ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Дмитрий Григорьев

Оружейное детство

Рассказ

В детстве все летние месяцы я проводил на даче. Родители в конце шестидесятых получили традиционные шесть соток в садоводстве, в трех километрах от станции Михайловская, следующей за Мгой. Отец рассказывал, что название поселка Мга расшифровывается как аббревиатура имени Марья Григорьевна Апраксина, у которой в этих местах некогда было имение. Я этому искренне поверил. Потом я услышал другую, «народную» расшифровку: «маленький город алкоголиков». А через много лет выяснил, что Апраксины здесь ни при чем, название поселка происходит от одноименной реки и происхождение слова «Мга» — финно-угорское, изначально — Muja.

Одному моему другу, поэту, очень важна подобная достоверность. Он иногда звонит мне и спрашивает о самых разных вещах. Например: «Ставят ли пу`гала в полях или только в огородах?» Или: «Водится ли в наших краях птица ржаной королек?» В черновиках стихотворений этого поэта пу`гало стоит в поле и летают ржаные корольки. Если они в природе не летают — он переделывает стихотворение или выбрасывает. Я же думаю, что раз поэт увидел внутренним взором пу`гала в полях и ржаных корольков, то это имеет право на реальность. И для меня графиня Апраксина на самом деле жила в поселке Мга.

На месте нашего садоводства, от которого до Синявинских высот всего несколько километров, во время Великой Отечественной войны происходили ожесточенные бои, и земля насквозь пропитана их следами. Я с этим столкнулся сразу, как мы начали осваивать участок, мне было около семи лет. Когда мы копали землю, лопаты каждый раз натыкались то на осколки, то на патроны, то на полусгнившую противогазную маску. Из опасных вещей больше всего в земле было неразорвавшихся минометных снарядов, которые все называли минами-летучками.

Садоводы, обнаружив мину, гранату или неразорвавшийся снаряд, втыкали рядом красный флажок. На многих участках торчали флажки, создавая почти праздничное настроение. Мой отец поступил проще: найденные на участке мины он аккуратно положил в тачку и отвез на обочину, где уже лежали подобные предметы и красовался флажок. Почти как бабка из истории, которую я то ли читал, то ли слышал. Вот она в моем пересказе.

Одна бабка полезла в подпол расчистить место, чтобы картошку на зиму схоронить, копнула, глядь, железяка какая-то из земли торчит. Позвала соседку, та посмотрела и говорит: «Это у тебя бомба неразорвавшаяся в подвале, видать, в войну упала, пока ты в эвакуации была. Пол рабочие поправили, крышу залатали, а бомбу-то и не заметили». Ну, бабка вызвала саперов, те поковырялись, говорят: «Нет никакой возможности ее извлечь, так что всё, бабка, собирай вещички и давай дуй к родственникам. Взрывать будем». Ну, бабка пригорюнилась: «Как же так, столько лет живу, да и дом еще пока такой ладный, хороший». Нечего делать, вещички собрала. А дом оцепили, оставили солдат охранять. Утром приезжают саперы. Солдаты, что охраняли, спят на крыльце в хлам пьяные. Спускаются вниз — бомбы нет. Оказывается, вечерком бабка их самогоном напоила, а сама бомбу выкопала, положила на тележку и в лес отвезла. Старикам покидать свой дом смерти подобно. Это все равно что старое дерево пересаживать.

Осваивая участки, выкапывали и оружие. Сейчас за хранение таких трофеев, пусть полусгнивших и неисправных, а они редко бывают другими, грозит реальный срок по 222-й статье УК РФ. Видел недавно видеоролик, где следопыт-копатель, обнаружив ржавый пулемет, несколько раз повторил в камеру: «Мы его не забираем, оставляем здесь. Советую любому, кто такое найдет, закопать его обратно или просто оставить в лесу». Но это — в камеру, а что на самом деле — никто не знает.

В те времена оружие в лесах и полях еще не до конца съела ржавчина, кое-что сохранилось без серьезных повреждений. И, обнаружив на участке винтовку, пистолет или пулемет, кто-то оставлял это добро себе, а кто-то легко находил способ избавиться от него, да еще и с выгодой. Помню, когда мы строили дом и я помогал отцу прибивать обрешетку на крыше, увидел на дороге мужика с тачкой, в которой лежал пулемет. Дядька был изрядно пьян и громко оповещал все садоводство, что готов отдать пулемет за бутылку водки. Я тут же начал теребить отца, но тот лишь отмахнулся: «Мал еще для пулемета…»

А несколькими годами позже, кода я стал наполнять потайные места в доме найденными в лесу трофеями, отец проводил, как он сам выражался, «разоружение»: втайне от меня вывозил весь арсенал на тачке и сбрасывал в пожарный водоем. Но он не знал, что все тайное рано или поздно становится явным — мы с друзьями довольно быстро отыскивали «утопленников».

Я очень рано научился ездить на велосипеде. С трехколесного на двухколесного «Мишку» пересел еще года в три. Это рассказывали родители, я плохо помню раннее детство, но помню, что в шесть лет уже гонял по Белоострову, где мой дедушка снимал дачу, на «Школьнике», а потом на подростковом «Орленке», уже в Михайловском. Папа купил двигатель Д-4, и мы его на этот «Орленок» поставили. Так на зависть всей дачной компании детей у меня появился первый мопед. Затем мотоцикл «Минск-1», с которым больше возился, чем ездил, его почему-то называли «Макакой», затем «Чезет», затем — мне уже тогда было лет шестнадцать — «Восход», на котором однажды мой старший товарищ Витька Палка поехал в Мгу за портвейном и влетел под колеса КамАЗа. Мотоцикл был убит, а сам Витька отделался ссадинами и легким испугом. Назад его привез водитель этого КамАЗа: на лбу моего товарища был налеплен пластырь, в руках — открытая бутылка портвейна. «Стресс снимал», — пояснил он. Когда машина подняла кузов, из которого вместо песка выпало на землю то, что когда-то было мотоцик­лом, я не испытал ни злости по отношению к Витьке, угробившему моего железного коня, ни особой печали. Просто тупо стоял и смотрел. Думаю, это было, как сказали бы нынешние психотерапевты, закрытием мотоциклетного гештальта. Мой отец, сторонник «безотходного производства», выправил колеса мотоцикла, использовал их для садовой тачки. Кстати, «Орленок» с двигателем Д-4 пережил и «Макаку», и «Чезет», и «Восход».

