяжелой операции. Прошли десятки лет. И только в 1967 году — через 30 лет! — он был реабилитирован, перестал числиться преступником.^[14]

Его тезка и ученик Николай Петрович Сычев — выдающийся искусствовед, реставратор, музейный работник, художник, педагог — очень крупная фигура в нашей культуре. И на протяжении всей своей жизни не только он спасал искусство, но и искусство спасало его. Он был талантливым художником и оставил после себя большое творческое наследие. В тяжелейшую пору из Беломорско-Балтийского лагеря Сычев напишет другу: «Единственной для меня отрадой является живопись, только этим я и живу. Не будь живописи, честное слово, немедленно окунулся бы навсегда в Онежское озеро…»^[15]

Кульминационный год его жизни — 1921-й, когда он был коллегиально избран директором Русского музея и руководил им до 1926-го. Благодаря ему были созданы первые постоянные экспозиции, восстановлены Шереметевский и Шуваловский дворцы-музеи, он также руководил процессом открытия древних мозаик в Киевском соборе св. Софии. Особую роль сыграл Сычев в знаменитой зарубежной выставке икон 1929—1930 годов, когда была реальная угроза продажи их в Европу и Америку.^[16] Николай Петрович — единственный, кто решительно изъял ценнейшие иконы из состава выставки, среди которых была, как рассказывают, и «Владимирская Богоматерь» Андрея Рублева. Поступок во время государственного богоборчества, конечно, отчаянно смелый, есть версия, что из-за этого и последовал первый арест Николая Петровича в сентябре — октябре 1930-го.

Это было как раз в разгар «Академического дела», так что в тюрьме он оказался вместе со старшим Николаем Петровичем — Лихачевым. Правда, через три недели Сычева за недоказанностью преступлений отпустили. Но это была лишь передышка.

Нельзя считать те годы какими-то сравнительно «вегетарианскими», как это иногда делают. Террор шел постоянно, волнами, то нарастая, то сбавляя ход. Просто с кем-то власть разделывалась сразу, а с кем-то еще играла в кошки-мышки. В том же 1930-м, например, был по неясной причине арестован и через три дня расстрелян поэт и критик Владимир Силлов. Это вызвало глубокое потрясение у близкого ему Бориса Пастернака, который видел в убитом «укоряюще-благородный пример нравственной новизны».^[17] Он «слишком много думал, — написал Пастернак своему отцу, — что и ведет иногда к менингиту в этой форме».^[18] Так иносказательно выразился поэт.

Уже 17 сентября 1933 года Сычева снова арестовали и упекли за решетку, на этот раз основательно. Партийные и карательные органы провели новую массовую кампанию против русской интеллигенции — так называемое «Дело славистов». И тут, как и в «Академическом деле», никаких реальных преступлений подсудимые не совершали, власть не устраивала сама система ценностей этих людей, сам факт их существования. Обвинение было трафаретно-лживым: «контрреволюционный заговор с целью свержения советской власти и установления фашистской диктатуры».

Теперь мы многое уже знаем о судьбе Сычева, главным образом благодаря его биографу — Ирине Леонидовне Кызласовой, которой удалось познакомиться со следственным делом Николая Петровича. Известно стало даже имя доносчика, давшего на него показания, — археолога Каргера, построившего на го́ре коллеги блестящую карьеру, известно и имя следователя, оперуполномоченного 2-го отделения СПО ОГПУ Лазаря Альтмана (образование низшее, расстрелян в 1939 году, в 2013-м не реабилитирован, обвинение не снято — превышение должностных полномочий при наличии особо отягчающих обстоятельств).

Как велось следствие, мы тоже знаем. И сам Сычев свидетельствовал позже, в 1956-м, о пытках бессонницей, доводивших до грани безумия, свидетельствовали и другие подсудимые, проходившие по тому же «Делу славистов». Например, замечательный подвижник, реставратор Петр Дмитриевич Барановский, которому мы обязаны, в частности, спасением от уничтожения храма Василия Блаженного на Красной площади (!), так рассказывал о следствии:

«…Всё это создавало тяжелую моральную пытку и непрерывно, настойчиво разрушало нервы и разум. Наконец, наиболее решительным моментом было продемонстрированное показание тоже арестованного ленинградского профессора Н. П. Сычева, написавшего, что он якобы является главой контр­революционной организации. Этим мое восприятие фактов, воля и психика были сломлены окончательно… Об этом страшно вспоминать. Во всем этом нельзя уже искать даже следов здравого смысла, это было только последствие длительной, многомесячной моральной пытки, искусного обмана в состоянии вымученного безумия… Сейчас я имею основание считать, что и предъявленные мне показания профессора Сычева представляют собой или обман, или подобное же происхождение…»^[19]

Словом, довели! Медицинское заключение о состоянии Сычева гласило: «Перебои сердца, склероз сердечно-сосудистой системы, отсутствие 25 зубов».^[20] Заключенному был тогда 51 год. 29 января 1934-го подписан приговор — 8 лет лагерей. Этапирован в Белбалтлаг.

