ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Елена Уварова

* * *

В город, в котором пели виолончели,

мы пробирались тайно и там горели

так, как горят две лампочки в двести ватт.

Пили вино на крыше, где видно дали,

спали в обнимку… впрочем, почти не спали —

сбой был у нас в системах координат.

Счастье всегда вне графиков, вне религий.

Май расцветал дождями, смывал улики,

по водостокам неба текла вода.

И, забирая запах весенней прели,

голос консьержки, песни виолончели,

мы каждый раз прощались там… навсегда.

В ТЕНИ МУСКАТА

В библиотечной тишине,

где пыль веков хранится,

ты со страниц шагнул ко мне,

обнял и по страницам

повел туда, где сонный дом

стоит в тени муската,

каштаны в свете голубом

и ночь голубовата.

Слегка подрагивала высь

и сеяла прохладу,

когда мы молча поднялись

на чайную веранду.

Там, приютившись на столе,

глотали тьму огарки,

цикады щелкали во мгле,

как щепки в кочегарке.

И жизнь горела без огня

под пение сорочье.

Не героиню, а меня

ты целовал полночи.

Потом снимал в саду айву

и клал в пакет бумажный,

не зная то, что наяву

придешь ко мне однажды.

Седоволос, обветрен, мил,

как бог в дверном просвете.

Придешь, как раньше приходил, —

в пролистанном столетье.

ОЛИМП

Мичуринская улица, киоск,

в котором Цой сменяется Мадонной.

Прокуренное небо разлилось,

и тьма неосвещенная бездонна.

Сейчас там возвели торговый дом.

А в памяти всплывает то и дело —

сосед-мальчишка робким влажным ртом

щеки моей касается несмело.

Идем. Без передышки говорим.

Ведут дороги с улицы рабочей

в поштучно-сигаретный новый Рим —

в стихийную торговлю у обочин.

Бессмертные бессовестные мы,

всесильные в любви непобедимой,

дымим, поем, не чувствуя, что мир

пропитан нищетой, разрухой, дымом.

Стране уже не выжить, всюду лимб.

Не бойся — сникерсни и выпей водки.

Мы с мальчиком восходим на Олимп —

на крышу засыпающей хрущевки.

Садимся, свесив ноги, на карниз.

И там, под стук последнего трамвая,

целуемся. А небо смотрит вниз

и плачет, ничего не понимая.

ШАМАН

Был маскарад в спортзале старой школы.

Всё как всегда — тархун и пепси-кола,

ель, вставленная в автоколесо,
гирлянды, деревянные подмостки,
в дешевых масках шумные подростки,
кричащие на сотню голосов.
Речь не о них. А впрочем — это спорно.

Когда вино, открытое в уборных,
закончилось и всюду плыл туман,
и вечер стал волнующ и сумбурен,
по залу зазвенел тревожно бубен,
а там, где бубен, рядом есть шаман.

И не было явления страшнее:
в козлиной шкуре, с бусами на шее,
с рогами на косматой голове,
под маской из свалявшегося меха.
Все думали — смешно и ради смеха —
в могучем ритуальном торжестве
он начал танцевать… Но этот танец

снял быстро с лиц веселье и румянец.

Движенья были дики и страшны,

он падал ниц, кричал: «Как много судеб...
Вы вырастите тех, кто позабудет

о том, что „лишь бы не было войны“».
Впадая в транс, шептал он: «Варха-ужже,
я слышу, смерть жужжит, по небу кружит.
Спасайте ваших будущих детей!»

Какие дети, боже, что он мелет?
Но жутко было всем на самом деле,

как жутко от чудовищных затей —

в них вязнешь основательно и прочно.

Как он ушел — никто не помнил точно,
исчез, как исчезает странный сон...

Запахло снова счастьем от подарков.
И падал снег на Белгород и Харьков,

летел, плясал… и тут же таял он.

ПУГОВИЦА

Хищный ветер воду в реке мутил,

над рекой тревожно скрипел настил,

на угрюмый берег спускались ели.

Боль — не кровь, не смоешь за сотню лет.

Валуны, прижавшись, хранят просвет,

где тускнеет пуговка от шинели.

Век потерь и горя преодолев,

в ней, как пыль, скопился столетний гнев.

Помнит всё, что помнить необходимо:

как шинель впервые надел солдат

и кричала женщина: «Боже свят!

На войну меня променял любимый!»

Пуля — дура, впрочем, дурак и штык.

И шинель с убитого снял лесник

и принес домой. Все ходил да охал.

Одурев от божеской глухоты,

повторял жене: «Виновата ты —

родила не дочек для нас, дуреха!»

Коль война звенит, как в кармане медь,

сыновья рождаются умереть —

только к смерти тянется их дорога…

Как-то ночью, страшной зимой, тайком

дезертир попал в стариковский дом —

офицер, дошедший душой до Бога.

До весны вникал он в лесничий быт,

говорил, что «ближнего возлюбить» —

это значит вынуть себя из мрака,

что любовь и мудрость он брал из книг.

И шинель ему подарил старик,

а прощаясь — плакал. Впервые плакал.

И чернели ночи, текла вода.

Офицер от пули погиб, когда

говорил о чести, о горькой чаше.

Говорил, что смерти за смертью нет.

И с шинели пуговица в просвет

меж камней слетела… вдруг оторвавшись.

ЧУДО

Ни вспомнить, ни забыть наверняка

колючесть трав и мягкость пиджака,

вбирающего пыль земли, покуда

рождалось в нас непознанное чудо;

ни танец рук, ни чуткость тишины,

которой были мы защищены

от мира, слыша шорохи лещины,

шум камышей и оклик петушиный,

несущийся из сердца старых дач;

ни влажность губ, ни соловьиный плач;

ни жажду приближенья теплой ночи,

соединявшей медленно и прочно

нас, робко постигающих себя,

где чувства, словно зернышки, дробя,

витало неизвестное… Мы спали

на пиджаке, познав такие дали,

в которых был сокрыт сакральный свет,

войдешь в него и знаешь: смерти нет.