ПАМЯТИ ИОСИФА БРОДСКОГО

Кира Самосюк

«Облака застилают холмы»

Иосиф Бродский и китайская поэзия

Зимой 1965 года, в январе, И. Бродский написал стихотворение «Зимним вечером на сеновале». Это был год вынужденного уединения, вынужденного отшельничества в деревне Норинской:

Снег сено запорошил

сквозь щели под потолком.

Я сено разворошил

и встретился с мотыльком.

Мотылек, мотылек,

от смерти себя сберег,

забравшись на сеновал.

Выжил, зазимовал.

Выбрался и глядит,

как «летучая мышь» чадит,

как ярко освещена

бревенчатая стена.

Приблизив его к лицу,

я вижу его пыльцу

отчетливей, чем огонь,

чем собственную ладонь.

Среди вечерней мглы

мы тут совсем одни.

И пальцы мои теплы,

как июльские дни.^[1]

Своей «неслыханной простотой», пользуясь словами Бориса Пастернака, это стихотворение непохоже на всю поэзию И. Бродского, особенности стилистики которой — длинные стихи, сложные рифмы, многословие, нарастающий звук музыки, невероятное напряжение сюжета.

Это можно объяснить влиянием буддийской школы чань (яп. дзен), основной характеристикой поэзии и живописи которой является именно «неслыханная простота». Я бы не настаивала на чаньских реминисценциях стихотворения, если бы не была уверена, что в 1960-е годы буддизм школы чань интересовал И. Бродского.

7 июня 1965 года он писал мне: «Я вот о чем хотел Вас спросить: что у нас есть по-русски о „дзэне“? А если есть что-нибудь, доступное по-английски, то не подкинете ли? Я помню, была книга какого-то англичанина (очень англ<нглийская> фамилия — Томсон, Джонсон etc) „Дзэн Буддизм в английской поэзии“. Узнайте, пожалуйста, есть ли она у нас в Горьковке или в б<иблиотеке>ке Вост<очного> Фак<ультет>а, а там я уж раздобуду. <…> Верный Вам Connoisseur of chaos Josep» (курсивом выделено подчеркивание в письме).

Вероятно, И. Бродский имел в виду работы Алана Воттса.^[2] Гораздо интереснее для него была бы статья Ричарда Бентона^[3] о романтической поэзии Китса, в которой автор усматривает созвучие с философией японской школы буддизма дзен. В пятидесятые-шестидесятые годы XX века это было модное направление в Америке и Европе, а затем и в России, особенно среди битников и творческой интеллигенции. Это было очередное, как мне кажется, «паломничество на Восток» в годы духовного вакуума на Западе.

В России тогда ходила по рукам в машинописи статья знаменитого японского буддолога Судзуки. Возможно, именно ее привез И. Бродскому Гарик Гинзбург-Восков в августе 1965 года. (Гарик уехал из Норинской именно в ту минуту, когда я туда приехала. У Валентины Полухиной ошибка в дате: она датирует мой приезд в Норинскую августом 1964 года.)

Чань — чисто китайское явление философии, культуры и эстетики. Китайское слово «чань», соответствующее санскритскому термину «дхьяна», означает «созерцание, концентрация сознания, медитация». Медитация — это метод достижения просветления, конечной цели адепта чань. Не хочется называть чань религией, это просто стиль жизни, включавший и творчество и отшельничество; это абсолютная свобода, естественность, жизнь на природе или — позже — в монастыре. Но это и нигилизм, абсурдные речи, парадоксы, система обучения, юмор, просто психотехника творческого состояния (я оставляю в стороне эти характеристики, как не имеющие прямого отношения к теме данной статьи).

Как отмечает современный философ Ху Ши, медитация в культуре стран Дальнего Востока и сейчас остается главным занятием монахов.^[4] Метод медитации как путь к просветлению использовал сам Будда Шакьямуни.

Обычно рассказывают две истории появления чань в Китае. Одна — легендарная, традиционная — о том, что в 520 году из Индии прибыл, вернее приплыл на листе банана, к лянскому императору У-ди Бодхидхарма, который представился как 28-й патриарх индийской школы дхьяны. Император и Бодхидхарма не понравились друг другу, и индийский гость отправился на север, где возле современного монастыря Шаолинь (рядом с г. Лояном) провел в медитации девять лет, созерцая стенку успокоения сознания (это один из способов медитации), и стал первым патриархом школы в Китае. Наставник чань наставляет своих учеников в том, что достичь просветления — сатори (принятый в современной лексике японский термин) — можно только «от сердца к сердцу», без письменных текстов, без сложных ритуалов, без строительства храмов. Принципы учения чань отразились в эстетике, особенно во взглядах на суть творчества и природу постижения объекта. Чань-буддизм вырос из учения буддизма о способах постижения истины и из даосизма, особенно из учения, а лучше сказать, художественного текста блестящего даосского мыслителя Чжуан-цзы (вторая половина IV — начало III века до н. э.).^[5] По второй версии, школа чань появилась в Китае в конце VII века благодаря необразованному, как говорят, дровосеку Хуэй-нэну, который изображался яростно рвущим сутры — священные для буддизма тексты.

Творчество поэтов и художников, адептов чань, отличало эксцентричное поведение и юмор. Например, крайне эпатирующее поведение Бада Шаньжэня — Чжу Да, — который объявил себя глухонемым, отказался от слов, от шума и суеты повседневности, поселился в монастыре.

И явно насмешливые стихи одного из величайших танских поэтов, Бо Цзюйи, «Читая Лао-цзы» (Лао-цзы — основатель даосизма. Ему приписывается сочинение огромной книги о дао и дэ — «Дао дэ цзин»):

«Кто говорит — ничего не знает,

       знающий — тот молчит».