В современную литературу понятие безотходного производства ввел мой друг, писатель Сергей Носов: «Не выбрасывай рукописи, все написанное когда-нибудь пригодится». Вот и сейчас эти истории вырезаны и переработаны из черновика романа о пистолете «Вальтер», недописанного двадцать лет тому назад.

Сев на велосипеды, мы, восьми-десятилетние пацаны, ездили к железной дороге, где между станциями Мга и Михайловская, неподалеку от моста через речку Мойку, в земле были просто залежи артиллерийского пороха. Он был трех типов — «макароны», «семидырки» и «квадратики» (чем-то похожие на охотничий порох, но крупнее). «Макароны» действительно по внешнему виду напоминали макароны, только пластиковые. Если «макаронину», а еще лучше пучок «макарон» плотно завернуть в фольгу, оставить с одной стороны отверстие и поджечь, то изготовленная таким образом серебристая ракета начинает с шипением и дымом носиться по воздуху.

Винтовочные и пулеметные патроны находили повсюду, в том числе и на участках. Найденные патроны мы бросали в костер, а потом отходили в сторону и ждали, когда они начнут стрелять, разбрасывая угли. Патроны были с разными пулями, так, наши трассирующие были отмечены зеленой крас­кой, а красной — зажигательные… А немецкие трассирующие пули имели черный нос. У немцев патроны маркировались и со стороны капсюля — чаще всего зеленой краской; как я выяснил потом, это стандартный патрон с тяжелой свинцовой пулей в стальной оболочке. А патрон с красной маркировкой у капсюля был с зажигательной пулей. На самом деле специальных пуль для патрона «Маузер» 7,92 × 57, распространенного на местах боев, множество, и у каждого своя маркировка. Но тогда в подробности мы не вникали. Да и краска не везде сохранилась.

А став чуть постарше, мы устраивали «костры» на завалах в расчищенных полях, куда клали неразорвавшиеся мины и снаряды, но об этом дальше.

Что же касается артиллерийского пороха в виде квадратиков, то однажды осенью с его помощью, когда мы с отцом ходили за грибами, нам удалось отпугнуть любопытных лосей. Грибы мы собирали в лесах и полуболотах за второй высоковольткой. Она отличалась от первой т-образными бетонными опорами и была менее мощной. У первой, ближайшей к садоводству опоры были в форме буквы «п», каждая из них — конструкция из железных балок. В проводах пело электричество — тонкий щебечущий звук, похожий на стрекотание кузнечиков. А на столбах — таблички с черепом и костями: «Не влезай, убьет!» Первая высоковольтка шла перпендикулярно бетонке, соединяющей Мгу и Кировск, через поля, которые тогда только начинали осваивать и где еще лежали тонны железа — разорванные самоходные орудия, танки без башен и отдельно башни, отброшенные во время взрыва боезапаса на несколько метров, — через Черную речку с торфяной водой, мимо бывшей деревни Гайтолово, от которой во время войны не осталось даже фундаментов — столь ожесточенные бои были в ее окрестностях.

Вторая высоковольтка, уже за Гайтолово, была проложена под углом к первой. За второй, на берегу Черной речки, находились бывшая деревня Гонтовая Липка (от нее, как и от Гайтолово, ничего не осталось) и старинный Архангельский тракт. Когда мы с друзьями обнаружили в лесах дорогу, где местами сохранилось булыжное мощение, я думал, что немцы ее подготовили специально для «тигров» (тяжелых танков Panzerkampfwagen VI Ausf.H-E). Но оказывается, она появилась еще в первой половине XVIII века. И мостовую на Архангельском тракте выложили не солдаты вермахта, а жители Санкт-Петербургской губернии.

Так вот, однажды осенью мы с отцом пошли за грибами как раз туда, за вторую высоковольтку. Незадолго до этого похода отец рассказывал мне разные страшилки про лесную жизнь.

— Лось, — говорил он, — пострашнее медведя будет. Когда наступает гон, то есть пора любви, самец становится агрессивным и во всякой твари видит соперника. Забодает и растопчет за милую душу. А знаешь ли ты, что существуют целые лосиные фермы? Ведь лоси легко приручаются, дают молоко, и на них можно ездить как на конях. А в войну вывели целую породу специальных боевых лосей. В рогах у животного закрепляли переделанный ППШ, и всадник мог стрелять из него на ходу…

Самое поразительное, что троица лосей нас совершенно не боялась. Они не убегали, а словно сопровождали нас, держась неподалеку, и я, вспомнив папины рассказы, тихо произнес:

— Может, они ручные?

— Да нет, просто любопытные очень, — ответил отец. — Они должны бояться людей. Мало ли кто с ружьем по лесу ходит.

Случай напугать лосей представился быстро. На краю рощи, в старом окопе, мы наткнулись на целую кучу гаубичных гильз, доверху набитых порохом. Порох был в толстых матерчатых мешочках, похожих на блины. Мы поставили три гильзы рядышком, добавили в них еще мешочков из других гильз, отец приказал мне отойти и поднес спичку. Вырос настоящий огненный столб метра в три высотой — с гулом, шипением и снопами искр.

Лоси какое-то время наблюдали за этим фейерверком, а потом с видом полного достоинства, словно говоря: «Мы всё поняли, люди — существа опасные», неторопливо развернулись и ушли по болотистому редколесью.

Жена часто называет меня вруном. Это не так. Я хорошо понимаю барона Мюнхаузена, любимого героя моего детства. Может, страсть к небылицам, парадоксам и розыгрышам перешла ко мне от отца — но, скажите, красивая же история про боевых лосей! А если красивая, то это не вранье, а художественная правда. К тому же отцовские рассказы часто и оказывались правдой. О «тиграх» в наших местах впервые мне рассказал отец. Дескать, Гитлеру не терпелось испытать новое оружие в полевых условиях, и первая опытная партия из шести «тигров» была отправлена в Мгу. Затем танки цепочкой двинулись в сторону Синявина. Но наши артиллеристы подбили головной и последний танки в колонне, а другие, попытавшись уйти, увязли в мягком теле синявинских почв. Этот рассказ был намного менее фантастичен, чем история о боевых лосях или об этимологии названия Мга.