И хотя в лагере Сычев не был на общих работах и ему сравнительно повезло, настроение его было плачевным. Это видно из письма коллеге и другу Николаю Пунину, мужу Анны Ахматовой, из поселка Медвежья Гора, в Карелии, 4 августа 1935 года:

«Дорогой, милый Николай Николаевич! Шлю тебе сердечный привет из моей трущобы. <…> Но ведь всё это прекрасное ушло навсегда. Я не верю даже в то, что мы когда-нибудь увидимся. Назови это как хочешь — пессимизмом, нытьем или чем-нибудь другим, но всё же я не верю в то, что когда-нибудь придется быть в Ленинграде, но и в каком-либо другом культурном центре. Живу я хлопотливо: заведую мной организованным музеем Беломор[ско-]Балтийского канала имени тов. Сталина, заведую художественной частью Центральных художественных мастерских Беломор[ско-]Балтийского комбината, тоже мною организованных. <…> Дело идет успешно. <…> Однако при всем при этом я быстро дисквалифицируюсь по своей непосредственной специальности. <…> Единственной для меня отрадой является живопись, только этим я и живу. Не будь живописи, честное слово, немедленно окунулся бы навсегда в Онежское озеро. Мысли об этом все чаще и чаще приходят мне в голову. Право, так опозорить ни в чем не повинного человека, налепить на него позорное клеймо контрреволюционера, приписать ему черт знает что, измучить, унизить вконец — да стоит ли после этого жить? Да и здоровье покачнулось: силы упали, зрение слабеет, сердце шалит, а главное — отчаянное психическое состояние, утрата веры в людей и многое, многое другое. Как я просижу еще оставшиеся 4,5 года, хватит ли сил. Думаю, что нет. На всё это я смотрю спокойно, так как не боюсь ни тюрьмы, ни унижений, ни прочих наказаний, каких бы размеров они не были — прости, дорогой мой, что-то по старости разболтался и много написал о себе. Это не в моих привычках. <…> Буду крепко хранить в своей душе твой светлый образ, как исключительного человека. <…> Целую, всегда твой горячо любящий Н. Сычев».^[21]

Лагерный срок Николай Петрович закончил в Мошево Пермской области. И в апреле 1942-го как поднадзорный и «лишенец», имеющий «минус 20», оказался в Чистополе… Как и почему именно в Чистополе, остается загадкой. В это время город был переполнен эвакуированными, в том числе и писателями с их семьями. И, видимо, первые месяцы Николаю Петровичу было непросто найти себе нишу среди них.

Приехав в Чистополь, Сычев пришел в краеведческий музей. Некоторое время даже обитал там, на чердаке. Потом местный художник Иван Нестеров^[22] приютил его у себя в скромной небольшой квартире, где проживал с женой и маленьким сыном. В конце концов Николай Петрович был назначен сотрудником и даже заместителем директора музея.

Постепенно стало легче. Судя по всему, этому способствовала и случайная встреча Николая Петровича в Чистополе с его ученицей, еще по Ленинграду, историком искусства Ириной Стуккей, женой поэта Всеволода Рождественского. Она будто бы узнала Сычева в грузчике на пристани и помогла ему устроиться, получить паек.^[23]

2 ноября 1943 года Николай Петрович писал ей: «…Если бы Вы знали, какую радость мне принесло Ваше любезное письмо, какие чувства и воспоминания оно пробудило во мне и, как, вместе с тем, обострило чувство глубокого моего одиночества. Ведь вот родные мои, которым я отдал всю свою жизнь, и те забыли меня совершенно и не отвечают на мои к ним многочисленные письма, а Вы вот вспомнили, да еще как тепло вспомнили старика. <…>

