ХВАЛИТЬ НЕЛЬЗЯ РУГАТЬ

Поль Моран. Я жгу Москву. Бруно Ясенский. Я жгу Париж.

М.: Ruinaissance, 2025

Эту книгу я купил по ошибке. В одном телеграмм-канале сообщалось, что появился новый перевод скандального рассказа Поля Морана — более точный, чем перевод Михаила Яснова 1990-х годов. Найти и заказать книгу на маркетплейсе — дело нескольких минут. Что я, толком не разобравшись, и сделал.

Оказалось, в купленной книге перевод не новый, а тот самый, ясновский. Впрочем, по словам издателя, в текст «были внесены правки после сравнения с первоисточником». Примечательно, что помимо рассказа «Я жгу Москву» в новом издании вниманию читателя предлагается и ответ на эту игривую морановскую провокацию — революционно-фантастический роман польско-советского коммуниста Бруно Ясенского «Я жгу Париж» с предисловием к изданию 1930 года, написанным Томашем Домбалем (тоже польско-советским коммунистом — и тоже расстрелянным при Сталине). Кроме того, издание снабжено двумя вступительными статьями за авторством наших современников — издателя, поэта Павла Лукьянова и писателя и переводчика Владимира Лорченкова. Словом — комплексный обед из нескольких блюд, причем весьма острых. И подаваемых к читательскому столу довольно оригинальным способом: перед нами — книга-перевертыш, у которой два лица и ни одного затылка, два начала и ни одного конца. Причем перевертыш этот — не только типографско-оформительский, но и символический: читая Морана, мы держим его антагониста вверх тормашками — и наоборот, читая Ясенского, переворачиваем француза вниз головой. Портреты их помещаю­тся соответствующим образом: один под другим, как на игральной карте. Добавлю, что книга снабжена комментариями, биографическими справками, а также иллюстрациями Юрия Анненкова и Марселя Верте.

На основании вышеизложенного констатирую, что с покупкой я все-таки не обмишурился. Спустя столетие после посещения писателем, журналистом и дипломатом Полем Мораном советской столицы переиздание его автобиографического рассказа, где в пародийном ключе описана как советская Россия в целом, так и московская культурная элита в частности, не может не вызывать живого интереса. Это не просто взгляд иностранца на экстравагантное семейство Бриков—Маяковского, на авангардный советский театр, на повседневный быт эпохи НЭПа, но и пример столкновения мировоззрений, литературного преломления той идеологической борьбы, что пронизывала европейское общество в межвоенный период. Моран — представитель правого политического лагеря, впоследствии коллаборационист. Будучи потомком подданных бывшей Российской империи (и на этом основании полушутливо заявлявший о своих русских корнях), он имел возможность сравнить большевистскую Россию с добольшевистской (где, по некоторым данным, родился). Приметы новой реальности не могли его не раздражать: люди на улицах перестали улыбаться, из обихода исчезли подстаканники (буржуазный пережиток), чай приходится пить, обжигая руки, лестницы в домах не метут и — главное — повсюду чудовищная скученность, стесненность жизни как результат тотального уплотнения. На всем протяжении рассказа его герой (то есть, собственно, условный Поль Моран) безуспешно пытается уединиться с предметом своего вожделения — условной Лилей Брик, которую он именует Василисой Абрамовной. Ее тесное жилище оказывается непригодным для любовного свидания: то и дело в крохотную комнатку московской дивы бесцеремонно вторгаются разные люди — то муж (Брик), то любовник (Маяковский), который, не поздоровавшись, начинает раздеваться донага и мыться в тазу в присутствии гостя. То заходит за деньгами прислуга, то заявятся разного рода сомнительные личности — какие-то авантюристы, торговцы, поэты и прочие случайные визитеры. История неудавшегося рандеву сопровождается массой нелепых обстоятельств и столь же нелепых диалогов, которые можно было бы принять за авторскую выдумку, если бы не хорошо известные нам реалии того искривленного времени, для описания которого более всего подходит язык абсурда. Да, кажущийся на первый взгляд фантастическим рассказ Морана вполне реалистичен: при некоторой доле гротеска все описываемое им вполне представимо в Москве образца 1924 года (кстати, того самого года, в котором разворачивается действие «Собачьего сердца»). Тем более речь идет о конкретных людях — пусть и шаржированных, но вполне похожих на самих себя (так, например, автором подчеркивается болезненная чистоплотность и боязнь инфекций, которые были свойственны Маяковскому).