Эти слова, известные людям,

       Лао принадлежат.

Но если так, и почтенный Лао

       именно тот, кто знал, —

Как получилось, что он оставил

       книгу в пять тысяч слов?^[6]

Само состояние медитации не является творчеством, но, пережив сатори, адепты чань, художники и поэты испытывают толчок, импульс, потребность совершить какой-то поступок — написать стихи или картину. То есть творчество является результатом просветления, пробуждения.

Каждый, вероятно, испытывал состояние, чувство почти религиозное, когда ранним утром, выйдя на крыльцо дома в лесу, на море или в горах, переживал такую слиянность с чистотой мира, забвение своего я, близкое к просветлению чань. Идеал чань — преодоление всего личного, растворение я в не я (как удачно и совершенно по другому поводу сказала японист и философ Т. Григорьева).

Прежде чем перейти непосредственно к стихотворению И. Бродского, приведу пример его контакта с китайской поэзией. В трактате Го Си (ХI век) предлагается в качестве сюжета пейзажного свитка стихотворение Цзинь Вэйяня (эпоха Сун, 960—1126):

Снег еще не пошел.

Облака застилают холмы.

Осенние голоса кричат, кричат.

То караваны гусей бороздят небосвод.

Это мой подстрочный перевод, но строка «Облака застилают холмы» принадлежит И. Бродскому. (Я перевела дословно: «Облака лежат на земле».) Холмы и облака — образы чрезвычайно близкие И. Бродскому.

Простота и чистота первых двух строк стихотворения «Зимним вечером на сеновале», их ровная интонация заставляют читателя увидеть деревянную избу, потолок, сеновал — они картинны, написанное слово зримо. Еще картиннее следующие строки: «Я сено разворошил / и встретился с мотыльком». Но даже и в кульминации — «Мотылек, мотылек, / от смерти себя сберег» — нет крещендо, а есть удивление, даже умиление, гордость за мотылька, чувства, которые приводят к озарению, почти просветлению.

Лексика очень проста — всего-то «снег», «сено», «мотылек» — это поэтический мир поэта.

Ограничимся «поверхностным сознанием» (терминология Судзуки). Первое четверостишие очень простое. Перед нами незамысловатый мир, реальная повседневность. Из этих простых слов рождается поэтическая картина мира. Во второй строфе соединяются два персонажа: поэт и мотылек, два мира, два существования. Внешний мир суживается до сложенных «лодочкой» ладоней поэта. Сам поэт как будто бы становится мотыльком, который смотрит, «как „летучая мышь“ чадит». И дальше — «Приблизив его к лицу» — рассматривание пыльцы, близкое, почти как в чаньской живописи северной школы, с предельно точным и тонким рисунком бабочки.

Встреча с мотыльком в заснеженном пространстве — это миг озарения, просветления, почти что счастья. Следующие строки, как кажется, совсем не чаньские — «от смерти себя сберег» — особенно «И пальцы мои теплы». В них восхищение, сочувствие и нежность.

Особенный художественный язык произведения непохож на стиль Бродского; эмоциональное содержание этого маленького стихотворения сближает его с поэзией чань и позволяет прочитать его с точки зрения чань.

К пониманию особенной глубины этих строк нас возвращает великий японский поэт Басё:

О, проснись, проснись!

Стань товарищем моим,

Спящий мотылек!^[7]

Приведу пример из другого произведения И. Бродского, странным образом совпадающего с ви́дением мира китайцами. Вот первые строчки из стихотворения «Полевая эклога»: «Стрекоза задевает волну / и тотчас устремляется кверху»^[8] — это запечатленное мгновение: коснувшись воды, стрекоза оставила отражение на поверхности воды. И — параллельно — стрекоза невероятного изящества и простоты написана на альбомном листе знаменитым художником XX века Ци Байши.

Вот как сам И. Бродский относился к психологии творчества или, точнее сказать, к передаче духа самого произведения: «Ибо искусство, поэзия в особенности, тем и отличается от всякой иной формы психической деятельности, что в нем все — форма, содержание и самый дух произведения — подбираются на слух».^[9]

Среди родственных, близких и по духу и по форме произведений европейских и американских поэтов и прозаиков есть такие, авторам которых был известен чань. Но есть родство, вовсе не зависящее от влияний, когда поэт о дальневосточной культуре не знал ничего. Среди английских романтиков в качестве примера особенного буддийского отношения к образам обычно приводят «Оду к соловью» Китса, но я выбрала простое стихотворение «Кузнечик и сверчок» — те же герои, которые встречаются в китайской поэзии. Они того же рода, что мотылек.

Поэзия земли не знает смерти.

Пришла зима. В полях метет метель.

Но вы покою мертвому не верьте.

Трещит сверчок, забившись где-то в щель.

                                    Перевод С. Маршака

Образ мотылька появится в творчестве И. Бродского еще раз. Через десять лет он напишет стихотворение «Бабочка».

1. Сочинения Иосифа Бродского. В 4 т. Т. 1. СПб., 1992. С. 440.

2. Watts A. W. The Way of Zen. 1957 // Idem.The Spirit of Zen. N.Y., 1960.

3. Benton R. P. Keats and Zen // Philosophy East and West. 1966. Vol. 16 (1/2). P. 33—47.

4. Ху Ши. Развитие дзэн буддизма в Китае // Антология дзэн. СПб., 2004. С. 17.

5. Малявин В. В. Чжуан-цзы. М., 1985.

6. Китайская классическая поэзия в переводах Л. Эйдлина. М., 1975. С. 232.

7. Мацуо Б. Лирика. М., 1964. С. 47.

8. Сочинения Иосифа Бродского. Т. 1. С. 292.

9. Сочинения Иосифа Бродского. В 4 т. Т. 4. СПб., 1995. С. 87.