В Литфонде <…> мне выдали теплый вязаный шарф, две рубашки и одни кальсоны, да кроме того 2 кбм дров. И все это по дешевой расценке. Кроме того, портниха Литфонда совершенно безвозмездно сшила мне ватник (бушлат), такой теплый и уютный, что я как надел его, так и не вылезаю из него. Просто прелесть. По распоряжению горкома мне сшили ботинки. Очень хорошие и недорого. По распоряжению горкома я приобрел материю на костюм и должен был его сшить, но всё еще нет подкладки. Последние баржи пришли из Казани, но подкладки не привезли, а я ждал больше месяца. Но всё это пустяки. <…> Я с увлечением принялся за исследование культуры болгар (камских) и знаете, простите за нескромность, кое-что сделал интересное и не известное в литературе. Беда только в том, что нет здесь научных библиотек, а то я живо бы написал исследование. Итак, „на старости я сызнова живу, минувшее проходит предо мною, волнуяся как море-океан“. <…> Итак, дорогая Ирина Павловна, как видите, я процветаю. Питаюсь хорошо — в столовой Партактива, да кроме того я снял „свой“ урожай: пудов 16 картошки, пуда 3 свеклы и немного тыквы. Вот какой „буржуй“ я стал. Всю осень, а она была сухая, теплая и золотая, я писал этюды с увлечением чисто юношеским. <…>

О сколько вас еще, добрых, хороших, славных, сердечных. И чем я вас всех отблагодарю? <…> Искренне всегда Ваш Николай Сычев».^[24]

Прошел еще год, и Николай Петрович уже рвется из Чистополя на более широкое поприще, надеется на благие перемены.

25 августа 1944-го пишет художнику, академику, своему доброжелателю — Игорю Грабарю, в ответ на его письмо:

«…Здесь нет библиотек, нет настоящего музея, и, вполне понятно, я не в силах буду вполне закончить работу о болгарах. Всё, что можно было здесь собрать и обработать, уже сделано, но необходимы большие работы сравнительно-аналитического порядка… Вот и сижу, как рак на мели, читаю изредка лекции в школах, доклады на конференциях и прочее… Кроме работы в музее, пишу портреты, этюды, обучаю рисунку и живописи кой-кого из здешних любителей искусства. Семья моя мне не пишет, и я почти ничего не знаю, что с ними делается…

Одним словом, я вполне одинок, забыт и веду не жизнь, а житие. Вот почему так особенно дорого мне Ваше письмо, как письмо человека, которого я всегда высоко ценил и глубоко уважаю. Оно пробудило во мне не только надежду на воскресение, но и горячее желание жить и трудиться и в науке, и в деле охраны и реставрации наших исторических памятников, так пострадавших от фашистского зверья…»^[25]

Чистополь в судьбе Сычева, безусловно, стал передышкой после лагерей и дал силы еще на два десятилетия жизни.

В самом конце 1944 года Сычева переводят во Владимир, поручают очень важную работу — он руководит реставрацией Успенского собора с фресками Андрея Рублева и Дмитровского собора, открывает древние фрески в Кидекше.^[26] Казалось бы, жизнь наладилась. Но тут следует новый удар — третий арест по обвинению в антисоветской агитации в апреле 1948 года. Что он натворил на этот раз? Да когда не была издана его книга о древнерусских фресках, публично сказал, что если бы он посвятил свою работу актуальным проблемам народного хозяйства, ее сразу бы опубликовали. Поместили во Владимирскую тюрьму, правда, выпустили через три месяца после ходатайств того же Грабаря и другого академика — Щусева, и шести положительных характеристик коллег, точнее сказать, благодаря своему мастерству и знаниям, без которых реставрационные работы такого значения вести было просто нельзя.

Продолжал работать, но числился преступником и отщепенцем, с клеймом «врага народа», жил на четырех квадратных метрах, без мастерской, в 1952-м вновь выгнали с работы. Писал Грабарю: «Хоть по миру иди…» Обширный инфаркт и астма. И снова восстановили на работе, ибо был незаменим: то, что делал он, не мог сделать никто. Только еще через три года Сычеву разрешили жить в Москве, и он заговорил о «вторичном рождении», писал Петру Нерадовскому^[27], художнику и искусствоведу, товарищу по несчастью в «Деле славистов»:

«Итак, двадцать лет мытарства закончились и теперь только бы работать и работы очень много, а вот сил, сил маловато. <…> Теперь стало как-то свободнее и радостнее, как точно с меня намордник и кандалы сняли, конечно, не реальные, а духовные кандалы. Они ведь тяжелее реальных…»^[28]

