К 140-летию ВЛАДИСЛАВА ХОДАСЕВИЧА

Михаил Ефимов

Школа грамотности

1

Ходасевич ныне — вероятно, любимейший русский поэт «серебряного века».

К Блоку со своей любовью не подступишься (сразу стыдно). К Вячеславу Иванову — тоже (сидит в таких эмпиреях, что нас оттуда не видать). Большая четверка (Мандельштам — Цветаева — Пастернак — Ахматова) — уже не столько поэзия, сколько рассказы про нее (хоть филология, хоть мемуаристика).

А вот Ходасевич — отзывается.

Покажите человека, который хотя бы раз в жизни не прочитал начало «Перед зеркалом» с чувством: «Это же — про меня…»

Нет такого человека. Искали, не нашли.

«Разве мама любила такого…»

Там дальше что-то про парижские чердаки и проч., но это не мешает. Это не Ходасевич перед зеркалом, это — мы перед ним. И мы на него не пеняем. Делаем строгое и мучительное выражение лица — и любуемся собой. Смахивая слезу.

2

В Ходасевиче то хорошо, что он — умный (сразу видно) — и для умных (то есть, понятно, для нас).

Умный. Худенький. В очках. Болеет. И — сильный духом (вот! слово найдено). Он мужественно преодолевает обступающие его несчастия. Они обступают, а он их преодолевает. Не кричит, не хрипит. Дело делает. Стихи пишет. Чеканные (так, что ли?). Бесслезные. Вот так дистиллируется ужас жизни в бессмертные строки. Привил-таки классическую розу.

И стихов, кстати, не так уж и много. Что тоже правильно, умно.

3

Ходасевич был, понятное дело, порождением всего того, что называется русским символизмом. Травма рождения. И с этой травмой он потом всю жизнь и расправлялся.

Уже при смерти, в полубреду, ему по-прежнему виделся Андрей Белый.

И сколько он этот символизм — в части жизнестроения/жизнеразрушения — ни разоблачал, так при нем и остался.

4

Кстати уж и про жизне-описание.

Ходасевича мы полюбили не только за стихи. Но и за «Курсив мой» Берберовой. Может быть (может быть), за «Курсив...» даже больше. И не потому, что там Ходасевич как живой (в «Курсиве...» он как раз еле живой), а потому, что Берберова обладала способностью чужое сложное объяснять с ловкостью необыкновенной. Было сложно и непонятно — стало понятно и даже, в общем, не слишком и сложно (хотя и «интересно»).

Потому биография Ходасевича, написанная В. Шубинским, «Курсиву...» не конкурент. Тут не просто другой жанр, а — другое.

Из зала, как все знают, «мне кричат: „Давай подробности!“». У Шубинского их — полные горсти, но что из них получается склеить, изваять — непонятно.

Ходасевич большой поэт? Большой. Никто не спорит? В общем, нет. (А кто хочет спорить, тот сам неинтересный.)

А что там с «жизнью», которая рядом с «творчеством»?

5

Это, знаете ли, вопрос. Больной вопрос, чего уж там.

Как, знаете ли, хочется, чтобы «жизнью» (и жизнью поэта в том числе) занимались «жизневеды», а творчеством занимались «творчествоведы», и им же, творчеством, питались, его вкушали («-веды/-еды»), и цитировали наизусть, прикрыв глаза, и всё такое.

Не получается.

«Жизнь берет свое».

А тут уже из-за кулис смотрит Иван Алексеевич Бунин, в халате, и говорит о Ходасевиче: «Написал несколько очень аккуратных стихотворений — даже умных, не спорю. Но со своим маленьким чемоданчиком прошествовал по жизни с таким видом, точно у него горы багажа. И это на многих действовало».

Можно уравновесить и бывшим «юным парижанином» Юрием Терапиано: «Да, он был злой и мстительный (до потери чувства справедливости) человек, но в нем было много и другого».

Так предъявите многое. И другое.

6

И мы знаем это другое.

Это — Пушкин Ходасевича.

Ходасевич был, казалось, предназначен для того, чтобы создать ту единственную главную книгу о Пушкине, которой как не было до него, так нет и после.

И, как известно, не создал.

«Поэтическое хозяйство Пушкина» незаменимо в хозяйстве, но, понятно, это не то.

Те три начальные главы из книги «Пушкин», которые Ходасевич написал и напечатал в 1932—1933 годах, в достаточной мере говорят не о том, чего Ходасевич лишил себя, а о том, чего лишились мы.