Я стал изучать материалы и понял, что «тигры» увязли в торфянике коллективной памяти столь же глубоко, как и в реальных болотах. Исторические документы и воспоминания изобилуют разночтениями.

Действительно, Гитлер очень хотел испытать «тигры». И именно в этих местах четыре, а по более поздней версии, три первых «Панцеркамфвагена VI» приняли боевое крещение. Надо сказать, неудачно. 29 августа 1942 года их привезли на станцию Мга в составе специально созданного 502-го тяжелого танкового батальона Shwere Panzerabteilung, чьим символом был слон — отсюда у «тигров» появился рисунок на башне, и это был вовсе не тигр, а слон. И тут же прибывшие «тигры» отправились в бой, поддерживать атаку пехоты. Но вернуться в Мгу своим ходом не смогли, ибо не справились с болотами: один увяз, у другого сломался двигатель, у третьего — коробка передач. Их с трудом дотащили при помощи восемнадцатитонных тягачей FAMO, причем, чтобы сдвинуть один танк, требовалось как минимум три тягача. К середине сентября танки починили, и, несмотря на рапорт командира батальона майора Меркера о том, что в болотах «тигры» использовать бессмысленно, 21 (или 22) сентября они вместе с несколькими средними танками Pz.Kpfw.III, или Т-3, снова отправились в бой, в район поселка Тортолово.

Существует как минимум несколько версий этого неудачного для «тигров» боя. Одна из них, рассказанная женой артиллериста 1225-го гаубичного полка Дацкевича, полностью соответствует той, что поведал мне отец. Возможно, подбитые Дацкевичем танки были вовсе не «тиграми», а Т-3. Или один из них все же был «тигром».

Согласно наиболее правдоподобной версии, подтвержденной документами и находками следопытов, а они в 2014 году нашли обломки взорванного «тигра» в районе Апраксина, вражеские танки были обстреляны нашими «тридцатьчетверками», стоящими в капонирах, и при маневрах снова увязли. Двум удалось уйти, а вот третий остался на поле боя. Его-то немцы и взорвали.

Позднее, уже в ходе успешно завершившейся операции «Искра», произошел примечательный случай с захватом «тигра» с бортовым номером 100. Зимой на стыке 1942 и 1943 годов 502-й батальон вермахта получил пополнение в виде нескольких новых «тигров», однако они, как и раньше, больше месили грязь и хлябь, чем воевали. И результат пребывания этих машин на фронте снова оказался плачевным: два танка безнадежно застряли в грязи, два других вышли из строя и были подорваны собственными экипажами, еще два удалось поразить советским артиллеристам. А вот один экземпляр под номером 100 достался нам в идеальном состоянии. Впоследствии этот танк демонстрировался публике на выставке трофейной техники, развернутой в московском парке Горького.

Что касается обстоятельств его пленения, то описываются они по-разному. Например, маршал Мерецков в своих мемуарах утверждал, что экипаж покинул машину, после того как наши пехотинцы из противотанковых ружей вывели из строя смотровые приборы. В изложении маршала Жукова приоритет отдается артиллеристам, которые якобы и подбили тяжелый танк. Существует и третья, почти анекдотическая версия, которую можно встретить в литературе: артиллеристы попали снарядом в соседний танк, у того от детонации боекомплекта снесло башню, и немецкий экипаж в «сотке», пораженный этим зрелищем, в панике бежал, бросив абсолютно исправную боевую машину.

Однако я склонен верить воспоминаниям непосредственных участников тех событий, а именно лейтенанту Шарикову, командовавшему взводом инженерной разведки 18-й стрелковой дивизии, и старшему лейтенанту Воробьеву, который был помощником по технике командира роты из 98-й танковой бригады.

Согласно их словам, никакого боя вокруг этого танка не было. Все вышло гораздо прозаичнее. 19 января танк ехал себе тихо по дороге в сумерках в районе Рабочего поселка № 5 и на повороте сполз в кювет, где и застрял. А вскоре по этой дороге пошли уже наши бойцы. Сначала они не обратили на танк особого внимания — машин кругом хватало, да и в сумерках его вполне можно было принять за советский. Все изменилось, когда наружу выбрался немецкий экипаж. Увидев наших солдат, немцы, не раздумывая, бросились наутек. Красноармейцы открыли огонь вдогонку, но танкистам удалось ускользнуть в торфяники. Дальнейшая их судьба осталась неизвестной.

Лейтенант Шариков первым делом осмотрел трофей, подивился на необычное вооружение и тут же сообщил начальству. Вскоре подошедший помпотех Воробьев заметил, что немцы при бегстве перерезали проводку, чтобы машину нельзя было завести. Он вызвался починить и самостоятельно отогнать «тигра». Однако командование приказало лишь организовать охрану и никого к танку не подпускать. Вскоре из бригады прислали специалиста, которому и поручили завести трофей и отбуксировать его в расположение наших войск.

Правда, поначалу все называли найденный танк не «тигром», а «слоном» — по рисунку слона с поднятым хоботом на башне. На следующую ночь танк удалось завести, и он своим ходом доехал до станции Поляны, откуда был отправлен в тыл.

Незадолго до этого поймали другого «тигра». Речь идет о машине, которая застряла в болоте со сломанным двигателем после неудачной погони за нашим легким танком.

Дело было так. Немецкое командование отправило в район Рабочего поселка № 5 боевую группу в составе одного «тигра» и двух Т-3 — это была разведка боем. С нашей стороны в тот же район выдвинулись разведчики-лыжники, поддержанные легким танком Т-60, которым командовал лейтенант Дмитрий Осатюк. Когда советский экипаж заметил три вражеские машины, превосходившие их по всем параметрам, Осатюк не растерялся. Он отдал своему механику-водителю Ивану Макаренкову короткий и емкий приказ: «Ваня, танцуй!» И Макаренков действительно пустился в «пляс»: он виртуозно маневрировал на своем крошечном Т-60, уворачиваясь от снарядов и уводя за собой немецкую танковую группу. Целью этого отчаянного маневра было заманить противника прямо под прицелы нашей противотанковой батареи.