То, что сделал Сычев в Москве, в оставшиеся годы жизни, тоже вошло в историю — реставрация, с одновременным исследованием, храма Василия Блаженного, Сретенского монастыря, памятников Московского Кремля, Троице-Сергиевой лавры. Лебединая песня! Николай Петрович умер 16 июля 1964 года в годовщину ареста 1933-го. 81-летнему ученому-мученику не было суждено дожить до реабилитации: по делу 1933-го она последовала через два месяца после его смерти, а по последнему делу — лишь в 1992 году.

Как легко и быстро у нас совершается зло и как трудно и долго, главное — поздно — приходят справедливость и истина!

И, как эпилог рассказа о Николае Петровиче Сычеве, не могу не вспомнить случай, о котором поведал его ученик, реставратор Савелий Ямщиков. Речь идет о судьбе фильма Андрея Тарковского «Андрей Рублев», консультантом которого был Ямщиков. Когда сценарий повис на волоске, готовился разгром, его дали на рецензию Николаю Петровичу. И он, несмотря на возраст и тяжелую простуду, за одну ночь прочел несколько сот страниц машинописи, сделал на полях десятки фактологических замечаний и написал положительный отзыв. Возможно, это стало последней каплей, и чиновники дрогнули, дали разрешение на производство фильма. Ямщиков говорил: «Конечно, возрастом и биографией Николай Петрович не совпадал с поколением „шестидесятников“, но уверен: не будь рядом таких, как он, многое бы не удалось и у нас».^[29]

И еще один чистополец, вошедший в историю в тот же период, и тоже репрессированный. Это Гавриил Ильич Мясников, по революционной кличке «Ганька». Родился он в деревне Березовка, в бедной многодетной семье, окончил в Чистополе четыре класса ремесленной школы, а потом, в 1905-м, в 16 лет, «из ровненького, мирного, ничем не возмущаемого городка», как он говорил, подался на Урал, в Пермь, делать революцию.

Чем же этот человек с патологической гордыней, который именовал себя «Я рабочий — мыслитель, писатель», интересен для нас сегодня, почему мы также не должны и его забывать?

Это — «антигерой». Темный фанатик и убийца, который бежал в своем рвении впереди паровоза революции, он не просто убивал, но написал «Философию убийства, или Почему и как я убил Михаила Романова». Рукопись этого произведения уцелела в архивах Лубянки и лишь недавно была опубликована.^[30] Стало быть, перед нами не только занятный персонаж, интересный только с точки зрения социологии и даже медицины, но и писатель. А поскольку был дважды арестован советской властью и, в конце концов, расстрелян, то он тоже относится к категории «репрессированных писателей»…

Ганька Мясников ставит себе в заслугу убийство Михаила Романова, младшего брата Николая II, которому тот, отрекшись от престола, передал царствование. Напомню, что великий князь, в свою очередь, тоже отказался от престола, заявив, что взойдет на него, только если так решит свободно избранное Учредительное собрание, то есть «даровал России свободу», как считал сам Михаил Романов.

Похищение и убийство великого князя Михаила Александровича и его секретаря Н. Н. Жонсона (Джонсона) в ночь с 12 на 13 июня 1918 года стало первым из убийств членов императорского дома Романовых, совершенных большевиками. Организаторами преступления, его непосредственными участниками были два высокопоставленных большевика в Перми, где Михаил Александрович отбывал ссылку, — начальник пермской милиции В. А. Иванченко и член ВЦИК^[31], председатель Мотовилихинского районного комитета РСДРП(б)^[32] Г. И. Мясников, тогда заместитель председателя Пермской губЧК.^[33]

Так вот, решив организовать убийство, Ганька размышляет, с кем бы ему посоветоваться в России на этот счет. И находит высший авторитет, естественно, в писателях:

«А как бы посмотрел Толстой на моем месте?.. Если бы Толстому предстояло убить Михаила и спасти многие тысячи жизней трудовиков, то решился бы он убить?.. Больше правы были те крестьяне, которые считали, что Толстой, этот помещик с дурнинкой, не знает, что делать, вот и блажит. С жиру бесится <…> И ему не нужно было бы долго размышлять и думать над моей задачей. Он бы ее решил в пользу помещика практически, умаслив крестьян елеем словесным. Да, так-то!..

