ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Ричард Павлов

* * *

И я любил засушивать листки,

В гербарии упрятать красоту.

Мол, нет потери, стынущей тоски —

Я подхватил, как чашку на лету,

Мгновенный цвет, карминовую тьму

Парчового древесного крыла.

И страшно было мне, как никому,

Чтоб только красота не умерла.

Распахнутая посреди страниц

Энциклопедий, толстых словарей.

Как блестки с век, мерцание с ресниц

Ковшом ладоней поймана, скорей

Упрятана в бездонную кровать,
В бумажных копях спи, не под ольхой.

Но, главное, потом не раскрывать

Тех мертвых книг, той памяти сухой.

* * *

Пить на дне перевернутой чаши

Опустевшую веру и сон.

Дальний ветер гуляет поддавши,

Голосят поезда в унисон.

За какой занавешенной шторой,

За тяжелым стеклом ледяным

Грянет встреча, дождаться которой

Мне велел индевеющий дым?

Вы больны преступлением тайным,

За него не отпустится вам.

Но за то, что склоняетесь к ранам,

Свято верите пьяным словам,

Вам воздастся мечтой безысходной.

И по праву высоких бравад

Вы спускаетесь нежной мадонной

К обреченному грешнику в ад.

Александровская колонна

Пухлощекий ангел с лицом царя,

Как высок у тебя насест.

И, купель холодную отворя,

Погружаешься ты до звезд

В голубую прорубь. Зато изгой

Змеем корчится под ногой.

Что до ангельской стаи — везде лузгой,

Здесь на Севере стиль другой.

И мечта другая. Твой старший брат

(Хоть Христос, но по сходству поз)

На Сан-Пьетро венчает собой фасад.

Власть как пафос метаморфоз

Понимая, выучил Монферран

Все уроки, весь грунт окрест.

Удался одной из полночных стран

Чисто римский, имперский жест.

При рождении каторжен был и нов

Труд бесчисленных повитух.

Ведь иначе бы площадь снялась с основ

Улетела бы, словно пух.

Приковал ее порфирородный ствол,

Пуп земли, монолит, гранит.

И цветок, заступая земной престол,

Все молитвы несет в зенит.

* * *

      А. П.

В начале призрачной зимы

Душа взбиралась на холмы

И дальше заглянуть пыталась:

А много ли еще осталось?

Земля сугробами цвела,

Яснели в Риме купола,

Но было к ним не дотянуться.

Европа голубела в блюдце

И, омываема каймой,

Звала домой.

Звала в Италию, к оливам,

В обетованные места.

Где окропляемы не пивом —

Вином блаженные уста.

Где рай на каждом перекрестке

Не охраняемый мечом,

И, как влечение в подростке,

Фонтаны снизу бьют ключом.

На голове у Нила майка,

Но голый выставлен живот.

Плутай по выставке, давай-ка,

Здесь глаз верховный коновод.

Струю вооружил Бернини,

А тетиву спустил Амор:

Обдай лицо, омой святыни,

Неси под струи всякий вздор.

Так думал я, воображая,

Что зим забрезжится исход.

И нас, как зерна урожая,

Хозяин в житницах встряхнет.

Но если б даже позабыли

Других, играющих стихом,

Есть памятник на старой вилле

Побитой климатом и мхом.

К РИСУНКУ ИЗ ИТАЛЬЯНСКОЙ ГАЗЕТЫ (4 МАЯ 1952)

За дворцовым окном — полуспящие здания Прати.

Пий XII бреется, стоя в домашнем халате

У высокого зеркала. Свищет забавный щегол —

Прилетела к понтифику умная птица ручная.

Что еще разгляжу из-за скошенного плеча я?

Утомленные веки и лоб ослепительно гол.

Перекроены улицы. Сквозь Ренессанса тенёта

Пробивается гулкая автомобильная нота.

Рассыпается каперс, на мистиков падает спрос.

Пий XII верит, что ходит по небу Мадонна,

И Жена-Приснодева кивает ему благосклонно

С вездесущих икон, с высоты пинтуриккьевых поз.

Из часовни литании льются, сияют латунью

Неудобные ручки, торопится лето к июню,

Так и хочется в Кастель, в сады, побродить одному

По дорожкам — не всё ж рыбаку заниматься ловитвой!

Пий XII замер в луче с электрической бритвой

Поднесенной к щеке. И щегол напевает ему.

* * *

Хотел бы я лежать в «Монументале».

В миланском улье, где искусен склеп,

Искусственны амброзия и хлеб,

И мы бы ими робко причащали

Нечастых наших ласковых гостей,

Таких же редких, как любовь земная.

Что им до нас? Живых не заменяя,

Недаром их поили из горстей

Настоянной на облаках и хвое

Студеной тайной и слезой скупой,

Где расплескали время даровое

Посланцы рая мраморной стопой.

* * *

                                            …An dem Kreuze hing

ein Christus dort. Nur schlecht und schlicht bemalet.

                                                                           Rilke

                                                    …На кресте висел

              Христос. Плохо и просто размалеванный.

                                                                       Рильке

На встречу с размалеванным Христом

Я угодил. Фигура на проселке

Как вывеска, подпертая шестом

Покачивалась в голубом осколке,

Как будто воскресение его —

Лодчонка в ожидании причала,

Где парус напрягало божество,

А человечность веслами стучала.

И оттого, как выпуталась плоть

Из всех узлов, как в пеленах поблекла,

Я видел, дрожь не в силах побороть,

Что тело, словно бабочка о стекла,

О вечность жестяную бьется — та ж

Гудит осатанелым барабаном.

Последний воскресения этаж —

Налег плечом, коленями, тараном

Вселенской жертвы, грудью, где дыра

Стучится, истекая смертным потом.

За ним стоит Волшебная гора:

Ной глубину вымеривает лотом,

Ковчег вплывает в бухту. Моисей

Глядит с карниза на костры в долине.

А Он, восстав на мир природы сей,

Там, в безнадежно голубой пустыне

Колотится о вековой ледник.

Хотя на самом деле жестяная

стучит фигура, как Его двойник,

На подмалевке синего Синая —

С букетом ран и бороденкой в грудь,

О крепкий столб колеблема ветрами, —

Аляповато-грубая, отнюдь

Не ван дер Вейден, в непристойной раме

Дорог осклизлых, мрачного села.

Когда пахал Адам, а Ева пряла,

Дурная вечность здесь произросла.

Дерн, в сущности, не хуже одеяла.

Для них, для спящих созданный лубок —

Рекламный штамп из будущего рая,

Баюкающий утешитель-бог

«Зато-как-мы», душа его сырая

От здешних слез, как облако, полна —

Пусть изольется в жаждущие нивы...

Но без искусства для чего она?

Вне красоты и божества червивы.