План сработал блестяще: два средних Т-3 были подбиты артиллеристами. А вот тяжелый «тигр», хоть и сумел уклониться от прямых попаданий, до своих не добрался. Во время погони у него не выдержал двигатель, и, потеряв ход, танк окончательно застрял в болоте. Немцы попытались отремонтировать его прямо на месте или вытащить, но время работало против них. Наши войска стремительно наступали, и эвакуировать машину и даже взорвать ее враг просто не успел. Так еще один «тигр» стал трофеем Красной армии.

Неподалеку от Архангельского тракта, рядом с деревней Гонтовая Липка находилось место под названием роща «Круглая» — здесь во время попыток прорыва блокады шли самые кровопролитные бои. Немцы называли это место «носом Венглера», по имени своего командира, подполковника Максимилиана Венглера. Роща «Круглая», по мнению немецкого командования, была ключом к Синявинским высотам, «зеленым адом», по словам немецких солдат, а для наших — просто гигантской мясорубкой. Приказы наших военачальников взять высоту любой ценой обернулись тысячами смертей. Наши солдаты наступали по открытой местности — места, где раньше росли деревья, были начисто выкошены артиллерией, а немецких солдат защищали бревенчато-земляные валы.

Здесь мы с друзьями и копали. Нашими инструментами были лопата и щуп — острый штырь с рукояткой, длиной сантиметров сорок. Никакого другого оборудования для поисков у нас не было. Втыкаешь щуп в землю, и он упирается либо в железо, либо в дерево, либо в останки воина. Причем погибшие в 1943 году зачастую лежали на тех, кто шел в атаку на немецкие укрепления в 1941 и 1942 годах. Эти укрепления лишь угадываются в ландшафте — бывшие валы и линии окопов были сглажены работой нашей артиллерии, например во время операции «Искра» этот кусочек земли обстреливали более трех с половиной сотен орудий и минометов. Остальное доделало время.

Но не все лето я мог посвятить копательству. В середине каникул были недели две, которые я проводил в доме в борьбе с сенной лихорадкой — аллергией на цветение тимофеевки и еще каких-то летних трав. Лихорадки как таковой не было, но сильно зудели нос и глаза; если днем я мог еще себя сдерживать, то ночью, во сне, я расчесывал глаза до такой степени, что утром их невозможно было открыть — веки склеивал гной.

Как-то я попросил бабушку привязать мне перед сном руки, но ведь кроме чесотки глаз меня мучил насморк. Мне было просто необходимо высморкаться, но как это сделать с привязанными руками? Глупо умереть, захлебнувшись собственными соплями. Закончились эксперименты плотной повязкой на глаза, которая в середине ночи сползала, но до этого хоть как-то помогала.

Препараты против аллергии имели странные названия: супрастин и пипольфен. Так звали двух героев фантазий моего раннего детства, двух друзей, но, в отличие от Розенкранца и Гильденстерна, эти были откровенными злодеями: Супрастин — толстый, тупой и злой, с маленькими глазками, носом картошкой, в турецкой феске на голове, в широких шароварах и с кривой саблей на боку, и Пипольфен — маленький, в треуголке и с кремнёвым пистолетом за поясом, готовый на любые изощренные, хитроумные провокации. Но в итоге и тот и другой действовали грубо и однозначно — от них хотелось спать, и я весь день ходил вялый, мысли в голове с трудом проворачивались, да и язык не шевелился. Но в какой-то мере они избавляли от чихов и от глазной чесотки. Потом, уже во времена моей юности, появились более щадящие и менее «сонные» препараты, да и я нашел способ избежать, точнее, сбежать от недуга: в период цветения уезжал туда, где тимофеевка уже отцвела, то есть на юг, в Крым или на Кавказ.

Правда, однажды аллергия меня спасла от исправительного лагеря. То­гда мне было лет тринадцать. В состоянии красноглазого зомби я пришел к водоему, где сидели мои друзья. Большинство из них были старше меня на два-три года, в таком возрасте это большая разница.

Как только я увидел Пашку Батона и Витьку Палку — последнего так прозвали за высокий рост, — сразу начал чихать, притом безостановочно. Это почему-то привело друзей в неописуемый восторг. Когда я отчихался и был почти без сил, они были без сил от хохота. Тем временем подошли Серега Сено и Колян. У Коляна прозвища не было.

— Сегодня идем мгинских мочить, — сказал, обращаясь к ним, Серега.

— Достали уже, — вторил ему Пашка, — надо бы разобраться.

Витька кивнул. Меня словно не замечали.

— Я тоже с вами, — добавил я.

— Ты? — удивился Палка. — Сиди дома, профессор.

Я не любил и не хотел драться, но не предложить свою помощь в этом ратном деле не мог. Это было бы подло. Друзья решили всё за меня.

— Не пойдешь!

— А чего? Я с вами.

— Куда тебе, — сказал Серега, — соплями будешь их перешибать, что ли?

— Маленький еще, — добавил Пашка, — сиди дома, лечись.

Настаивать я не стал и быстро смирился со своей участью. На следующий день пришел Серега. Из его сбивчивого рассказа я понял, что в драке, где участвовало несколько десятков человек, была поножовщина, одного мгинского пацана сильно порезали, а приехавший милицейский уазик столкнули в канаву. Теперь милиция ищет тех, кто участвовал.

Парень, к счастью, выжил. Но после этих событий старших таскали по судам, а Пашка и Витька загремели в лагерь для трудных подростков. Кажется, его называли «Прометей» — символично назвать такое заведение именем великого вора. «Прометей», возможно, принял бы и меня. Тем более что незадолго до этих событий я уже имел дело с милицией.

Иногда совместно с солдатами милиция прочесывала лес и ловила таких ребят, как мы. Как правило, успевали избавиться от выкопанного, но даже грязные руки, земля под ногтями вызывали подозрение.