А Достоевский? Этот откровенный защитник православия, самодержавия и народности. Он еще меньше стал бы думать, чем Толстой. <…> Какую силу презрения нужно было иметь в груди Достоевского к трудовому народу, чтобы нарисовать два типа, Ивана Карамазова и Смердякова?

Теперь время смерда. <…> Надо реабилитировать Смердякова от гнусностей Достоевского, показав величие Смердяковых, выступающих на историческую сцену битвы свободы с гнетом…»^[34]

Таким образом, разделавшись с классиками, Ганька приходит к глобальным обобщениям. Пришло время смердяковых! Да, собственно, Ганька из деревни Березовка близ Чистополя — и есть тот самый Смердяков, возо­мнивший себя великим, победивший герой истории, приводящий в исполнение ее приговор. «Выходит все-таки невесело: я — против всех, — заключает Ганька свой „заскок мыслей“, как он это называет, — Толстой и Достоевский тоже против меня. <…> И вот я один. Скучно, брат…»^[35]

Мы называли жертв советской власти. А кто же убийцы? Да вот они — перед глазами — от Ганьки Мясникова до Лазаря Альтмана, «социалистические папуасы», как припечатал их Николай Петрович Лихачев.

И их, к несчастью, теперь не счесть, не вспомнить всех поименно — ни жертв, ни палачей.

Разумеется, объявленная мной тема «Репрессированные ученые и писатели в судьбе Чистополя» не исчерпывается двумя героями и одним антигероем и требует дальнейшего изучения и осмысления. Это только начало разговора. Надеюсь, найдутся исследователи, которые продолжат тему.

Закончу выступление своим стихотворением «Спасо-Андроников монастырь», которое перекликается с темой.

СПАСО-АНДРОНИКОВ МОНАСТЫРЬ

С вечного неба на смертную землю

Годы слетают, как листья.

В музее Андрея Рублева —

Ни одной иконы его кисти.

В монастыре его нет

Ни одного монаха.

И облако дыма висит,

Как смирительная рубаха.

В древнейшем московском храме —

Спасском соборе —

Держали архив ГУЛага

В секретном затворе.

А рядом с укрытием

Этого змея

Затеряна где-то могила

Рублева Андрея…

И какой-то малыш

Спрашивает у мамаши:

— А лица у древних людей

Были такие, как наши?

Приложение

ЧИСТОПОЛЬ. РЕПРЕССИРОВАННЫЕ ПИСАТЕЛИ

В заключение только схематично перечислю имена репрессированных писателей, которые или жили в Чистополе в разное время, в основном в годы войны, или приезжали сюда с фронта, к своим семьям.

1937: Лев Харитонович Мизандронцев, поэт. Приговорен в Омске к десяти годам ИТЛ, жил в Чистополе после освобождения из лагерей.

1943: Виктор Федорович Боков, поэт. Приговорен и отправлен в Сиблаг, затем десять лет провел в ссылке в Калужской области. Жил в Чистополе во время эвакуации.

1945: Сергей Александрович Бондарин, прозаик. Приговорен к восьми годам, находился в заключении в Мариинских лагерях и в Тайшете, затем в ссылке в Красноярском крае. Приезжал в Чистополь.

1944: Семен Григорьевич Гехт, прозаик. Осужден на восемь лет за «антисоветскую агитацию», находился в лагере в Коми АССР, затем жил в ссылке в Калуге. Приезжал в Чистополь.

Здесь я позволю сделать маленькое отступление. В своих показаниях на следствии Гехт сообщил, что работал над романом «Опасность», эпиграф к которому взят из стихов Софии Парнок:

Не бить челом веку своему,

а быть челом века своего, —

быть человеком!

Не могу удержаться, чтобы не привести целиком это малоизвестное стихотворение, поскольку оно, по-моему, — одно из лучших в русской поэзии XX века:

Из последнего одиночества

прощальной мольбой, — не пророчеством

окликаю вас, отроки-други:

одна лишь для поэта заповедь

на востоке и на западе,

на севере и на юге —

не бить

              челом

                              веку своему,

но быть

              челом

                              века своего, —

быть человеком.

                               8 февраля 1927

Однако продолжу список.

1948: Александр Константинович Гладков, драматург, прозаик, поэт. Арестован «за хранение антисоветской литературы» и отправлен в Каргопольлаг, где находился до 1954 года. Жил в Чистополе.

