ХВАЛИТЬ НЕЛЬЗЯ РУГАТЬ

Рахиль Беспалова. Об «Илиаде». Перевод с французского Алексея Макушинского.

СПб.: Jaromir Hladik press, 2025

Эта женщина была ученицей (и оппонентом) Льва Шестова, ее идеями интересовался Камю (и вероятно, подпал под их влияние). Она спорила с Гуссерлем, на равных общалась с Николаем Бердяевым, Габриэлем Марселем, Жан-Полем Сартром, Жаком Маритеном и многими другими европейскими интеллектуалами. Но если мы попробуем поискать информацию о ней в русскоязычном Интернете, то почти ничего не найдем. Только эту тонкую книжку в переводе Алексея Макушинского, снабженную статьей за его авторством (не считая упоминаний Беспаловой в его книгах «Город в долине» и «Предместья мысли»).

Алексей Макушинский, похоже, единственный, кто пишет о Беспаловой в русскоязычном сетевом пространстве. Впрочем, и в англоязычном сегменте о ней мало что можно обнаружить. Есть краткая статья в «Википедии». И практически единственный, но замечательно выразительный фотопортрет Беспаловой в юности, на котором как будто запечатлен ее взгляд на жизнь — взгляд, в котором, по определению Макушинского, есть нечто «завораживаю­щее, трагическое, страстно-темное, таинственно-глубокое».

Если рассматривать биографию с точки зрения географии, то к России Рахиль Беспалова (в девичестве Пасманик; 1895—1949) имеет лишь весьма опосредованное отношение. Родители ее были родом из Российской империи, где сама она, по некоторым, весьма спорным данным, провела только два года (в Киеве). Родилась же она в Болгарии, росла в Швейцарии, откуда в 1919 году переехала в Париж, ставший, по определению автора вступительной статьи, «столицей ее судьбы»: здесь родила дочь, здесь встретилась с Львом Шестовым и всерьез занялась философией. Отсюда в 1942-м эмигрировала в США.

Рахили Беспаловой принадлежит интересное утверждение: «Заниматься философией — значит терять Смысл». В пользу этой мысли может свидетельствовать уже само по себе наличие великого множества философских школ и течений, зачастую кардинально противоречащих и далеких друг от друга, как разные галактики. Приблизительное место Беспаловой в этом беспрерывно расширяющемся философическом универсуме нетрудно определить: ближе всего к ней планета экзистенциалистов, в орбиту которой она попадает не только в силу биографического хронотопа, но и по причине особого жизнеощущения, столь выразительно отобразившегося в ее фотопортрете. Речь идет о той «трещине в существовании», которая определяла ее отношения с миром и самой собой. Финалом этих отношений станет самоубийство.

Экзистенциализм принято делить на религиозный и атеистический. Не так уж просто определить, к какому именно изводу следует отнести Беспалову. С одной стороны, она настаивала на смелости стояния лицом к лицу с миром, в котором отсутствует Смысл (а значит, и Бог). С другой — писала о «невозможности вынести ближнего и вынести себя самого без Бога», невозможности «вынести вонь человеческую». При этом ни в религии, ни в атеизме, судя по всему, выхода для себя она не видела.

Отрывочно цитировать философскую эссеистику вне контекста контрпродуктивно. Но для получения представления о стилистике и образе мышления Беспаловой достаточно взять первые предложения, открывающие главы ее небольшой работы «Об „Илиаде“»: «Гектор все претерпел и все потерял, кроме себя самого» («Гектор»); «Кто еще был столь мягок в своей прозорливости, столь деликатен в своей точности, как Гомер, когда он рисует взаимную привязанность Фетиды и Ахилла?» («Фетида и Ахилл»); «„Илиада“ не лишена комического элемента, даже и юмора; олимпийцы — вот кто за него отвечает» («Комедия богов») и т. д.

Суждения Беспаловой о поэме Гомера оригинальны, они демонстрируют особый взгляд на героев и взаимоотношения между ними. Но главное — выявляют сущностные начала гомеровского гения, реконструируют основы творческого мышления создателя «Илиады»: «В конечном счете не через их поступки, но показывая, как и кого они любят, раскрывает Гомер сокровенную суть своих персонажей. Для Гектора любовь заслоняет все. Ахилл обожает в Патрокле свой собственный очищенный образ, в Фетиде — своем подобии — священное происхождение своего рода».

Наиболее интересными представляются сопоставления гомеровского эпоса с другими эпическими текстами — прежде всего с Библией. Так, античное иррациональное понятие вины (фатальная обреченность героев, являющаяся главной пружиной действия греческих трагедий) Беспалова сравнивает с первородным грехом в христианстве. О Фетиде, присутствие которой в поэме «возвращает Ахиллу человеческие пропорции, не позволяет ему раствориться в мифе», она пишет как о предвестнице культа Девы. А о Зевсе, ведущем себя как сторонний наблюдатель троянской бойни, — как о предтече Екклесиаста.

Важной философской категорией для Беспаловой является категория становления. И если в Библии «Бог — владыка становления», то у Гомера само становление (оно же — Фатум) — «владыка богов». Но при всех сущностных различиях между двумя эпосами их объединяет «тот особый способ выражать истину, провозглашать справедливость, искать Бога и воздавать честь человеку».

В главе «Из Трои в Москву» Беспалова сопоставляет «Илиаду» уже с «Вой­ной и миром». «Ничто так ярко не демонстрирует глубокое родство греческого поэта и русского писателя, как братское сходство Пети, младшего сына Ростовых, с Полидором, самым юным из сыновей Приама. И тот, и другой, с легким сердцем преступая родительские запреты, убегая из-под надзора, бросаются в битву, где могут только погибнуть», — пишет она. Впрочем, сравнение Гомера с Толстым у Беспаловой иногда не в пользу второго: «…если говорить о справедливости, о непредвзятости, то следует сказать, что Гомер бесконечно превосходит Толстого, который не удерживается от того, чтобы умалить и опошлить врагов своего народа…» С этим можно согласиться, но в защиту Толстого стоит заметить, что чем дальше по времени отстоит от повествователя описываемая им распря, тем проще ему относиться к врагам отечества великодушно: Гомера от полумифической Троянской войны отделяет то ли четыре, то ли пять веков, Толстого от войны с Наполеоном — всего лишь тринадцать лет, он вырос среди ее ветеранов.

Есть еще одно интересное литературное сопоставление, на которое, правда, указывает не Беспалова, а ее переводчик. Беспалова пишет: «…на самом деле — и что бы ни говорили нам наши экономисты, — народы, состязающиеся за рынки сбыта, сырье, плодородные земли, природные ископаемые, — на самом деле, вместе с тем и прежде всего, эти народы всегда борются за Елену. Гомер нас не обманул». Этот пассаж неизменно отсылает нас к хрестоматийным строкам Осипа Мандельштама «Когда бы не Елена, / что Троя вам одна, ахейские мужи?» Знала ли эти строки Беспалова, остается загадкой. Если все-таки нет, то данное совпадение представляется особенно замечательным.

И если уж продолжать проводить параллели, то нельзя не отметить, что Рахиль Беспалова писала свою работу, посвященную Троянской войне, в 1941 году, в разгар другой войны. Совпадение или нет, но на русский язык эта работа переведена тоже в военное время. Так или иначе, но читателю, возможно, проще понимать Гомера, когда массовые гекатомбы и пылающие города перестают быть умозрительной абстракцией.

Александр Вергелис