Как раз незадолго до той злополучной драки нас с Генкой поймали. Мы так увлеклись раскопками, что потеряли бдительность. Очнулись только тогда, когда солдаты вплотную подошли к нам. Вскоре мы оказались в Кировском отделении милиции. Там с нами провели воспитательную беседу. После наших заверений в будущем хорошем поведении и просьб не сообщать в школу и родителям отпустили.

Впрочем, заверения каждый делал отдельно, допрашивали нас по очереди. Генка потом рассказывал, что ему показали фотографии банды подростков — они нашли склад с оружием, немецкой формой и, переодевшись эсэсовцами, грабили пассажиров, идущих с поезда от станции 6-й километр. Мент спрашивал Генку, не знает ли он их. Генка был горд, и я ему позавидовал: меня ни о чем таком не спрашивали.

Домой мы добрались только глубокой ночью. От Кировска до нашего садоводства километров пятнадцать. И никому тогда даже в голову не пришло, что несовершеннолетних парней нельзя одних отпускать в ночь, без родителей, пешком через лес и поля. Время было другое.

Копать, как правило, не приходилось глубоко — длины щупа вполне хватало. Специалисты могли бы определить, к какому периоду войны относится тот или иной найденный нами предмет: так, противогазы, валявшиеся повсюду, были брошены во время боев 1941 года, в 1942-м их уже не было. А стеклянные фляги характерны, наоборот, для 1942 года, до этого солдатам выдавали алюминиевые. И так далее. Мы в этом почти не разбирались. Зато разбирались в марках стрелкового оружия.

Из нашего больше всего было винтовок Мосина — говорят, немцы даже мостили подобранными после боя винтовками днища траншей. Вообще на днища траншей солдаты как с нашей, так и с вражеской стороны бросали все, что могло хоть как-то защитить от проступающей из почвы воды — от пустых ящиков для боеприпасов до других ненужных вещей.

Из немецкого оружия чаще всего встречались винтовки системы «Маузер», изобретенные, как и трехлинейки Мосина, еще до Первой мировой.

Из скорострельного — автоматы ППШ, пулеметы Дегтярева ДП-27 и древние станковые «Максимы». А вот знаменитые немецкие «шмай­серы» (пистолеты-пулеметы МП 40), в отличие от «газонокосилок» — пулеметов МГ со сменными стволами, были редкостью. Иногда, тоже крайне редко, находили пистолеты: наши ТТ, наганы, немецкие «Парабеллумы» и «Вальтеры». Да, я еще не упомянул противотанковые ружья. Их было много.

С одним таким ружьем, системы Дегтярева, связана уже моя «взрослая» история. Дело в том, что мой одноклассник Леха был влюблен в мою однокурсницу Катю. Но почему-то вместо традиционных при ухаживании подношений — цветов, духов, конфет и других приятных любой женщине предметов — Леха дарил своей возлюбленной предметы вооружения, украденные с университетской военной кафедры. Катя уже была счастливой обладательницей противогаза, пустого пулеметного патрона и учебной гранаты.

Но к двадцатилетию Кати требовалось нечто особенное, более весомое. И я, уже давно забросивший копательство, предложил друзьям скататься на дачу и побродить по лесу — авось чего и найдем. Хотя была уже осень, но, на наше счастье, снег еще не выпал. К делу подключились еще два моих бывших одноклассника. Затарившись «огненной водой», мы отправились в следопытский поход — чего только не сделаешь для товарища, сгорающего от безответной любви. Первую ночь провели на пустой даче моего отца. Наутро выдвинулись в лес. Копать не было ни времени, ни особого смысла — проще подобрать что-либо лежавшее наверху, уже извлеченное следопытами или саперами. Сначала в воронке мы нашли сорокапятимиллиметровое орудие. Оно было вроде бы целым, но без лафета.

У Лехи загорелись глаза.

— Это то, что нужно! — возопил он и принялся тащить пушку за ствол. Она и с места не сдвинулась. Он полагал, что после вручения столь крупного фаллического символа Катя точно не откажет ему в своей любви. Но пушка, увы, была неподъемной даже для четверых. Пришлось оставить ее в воронке.

— Вон, полевую кухню не хочешь взять? Хоть польза будет.

Я указал ему на спрятавшийся за кустами прицеп с котлом и печкой — одно колесо отсутствовало, а другое больше чем наполовину ушло в землю… Леха скривился. Обнаруженный нами через двести метров станковый пулемет «Максим» с полностью прохудившейся «рубашкой» в качестве юбилейного подарка также не подходил. А мины-летучки, на которые мой друг поглядывал с вожделением, я брать запретил. Как и немецкую гранату «колотушку», или «толкушку», найденную в одном из вскрытых кем-то окопов. Наконец мы увидели то, что нужно, — поеденное ржавчиной противотанковое ружье с сохранившимся прикладом и упором.

Донести его до дома через пустое садоводство не составило труда. Но эту двухметровую железяку надо было отвезти в город. Вечером, в процессе потребления остатков алкоголя, мы почистили ружье шкуркой и покрасили черным быстросохнущим лаком. Получилось красиво. Оставался вопрос: как довезти будущий подарок до города, не вызывая подозрений? Решили (явно не на трезвую голову), что лучшим способом будет замаскировать его под дерево. Так и поступили.

Выкопали какой-то ивовый куст, примотали его корень к прикладу, закрепили ветки вокруг ствола, обернули все это тряпкой. Чем не дерево? Да и время для пересадки подходящее — осень.

Вскоре Леха, повязав на ствол большой розовый бант, преподнес этот дар своей возлюбленной. Я не знаю деталей, но ее родители подарок не оценили. И ее папа, ученый, руководитель лаборатории в каком-то отраслевом институте, позвонил мне.

— Дима, я знаю, что только ты мог надоумить Лешу на такую глупость, — сказал он вполне миролюбивым, но уверенным тоном. — Так вот, забери, пожалуйста, это… Или я его ночью выкину. Это же вообще подсудное дело.

— Оно неработающее, — сказал я, — и хорошо будет смотреться на стене. Скажем, на ковре в спальне.

— Это ты так считаешь. И где ты видел у нас на стенах ковры? Забирай, и чтобы больше я это не видел.