1949: Давид Рафаилович Бергельсон, прозаик. Арестован по делу Еврейского антифашистского комитета и расстрелян в 1952 году. Приезжал в Чистополь.

1949: Лев Моисеевич Кви́тко, поэт. Арестован по делу Еврейского антифашистского комитета и расстрелян в 1952 году. Приезжал в Чистополь.

1949: Самуил Залманович Галкин, поэт, драматург. Арестован по делу Еврейского антифашистского комитета, но вследствие инфаркта попал в тюремную больницу и таким образом избежал расстрела, направлен в лагерь в Абезь, откуда вернулся в 1955 году. Жил в Чистополе.

1949: Исаак Маркович Нусинов, литературный критик, литературовед. Умер в тюрьме во время следствия. Жил в Чистополе.

1949: Дмитрий Михайлович Стонов, прозаик. Осужден на десять лет лагерей, освобожден в 1954 году. Приезжал в Чистополь.

1955: Эмилий Львович Миндлин, прозаик. Арестован и осужден, с 1956 года находился в лагерях. Бывал в Чистополе в 1941 и 1942 годах.

Возможно, список этот не исчерпан… Сколько судеб, сколько личностей, лиц!

1. Доклад готовился к Чтениям, запланированным в Чистополе на осень 2018, но они не состоялись. Летом того же года автор ушел из жизни. В октябре 2021 на «Вторых Пастернаковских чтениях» доклад В. Шенталинского был зачитан директором Чистопольского мемориального музея Бориса Пастернака Л. Г. Демченко. К публикации текст подготовлен Т. С. Шенталинской. Комментарии-сноски также выполнены ею.

2. Письма Н. П. Лихачева к А. В. Орешникову (1917—1922 гг.) // Река времен: Книга истории и культуры. Кн. 2. М., 1995. С. 164.

3. Из письма Н. Н. Пунину. Цит. по: Кызласова И. Л. Николай Петрович Сычев. М., 2006. С. 69.

4. Из письма Н. Ф. Дубровину. Цит. по: Климанов Л. Г. Н. П. Лихачев: «Быть, чем только могу, полезным „первенствующему ученому сословию“» // Трагические судьбы: Репрессированные ученые Академии наук СССР. М., 1995. С. 95.

5. Владимир Николаевич Бенешевич (1874—1938) — историк-византист, правовед, палео­граф, чл.‑ корр. АН СССР. Трижды был арестован, 2-й раз по «Академическому делу», по приговору 3-го дела был расстрелян в январе 1938.

6. Некролог. 5 сентября 1936. Цит. по: Климанов Л. Г. Ученый и коллекционер, «известный всей России, еще более Европе» // Репрессированная наука. Вып. 1. Л., 1991. С. 426.

7. В 1930 на основе Палеографического кабинета, затем музея был организован Институт книги, документа и письма́ АН СССР, а с 1936 этот Институт включен в состав Ленинградского отделения Института истории АН СССР.

8. Письма Н. П. Лихачева к А. В. Орешникову (1917—1922 гг.). С. 171.

9. Молодежное движение в Российской империи, созданное для довоенной подготовки, помощи ближнему, воспитания ответственности и патриотизма (англ. scout — разведчик). После победы большевиков организация была распущена и запрещена. В апреле 1926 ОГПУ провело массовые аресты скаутов.

10. С. Ф. Платонов, Е. В. Тарле, М. К. Любавский по постановлению, вынесенному во внесудебном порядке «тройкой» ОГПУ, были приговорены к различным срокам ссылки. Платонов и Любавский умерли в ссылке.

11. Н. П. Лихачев — М. С. Боровковой-Майковой, 18 августа 1933, из Астрахани // Климанов Л. Г. Н. П. Лихачев: «Быть, чем только могу, полезным „первенствующему ученому сословию“». С. 102.

12. Цит. по: Базарова Т. А., Чиркова А. В. Н. П. Лихачев и Музей палеографии. Сайт СПбИИ РАН. С. 12. Фотокопия письма-открытки — там же.

13. Жена Н. П. Лихачева, Наталья Геннадиевна, дочь профессора Московского университета, историка Г. Ф. Карпова, племянница промышленника-мецената Саввы Морозова. В семье было десять детей.

