ХВАЛИТЬ НЕЛЬЗЯ РУГАТЬ

Вера Кобец. Камертон. Рассказы — эссе — зарисовки.

СПб.: Петрополис, 2024

Пусть не обижаются на меня пишущие женщины. Женская проза есть. Она отличается от мужской. Набоков фыркал в письме к одному редактору эмигрантского журнала, дескать, берегитесь, у вас печатается слишком много женщин — это признак провинциализма литературы. А что плохого? Мощь государства прирастает провинциями. Сила культуры — из провинций. Можно подумать, что Андрей Платонов был столичный житель. Или Гоголь не провинциал. Женщины внимательнее к быту. Годунов-Чердынцев с раздражением отмечает, что Марианна Николаевна пришла с продуктами из магазина. (Да-да… «Муза Российския прозы, простись навсегда с капустным гекзаметром автора „Москвы“».) Но сколько стоят эти покупки, он если и заметит, то писать об этом не будет. Неинтересно.

В великом романе Эмили Бронте «Грозовой перевал» главная героиня (поместная провинциальная дворянка) в расстроенных чувствах посылает служанку в колониальную лавку купить мандарины, грецкие орехи, миндаль. Быт английского поместного дворянства явлен. А вместе с ним — торговля, логистика и колониальные захваты. Представьте себе, чтобы современница этой героини Татьяна Ларина отправила бы свою крепостную за… мандаринами. В уездный город. Ну да… по российской-то дороге. Да если бы и отправила за покупками, Пушкин ни за что бы не перечислил за какими. Мужчине это неинтересно. Он и «панталоны, фрак, жилет» поминает, чтобы лихо срифмовать и красиво пошутить: «…всех этих слов на русском нет…» Женщины погружены в быт. (Поэтому им удаются детективы, кстати.) Нынче описание быта едва ли не самое важное в литературе.

Женщины нервнее мужчин. Женщины терпеливее к физической боли, зато (это вечное русское ЗАТО… всякое было, ЗАТО первыми в космос полетели) — ЗАТО острее чувствуют боль, метафизическую или социальную. И эта нервность женщины — ее нерв ощутим, даже когда она его скрывает, сдерживает себя. Усугубим утверждение: особенно когда она его скрывает.

«Весь „матовый блеск ее стиля“ — асфальт после дождя...» Обожаю это определение Довлатовым ленинградской прозы. Оно красивое и точное. Необъяснимо точное, что чаще всего бывает в красивых определениях. Проза ленинградской (теперь петербургской) писательницы Веры Кобец — такой вот «асфальт после дождя». Нет-нет да и вспыхнет что-то вроде городской китайской яблоньки с красными яблоками на сером асфальте у городской кофейни. По образованию и профессии Кобец — японистка. Диссертация у нее о японском писателе Фукудзаве Юкити. Кто-нибудь слышал про такого? Я тоже нет. Первый сборник рассказов выпустила в 1998 году. Его немногие заметили. Правда, среди заметивших был Самуил Лурье. В 2024 году вышел ее четвертый сборник «Камертон». Ленинградские (петербургские) вообще скупо пишут. Минимализм во всем. Метафор избегают. Если и применяют, то одну на весь рассказ, но зато в точку: «Остатки торта напоминали развороченную клумбу». Мир, который изображает Вера Кобец, узок и тесен. Мир научной интеллигенции. Но зато она знает этот мир досконально (почти как любимый ею Лев Толстой знал мир русского дворянства, тоже, кстати сказать, не такой уж чтобы очень широкий). А ежели ты что-то знаешь хорошо, то это коснется не одного только социального слоя, а чуть не всех людей. Лучший рассказ Веры Кобец в этом сборнике — «Бедный Кока». Приме́ним научный термин: инвариант «Простой души» Гюстава Флобера, недаром эта новелла помянута в истории бедного Коки, над которой ненаписанным эпиграфом — слова из шукшинского «Дяди Ермолая»: «И дума моя о нем — простая: вечный был труженик, добрый, честный человек. <…> Простая дума. Только додумать я ее не умею, со всеми своими институтами и книжками. Например: что́, был в этом, в его жизни, какой-то большой смысл? В том именно, как он ее прожил. Или — не было никакого смысла, а была одна работа, работа…» Правда, работа у бедного Коки (Н. В., Николая Владимировича) была посложнее, чем у дяди Ермолая, и доработать ее как следует бедному Коке мешали. Быт, знаете ли, бытовуха. Единственное смешное место в этом печальном рассказе я с удовольствием процитирую: «„Н. В., вы слышите меня, Н. В.? — в третий раз спросила лучившаяся улыбкой девица. — У меня для вас новости: приехала жена“. — „Какая?“ — вздрогнув, спросил Кока». И конечно, предфинал рассказа — копьем в бок читателю до вздрога: «„Я все-таки доскажу, — с улыбкой сказал он, когда уже подходили к ее парадной, — твой отец был по-настоящему крупным ученым“. — „Мой отец был несчастным оборванцем и почти идиотом“, — жестко отчеканила она». В «Бедном Коке» есть еще один неожиданный поворот темы ленинградской и — шире — советской научной интеллигенции. Один из истоков этой интеллигенции — чудом уцелевшие дворяне с их великолепной образованностью, работоспособностью, умением служить верно тому, кому присягнули, то есть той стране, в которой оказались. Не лгать, не воровать, не стучать, быть порядочными, работать в узкой специальной сфере, будь то аэрофотосъемка или электротехника. Вера Кобец с той же тщательностью и достоверностью пишет и об этом слое чудом уцелевших и отлично работавших в узких научных сферах, все прекрасно понимавших людей: «Когда случилась революция и началось все страшное, я поняла почему Бог отнял мальчиков. Они сейчас были бы юнкерами или выпущенными офицерами. Их ждала гибель куда более страшная — и они ее избежали». Разумеется, этого у ленинградской прозы тоже не отнять — детства. Детство, отрочество, юность, поданные в правильном, но до сих пор неожиданном ракурсе: не счастливая пора, а, напротив, самая несчастная, самая несчастливая пора жизни человека, даже если детство, отрочество, юность обеспеченные. Пора, когда мир вокруг человека непонятен, чужд, когда ты еще не оброс толстой кожей, чтобы выдержать даже самый маленький укол.

Никита Елисеев