«Теперь будет повод ковер повесить», — хотел я добавить, но не стал.

Ночью ружье перекочевало в туалет квартиры моих родителей. Оно пережило несколько фотосессий, я затем было выброшено моим отцом на помойку. Сдали ли его в металлолом дворники, или какой-нибудь умелец подобрал и восстановил ружье, я не знаю. Катя так и не полюбила Леху. Надо было дарить пушку…

Найденное нами оружие в большинстве своем было неработающим. Восстановление требовало немалых усилий. Проще всего обстояло дело с ножами и штыками. Я сам однажды нашел немецкий штык-нож в весьма приличном состоянии, с сохранившимися деревянными деталями ручки и выменял его у одного мальчика на две книги Александра Дюма. Как выяснилось, книги он стащил из библиотеки родителей. А штыка было не жалко — у меня имелось еще два.

Но истории о найденном работоспособном оружии, в смазке и без ржавчины, ходили и тогда и сейчас. В Интернете я недавно нашел статью о том, что некие отец и сын накопали на Синявинских высотах, рядом с мемориалом, солидный запас оружия и запчастей к нему. Тридцать деталей для винтовок Мосина, Токарева, револьверов системы «Наган» и так далее…

А в 2005-м в рамках операции «Вихрь-антитеррор» в Ленинградской области, в «лесном массиве поселка Синявино», оперативниками был обнаружен «тайник с десятью винтовками системы Мосина, одной винтовкой системы „Маузер“; пулеметом Дегтярева; двумя автоматами ППШ и четырьмя килограммами тротила». Владельца тайника вроде бы не вычислили.

«Вальтер П38», натолкнувший меня на создание книги от лица пистолета, которую я пока так и не написал, нашел Витька Палка, пистолет был в кобуре и хорошо смазан, поэтому сохранились практически все его детали, вплоть до мелких пружинок: даже такие мелочи, как пружинка предохранителя от преждевременных выстрелов и пружинки спусковой тяги. Все работало. Витька — ему тогда уже было за двадцать — приторговывал подобными находками.

И в один из вечеров, когда я его совсем не ждал, он позвонил в мою дверь… Точнее, в дверь квартиры моих родителей. Сейчас принято предупреждать о своем визите, но тогда ничего удивительного в таких непредсказуемых визитах не было. Я не видел Витьку около года. За это время я успел поступить в университет и перебраться в съемную комнату. Но иногда появлялся у родителей. Витьке просто повезло, что он меня застал.

— Митяй, извини, что без предупреждения, — сказал он с порога.

Я почувствовал, что Витьку привело ко мне какое-то неотложное дело. Пригласил его в квартиру. Он достал из сумки и выложил мешок.

Я заглянул внутрь: две толовые шашки, какие-то очищенные от ржавчины детали, магазин и затвор от винтовки «Маузер», патроны, как наши, так и немецкие.

— Ого…

— И еще вот это. — Он вытащил из внутреннего кармана куртки пистолет.

«Вальтер» трудно перепутать с другими моделями. Я протянул руку.

— Осторожнее, — предупредил Палка. — Заряжен. Патрон в стволе… Родной.

— Интересно.

— Ничего интересного, — сказал он. — Знаешь Богдана?

Я вспомнил, что у Витьки был такой знакомый, кажется, одноклассник, и один раз он появлялся в нашей дачной компании, и кивнул.

— Плохо…

— Вот-вот, плохо. — Палка не дал мне продолжить. — Выпросил, дурак, у меня ТТ. Вчера его с ним прихватили. Верка мне позвонила. Боюсь, он меня сдаст. Подержишь это у себя?

— Нет проблем.

Я разрядил пистолет. Патрон был как новенький. Я посмотрел на Витьку.

— Родной… — повторил он. — Пять было. Три выстрелили.

— Можно стрельнуть? Типа платы за хранение.

— Можно. Только сам знаешь…

Я кивнул.

— Может и осечку дать.

Когда Витька ушел, я спрятал мешок с его богатством на книжном шкафу, за коробками, скопившими на себе многолетнюю пыль. А «Вальтер» положил на дно сумки и отправился к себе, в квартиру, где снимал комнату. Там, запершись, стал его разбирать.

«Вальтер» разбирается очень легко. Собственно, простота устройства являлась одним из требований, предъявляемых к модели, которая должна была пойти на вооружение вермахта во Второй мировой. Существовавший до «Вальтера» «Люгер Парабеллум» требовал сверхточной подгонки деталей. Его производство было сложнее, да и устройство тоже.

«Отец» «Вальтера П38» Фриц Вальтер также стал героем моего ненаписанного романа. Это был поэт, только его гениальные стихи и поэмы представляли собой новые модели оружия. Правда, называл он их довольно банально. Модель плюс номер.

Однажды, во время Первой мировой войны, когда он получил заказ на изготовление пулеметных затворов, пошел на государственную фабрику в Шпандау и каким-то хитрым образом пробрался в пулеметный цех. Его, конечно же, заметили — ведь Фриц был единственным в гражданской одежде: в пальто, высокой шляпе, с кожаной папкой в руках. Он ходил по цеху и с интересом наблюдал за рабочими. Инженер Рюкельс, руководящий процессом изготовления затворов, подошел к нему: дескать, что этому типу в штатском надо в нашем цеху?

— Не волнуйтесь, — заявил Фриц, — я хочу взглянуть, как вы делаете эти затворы, но вижу, что сам так делать их не буду. А что касается моего имени… — с этими словами он раскрыл папку, которую держал в руках, и извлек оттуда пистолет. Рюкельс оцепенел от ужаса. — Вот моя визитка, — спокойно продолжил гость и протянул оружие перепуганному инженеру. — На ней вы найдете мою фамилию.

Последовавший за этим разговор затянулся надолго. В итоге Вальтер получил от государства заказ, а Рюкельс, впечатленный гением оружейника, перешел работать на завод к своему визитеру.

Карандаш был для Фрица Вальтера почти продолжением руки — он не выпускал его никогда. Однажды за воскресным обедом, когда семья мирно сидела за столом, Вальтера осенило. Мгновенно забыв о тарелке, он схватил карандаш и на белоснежной праздничной скатерти, к ужасу жены, принялся чертить.