Литературная выходка французского писателя не осталась незамеченной. В советскую Россию его больше не пускали. Но этого, по-видимому, было мало, требовался ответный удар на литературном фронте, и вскоре во Франции появилась книга «Я жгу Париж», само название которой недву­смысленно указывает на то, что это — не что иное, как «наш ответ Морану». Ответ этот получился, что называется, ассиметричным. Если советская Москва у Морана предстает перед европейским читателем средоточием пусть извращенной, пусть совершенно идиотской, но все-таки — жизни, то Париж в изображении Бруно Ясенского — цитадель смерти, город-ад, город-губитель, город-ловушка для человека. Париж находится в постоянном движении, но движение это механическое, мертвое. Ясенский описывает кошмар капиталистического общества, воплотившийся в жизни несознательного парижского пролетария Пьера, в одночасье потерявшего работу, жилье и возлюбленную. Глазами опустившегося штрейкбрехера читатель видит толпы бездомных, убогие кварталы, дешевых проституток, грязь, голод, произвол полиции. Едва ли писатель слишком сгустил краски: огромная популярность коммунистов в межвоенной Франции не появилась из ниоткуда. Казалось бы, перед нами жесткий реализм, граничащий с натурализмом, описание язв буржуазного Вавилона и страданий народных масс. Но это только начало истории, дальше начинается в чистом виде фантастика. На фоне войны, развязанной Западом против Советской России, в Париже начинается пролетарская революция, рабочие захватывают город, буржуазное правительство при помощи того самого Пьера применяет против восставших бактериологическое оружие — заражает воду чумой. В результате полувымерший город превращается в конгломерат изолированных кварталов-государств. Первыми собственное государство сооружают парижские евреи. Латинский квартал оказывается в руках китайских коммунистов. Своя республика у англо-американцев. Есть две монархии — одна под российским триколором, другая под лилиями Бурбонов. Имеется даже негритянская республика, население которой составили чернокожие джазмены и швейцары с Монмартра (всем пойманным белым там отрезают головы). Наконец, отдельно обособились безработные полицейские, создавшие «синюю республику» (по цвету мундира). В общем, ничего нового, все это нам, читателям XXI века, хорошо знакомо по разного рода антиутопиям — например, по отечественному роману «Щастье», где примерно то же самое происходит с постапокалиптическим Петербургом.

Признать книгу Ясенского плоской агиткой, заурядной пропагандистской листовкой при всем желании нельзя. Перед нами полноценное литературное произведение, которое имеет определенные художественные достоинства. В описании Парижа Ясенский проявляет себя как экспрессионист и даже сюрреалист. Его стиль местами весьма выразителен (порой избыточно), образы выпуклы (иногда в буквальном смысле): «Голая шершавая мостовая — лысые оскальпированные черепа живьем закопанной толпы...» Писатель громоздит метафору на метафору, представляя столицу Третьей республики в виде жутковатой галлюцинации.

Впрочем, ограниченность, свойственную партийной и любой политически ангажированной литературе, никакими стилистическими красотами не скрыть. Представители буржуазии в романе эталонно бесчеловечны, пролетарии и революционная интеллигенция — сплошь люди, наделенные лучшими человеческими качествами. Здесь же — примитивная критика христианства и любой религии вообще, понимаемой лишь как идеологическая смазка для машины социального угнетения.

Автор без лишних эмоций описывает необходимые издержки революционной борьбы — например, незамедлительный расстрел китайскими студентами арестованного ими студенческого правительства Сорбонны и тому подобное. Поистине, если бы фантазии Ясенского стали былью, все происходило бы именно так, как он описал. Этот литератор был настоящим сыном Революции и классовое насилие оправдывал. Но Революция, как известно, своих детей пожирает, и в 1938 году Бруно Ясенский (к тому времени — член ЦИК Таджикской ССР и автор шпионского романа о перековке американского инженера на стройках социализма) был уничтожен.

А ведь, как говорится, ничто не предвещало: роман «Я жгу Париж» был переведен на разные языки, его совокупный тираж достиг двух миллионов экземпляров. Впрочем, в наше время эта книга и ее создатель почти забыты. По гамбургскому счету, от Бруно Ясенского сохранился лишь замечательный афоризм о равнодушных, которых надо бояться пуще, чем друзей и врагов. Изречение, актуальное сегодня как никогда.

Спору нет, равнодушным быть нельзя. В конце концов именно неравнодушный издатель оказал забытому литератору добрую услугу — напомнил о нем и его книге российским читателям. Чтобы те прочитали, изумились и ужаснулись.

Александр Вергелис