Хотя, уже бросив писать «Жизнь Пушкина», Ходасевич все-таки написал ее последнюю главу, сделав вид, что это «газетная статья». — Это «Жена Пушкина», напечатанная в «Возрождении» в декабре 1938-го. За полгода до смерти.

Для тех, кого интересует не только «жизнь Пушкина», но и «жизнь Ходасевича», это, вероятно, из самого важного.

7

Свое собственное жизнеописание тоже не задалось. «Младенчество» написано в 1933 году. Кажется, тут прямая увязка с только что брошенной «Жизнью Пушкина».

Жизнь целиком оказалась «Державиным» (1929—1931). И трудно избавиться от ощущения, что «Державин» съел все те силы, которые могли бы пойти на возможную книгу о Пушкине или «о времени и о себе».

Стоил ли Державин — и ходасевичевский «Державин» — такой жертвы?

Плохой вопрос. Пусть будет и плохой ответ. — Да. Стоил.

8

Ну а Святополк-Мирский отозвался на «Державина» так: «…какая утонченная извращенность, граничащая с садизмом, нужна была, чтобы самому мертвому и „трупному“ из всех когда-нибудь живших писателей выбрать своей жертвой насквозь живого и здорового Державина».

Вишняку Ходасевич тогда же написал, что «почти польщен: хоть и самым мертвым и трупным, но все же „из всех когда-нибудь живших“ писателей быть занятно».

Они — Мирский и Ходасевич — были, кстати, связаны какой-то мучившей их обоих пуповиной.

У них у каждого есть даже антология русской поэзии, которая называется одинаково: «Русская лирика».

И самая известная уничижительная характеристика Ходасевича, данная Мирским в 1926 году — «Маленький Баратынский из Подполья, любимый поэт всех тех, кто не любит поэзию», — кажется (случайным?) парафразом статьи Ходасевича об Ахматовой (1918), предреволюционной приятельнице Мирского: «…потому-то и случается встретить томик ее стихов там, где книг вообще не держат. <…> Говорю это потому, что люблю Ахматову, а поклонников ее не люблю».

«Маленького Баратынского» Ходасевич Мирскому не простил (и очень не простил, и, пожалуй, чересчур не простил), однако же последнее слово Ходасевича о своем обидчике будет хоть и с оговорками, но — сочувственным. — О той «Жизни Пушкина», которую Мирский начал писать и печатать в «Звезде» в 1937-м — и не успел закончить.

Две «Жизни Пушкина», Ходасевича и Мирского, так и остались оборванными в начале.

(Хотя в одном Мирский оказался удачливее Ходасевича: книгу о Пушкине он написал, за десять лет до того. В 1926 году, по-английски. Ходасевич, судя по всему, ее даже в руках не держал. А если б держал? Неужто вместо «Державина» сел бы за своего «Пушкина»?)

9

Досказать о странных скрещеньях-сближеньях. —

Мирский, 1927 год: «…эмигрантская молодежь импотентна».

Ходасевич, 1928 год: «Я возился с „молодежью“. Но вижу, что эмигркульт не лучше пролеткульта».

Оба писали это в частных письмах, а между собой, кажется, не общались.

Но, кстати, четыре года спустя, в 1932-м, Ходасевич напишет: «Нам нужней и доступней — школы грамотности, „эмигркульты“ — подобие пролеткультов».

А в июне 1937 года в письме к Берберовой Ходасевич будет рассуждать, не пора ли ему начать думать об отъезде в СССР. А ведь за десять лет до того Ходасевич с намеренным грохотом напечатал: «Когда кн. Святополк-Мирский <…> уверяет, что в Советской России настала „весна“, — он заманивает в застенок».

В июне же 1937-го Мирского и арестовали.

А умерли они в июне 1939-го, с разницей в неделю. Мирский, на Колыме, — 6 июня, в день рождения Пушкина.

Тут переходим к разочарованным музам.

10

Они, «и ныне, гордые»,

                              …составить

Два правила велели впредь:

Раз: победителей не славить.

Два: побежденных не жалеть.

Ходасевич, «за огненной рекой», может быть утешен. — Его никто не славит (уже только изучают) и никто не жалеет. Идола двуликого ему не поставили, собрание сочинений — то, восьмитомное — не закончат. Будут, вероятно, перечитывать «Некрополь», вспоминать стихи про Бараночника или кота Мурра (кому что — кому мышки, кому кошки) и повторять как заклинание —

Во мне конец, во мне начало.

Мной совершенное так мало!

Но все ж я прочное звено:

Мне это счастие дано.

Много дано, много спрошено.

Вот она, школа грамотности имени Ходасевича.