— Успокойся, после стирки ничего не останется, — отмахнулся изобретатель.

Рисунок на скатерти, возможно, и исчез, но благодаря ему в 1920 году появилась модель 8, предшественница легендарного пистолета, а в 1939-м и сам П38.

А в период между Первой и Второй мировой, после Версальского договора, запрещавшего производство вооружения, Фриц вместе с братом наладили изготовление, возможно, самого страшного оружия — механических счетных машин. Всякий бизнесмен скажет, что такая машина в умелых руках обладает убийственной силой. Вальтеры здесь весьма преуспели — машины их фирмы, как кнопочные, так и колесные, использовались по всему миру вплоть до появления электронных калькуляторов.

Во вверенном мне Витькой Палкой пистолете был всего один патрон. И не факт, что он мог выстрелить. А пострелять хотелось. Тогда я стал думать о патронах. Можно было попробовать поискать патроны от «Макарова» — среди тогда уже большого круга моих знакомых были не только приличные мальчики и девочки. Мне говорили, что они подойдут к «Вальтеру». Хорошо, что найти патронов к нашему П38 не удалось. Сейчас я уже знаю, что, хотя калибр у «Вальтера» и «Макарова» указан одинаково — 9 миллиметров, на самом деле стволы пистолетов различаются по диаметру. В одном случае измеряют расстояние между нарезами в стволе, в другом — между собственно стенками (полями), и получается, что у «Макарова» расстояние между нарезами не 9 миллиметров, а 9,27, а у «Вальтера» — ровно 9. То есть «макаровская» пуля толще на 0,27 миллиметра. Скорее всего, «Вальтер» бы выстрелил такой пулей, но нарезка в стволе через десяток выстрелов была бы испорчена окончательно. Да и патрон в патронник пришлось бы загонять вручную.

Пострелять мне так и не удалось. Палка вернулся и забрал свои вещи. После этого я ни Витьки, ни «Вальтера» не видел.

В семидесятых началась распашка полей вдоль первой высоковольтки. Зачем и кому было нужно освоение этих плохо плодоносящих, переполненных железом земель? Кто-то находит в этом злой умысел тогдашних чиновников — физически стереть память о провальных операциях наших войск, кто-то связывает с чересчур ретивой реализацией постановления ЦК КПСС о ликвидации последствий Великой Отечественной войны — о нем пишут, но конкретного документа я не нашел. Я же думаю, что никакого умысла в этом не было — приказали совхозам осваивать землю, вот и нашли наиболее близкие к дороге участки и стали распахивать.

Процесс распашки отличался от обычного: если трактор с плугом зачастую сопровождают птицы, чайки и вороны, ищущие в свежевспаханной земле корм, то здесь за трактором и перед ним на довольно большом расстоянии шли саперы. Говорят, что на случай наезда на мину окна и двери трактора были закрыты стальными щитами, — я сам на это внимание не обращал. Саперы собирали боеприпасы и что-то, как я думаю, взрывали. Из «мусорного» леса, росшего на месте распашки, по краям полей складывали гряды высотой под два-три метра и шириной в несколько метров. Мы их называли завалами. В этих грядах вперемешку с деревьями лежало разное железо, в том числе и минометные мины, и снаряды без взрывателей, а иногда и просто неразорвавшиеся. Ведь реальную опасность представляли лишь противотанковые и противопехотные мины — их саперы обезвреживали в первую очередь, и в завалах этих мин не было.

Помимо этих гряд были и «обратные» гряды — мелиорационные канавы. Они рассекали поля на ровные прямоугольники. Для нас они служили окопами. Сделать большой «бабах» на завале не составляло особого труда — мы складывали из деревьев огромный, даже во взрослом понимании, костер, грузили на него найденные боеприпасы, поджигали всю эту конструкцию и затем отходили подальше, на сотню с лишним метров, прятались в мелио­рационной канаве, откуда наблюдали за процессом.

Ждать приходилось долго, зачастую костер прогорал, но ничего не взрывалось. Даже мы, бестолковые двенадцати-тринадцатилетние пацаны, понимали, что подходить к костру, пусть и прогоревшему, опасно. Зато, если костер взрывался, это был реальный восторг и дрожь земли — куски дерева, железа, камни иногда долетали даже до нашего «окопа». Впрочем, я застал всего два таких взрыва.

Как-то раз, устроив костер и поудобнее расположившись, на этот раз не в канаве, а за бетонными колодезными кольцами, мы ждали взрыва. И тут я увидел, что вдоль гряды идет какой-то мужик с велосипедом в руках. Мне стало страшно.

Я понимал, что, пока не рвануло, его следует окликнуть. Но язык не поворачивался.

— Смотрите, мужик… — прошептал я Пашке и Генке.

Они и так его видели. Но молчали.

Мужик приближался к костру. И я не выдержал.

— Дяденька, мины… — закричал я, не узнавая своего голоса, он был каким-то девчоночьим, тонким. — Взорвется!

Мужик посмотрел в нашу сторону. Затем на костер. До него дошло.

— Сека! — скомандовал Пашка, и они с Генкой рванули с места наблюдения в поля.

Я побежал за друзьями.

Обернувшись, увидел, как дядька с подскакивающим на распаханной земле велосипедом бежит, но не вслед за нами, а от завалов в сторону дороги. Мои друзья, поняв, что он не будет нас преследовать, уже сидели на земле и хохотали.

— Во скачет! — захлебывался словами Пашка. — А ты… Ха-ха! «Дяденька, взорвется!»

— Пошли назад, — сказал Генка.

Мы вернулись к бетонным кольцам. Просидели еще час, другой. На этот раз так ничего не рвануло.

Зато рвануло чуть позже, в школе. Собственно, началось с простого спора. Я хвастался, что могу взорвать при желании всё и вся. Разговор шел на верху черной лестницы, где курили мои друзья Сашка Самаров по прозвищу Самар и Толик Герасимов, соответственно, Гера. Курили они не просто сигареты, а сигареты фабрики им. Урицкого, найденные нами на свалке за Шкиперским каналом.^[1] Я не курил.