14. И только… в год 85-летия со дня кончины Лихачева (2021) началось официальное увековечение его памяти. В Санкт-Петербургском институте истории РАН состоялись «Лихачевские чтения» и утверждена академическая премия им. Н. П. Лихачева, имя выдающегося ученого получил сквер на Петрозаводской улице в Петербурге, рядом с домом, специально построенным Н. П. Лихачевым для размещения своих коллекций и где теперь располагается Институт истории РАН. Статья энциклопедического формата «Николай Петрович Лихачев» помещена в разделе «Родом из Чистополя» в книге «Чистополь: история» (Набережные Челны, 2009. С. 154—155).

15. Из письма Н. Н. Пунину // Кызласова И. Л. Николай Петрович Сычев. С. 68.

16. В 1929 в Германии состоялась выставка «Памятники древнерусской живописи. Русские иконы 12—18 века», которая была показана в четырех городах — Берлине, Кёльне, Гамбурге и Мюнхене. Организаторами выставки стали Наркомпрос и, к ужасу музейных сотрудников, торговая контора «Антиквариат». Последняя подключилась к организации, соблазненная идеей создать рыночный спрос на русские иконы на Западе.

17. Пастернак Б. Л. Письмо к Н. К. Чуковскому // Пастернак Б. Л. Полное собрание сочинений. В 11 т. Т. 8. М., 2005. С. 411.

18. Пастернак Б. Л. Письмо к Л. О. Пастернак // Там же. С. 416.

19. Цит. по: Бычков Ю. А. Житие Петра Барановского. М., 1991. С. 80—81, 83.

20. Цит. по: Кызласова И. Л. Из истории исследования византийского древнерусского искусства: Николай Петрович Сычев // Искусство христианского мира. Сборник статей. Вып. VI. М., 2002. С. 362.

21. Цит. по: Кызласова И. Л. Николай Петрович Сычев. С 68—69.

22. Иван Александрович Нестеров (1911—1991) — член Союза художников СССР.

23. Ирина Павловна Стуккей-Рождественская (1906—1979) — учитель истории. Преподавала историю в школах, проводила экскурсии в Царском Селе, Гатчине, Павловске. Была эвакуирована в Чистополь как жена поэта и как учитель истории в организованный Литфондом интернат для детей писателей. Воспоминание дочери поэта В. Луговского Маши о чистопольском облике Н. П. Сычева приводит в своей книге Н. Громова: «Она рассказывала, что в 1942 году к ним в интернат пришел странный человек с котомкой в руках. Вид у него был измученный; его приняли в детдом преподавать историю живописи. Это был Николай Сычев» («Дальний Чистополь на Каме…». М.—Елабуга, 2005. С. 143). В путеводителе по литературному Чистополю по адресу ул. К. Маркса, 8, Краеведческий музей — указано: «В 1943 г. здесь выставлял свои работы искусствовед Н. П. Сычев» (Литературный Чистополь. М., 2015. С. 236).

24. Цит. по: Рождественская Т. В. «И чем я Вас всех отблагодарю…» (Н. П. Сычев и Н. Н. Воронин в письмах 1940-х гг.) // Искусство Древней Руси и его исследователи. Сборник статей. СПб., 2002. С. 257—258.

25. Цит. по: Кызласова И. Л. Николай Петрович Сычев. С. 104—105, 106.

26. Село Кидекша Суздальского района Владимирской области, где стоит церковь Бориса и Глеба — памятник белокаменного зодчества Древней Руси, датируется 1152-м.

27. Петр Иванович Нерадовский (1875—1962) — художник-график, историк древнерусского искусства.

28. Цит. по: Кызласова И. Л. Из истории исследования византийского древнерусского искусства: Николай Петрович Сычев. С. 365.

29. Ямщиков С. Зеркало Тарковского // Завтра. Авторский блог Саввы Ямщикова (https://zavtra.ru/blogs/2002-04-0961).

30. Мясников Г. Философия убийства, или Почему и как я убил Михаила Романова // Минувшее. Исторический альманах. Вып. 18. М.—СПб., 1995.

31. Всероссийский центральный исполнительный комитет — высший, наряду с Всероссийским съездом Советов, законодательный, распорядительный и контролирующий орган государственной власти Российской Советской Республики и РСФСР до 1938.

32. Российская социал-демократическая рабочая партия (большевиков).

33. Губернская чрезвычайная комиссия по борьбе с контрреволюцией и саботажем.

34. Мясников Г. Указ. соч. С. 73—74.

35. Там же.

Публикация Татьяны Шенталинской