Друзья не боялись, что нас засекут. Здесь было безопаснее, чем в школьном туалете, куда могли зайти старшеклассники или учителя и отобрать курево. Доступ на лестницу открывался только с четвертого этажа, и о нем, похоже, кроме нас, никто и не знал. Чуть отожмешь дверь — и проходи. И мы уже не первый день сидели на полутемной площадке, где была всего одна дверь — на чердак.

— Давай вот, взорви… — Самар указал на чердачную дверь.

— Дверь? — спросил я. — Спокойно.

— Не, эту стремно, — сказал Гера, — лучше ту, что на втором. Идет?

— Идет.

Чтобы создать взрывное устройство, не было необходимости в каких-либо особых боеприпасах. Я взял кусок медной трубки диаметром около сантиметра, просверлил посередине небольшое отверстие в миллиметр, заполнил трубку порохом, притом не тем порохом, что находил в лесу, а просто охотничьим порохом — у отца, хоть он давно не охотился, была целая банка, — заплющил и закрутил трубку с обеих сторон. Затем забил в дырку для поджога серу от спичек и выстроил из спичечных головок, посаженных на клей, цепочку сантиметра в четыре — чтобы поджечь и успеть отбежать. Уже на следующий день «бомба» была готова.

Устанавливать и взрывать решили не с лестницы, а со стороны коридора, в конце перемены, когда зазвенит звонок, — тогда и свидетелей не будет, и уйти в класс успеем.

Первоначально хотели трубку запихнуть в щель между дверьми.

Уже прозвенел звонок. Трубка в щель не пролезала. Зато хорошо поместилась под дверью.

— Можно поджигать, — сказал я Самару.

В этот момент мы увидели первоклашку или второклашку, который, открыв рот, наблюдал за нашими действиями.

— Вали отсюда, — угрожающе произнес Самар.

— Что, посмотреть нельзя?

— На урок опоздаешь.

— А вы?

Я в это время уже поджег крайнюю спичечную головку.

— Валим.

И мы с Самаром, прихватив пацана, отбежали по опустевшему коридору. Я не ожидал, что так рванет! Я видел, как распахиваются двери классов и только что зашедшие в них школьники выбегают в коридор.

Пахло сгоревшим порохом, в конце коридора висела дымка. Нам удалось смешаться с другими школьниками и вернуться на место преступления. Одна створка двери почти не пострадала, у другой нижняя часть была разнесена в щепки. Оба дверных стекла выбиты.

Нас вычислили уже на следующем уроке. Пацаненок стал хвастаться одноклассникам, те сдали его, а он — нас. Пригласили родителей в школу — отец был в командировке, мама не пошла, и просветительскую беседу вели с бабушкой. Меня, думая, что наказывают, исключили из школы на семь дней. Дальше этого дело не пошло — директриса замяла нашу шалость.

Второй раз на помойке во дворе мы взорвали банку с опилками магния и марганцовкой, и все было бы хорошо, если бы именно в этот момент во двор не заехала патрульная машина. Они успели схватить Самара, а я сдался сам. В итоге нас привезли в отделение, составили протокол, вызвали родителей. Через неделю была какая-то комиссия. Я что-то мямлил перед суровыми тетеньками о своем увлечении химией, физикой и математикой. Моя хорошая успеваемость и победы на олимпиадах по математике сделали свое дело. К счастью, директриса ничего не сказала про взрыв в школе. Меня и Самара миновала постановка на учет. Самара потом всё же поставили, но уже по другим причинам. Нашу школу неожиданно сделали восьмилеткой, и, возможно, тогдашнее увлечение пиротехникой привело меня в старшие классы химической школы. Да и далее, на химфаке, в день химика я с радостью участвовал в запуске необычных фейерверков, созданием которых уже профессионально занимались мои однокурсники.

Судя по этой зарисовке, можно было бы подумать, что все мое детство занимали поиск оружия, пиромания и взрывотехника. На самом деле это была существенная, но вовсе не главная грань моей тогдашней жизни. Недавно, заезжая навестить отца, который в девяносто с лишним не желает покидать свою дачу даже на день, я решил посмотреть, как изменились места, где я когда-то копал. Проехал мимо мемориала, ушел на грунтовку. Машину пришлось оставить за километр до рощи «Круглая» — побоялся застрять и пошел пешком. Теперь там, где была деревня Гонтовая Липка, а потом долгие годы росли трава, кусты и деревья, стоит часовня, перед ней выкопанные и принесенные следопытами каски, снаряды, всё те же мины-летучки — никто их не трогает. На месте рощи «Круглая» — памятник, возле которого также военные артефакты. На обратном пути встретил трех человек: первые два, муж и жена, собирали в лесу металлолом и грузили его в кузов своего джипа. Муж рассказал, что все, имеющее историческую ценность, отвозит к друзьям в музей, а остальное сдает в Кировске на базу, чем окупает дорогу из города до дачи. А третий, заметив  меня, свернул с дороги и пошел в обход лесом, вдоль траншей. Я вдруг увидел в нем солдата времен Великой Отечественной. Впоследствии эта встреча выросла в такое стихотворение:

В темных местах,

где все знания теряют цену,

где звон тишины заглушает

всякие пророчества

и говорить не о чем,

я встретил странного человека.

Он плыл, словно длинная тень на закате,

по заросшим травой траншеям,

не отставая и не обгоняя,

в черных кирзовых сапогах,

ватнике зеленого цвета

и с брезентовым мешком за спиной,

он кивнул мне издалека

и заговорил со мной.

— Зачем ты читаешь воду, читаешь огонь

и какое тебе дело до болотных солдат,

зачем ты копаешь тяжелые времена,

так что грязь прилипает к лопате?

Зачем тебе железные твари в клетке?

Выпусти этих птиц в их ад!

Я не мог ничего сказать,

просто шел по осенней дороге

через клубящуюся в сумерках пустоту,

осколки зашедшего солнца

удерживая между ресниц,

чтобы окончательно не исчезнуть

в наступающей тьме.

1. О свалке я уже писал, см.: Звезда. 2006. № 12.