УРОКИ ИЗЯЩНОЙ СЛОВЕСНОСТИ

Анатолий Кулагин

«Зато хорош со всех сторон»

О стихотворении Александра Кушнера «Памятник»

В одной из недавних журнальных подборок Александра Кушнера (в девятом номере «Звезды» за 2025 год) опубликовано стихотворение «Памятник». Вот его полный текст:

Еще люблю Екатерины

Я круглый памятник: мужчины

Сидят вокруг нее внизу —

Где кто? Не знаю, как в лесу

Осину путаю с ольхою.

Орлов, Потемкин — эти двое

Или Суворов и еще

Румянцев, приподняв плечо?

Не все равно ли? Лишь бы рядом

Сидели, бронзовым нарядом

Прельщая, как их не любить?

Тут и Державин должен быть.

А знаешь, скульптор кто? Микешин.

Я почему-то им утешен

И, обойдя его кругом,

Придя домой, прочту о нем.

Как хорошо незнаменитым

Быть, как бы заново открытым,

Не слишком ли подробен он?

Зато хорош со всех сторон.

Узнать воспетый поэтом памятник, конечно, нетрудно: это монумент Екатерины Второй на площади Островского в Петербурге, в сквере перед зданием Александринского театра, стоящий лицом к Невскому проспекту и хорошо видимый всем, кто по этому проспекту проходит. Вокруг изображенной в полный рост императрицы расположены изваяния сидящих знаменитых людей ее эпохи. Перечислим их всех, как бы обходя памятник, перемещаясь по часовой стрелке от фигуры, расположенной по центру, если стоять у монумента «лицом к лицу»: фаворит Екатерины, генерал-фельд­маршал, создатель Черноморского военного флота Григорий Потемкин; генерал-фельдмаршал Петр Румянцев-Задунайский; первый председатель Академии Российской Екатерина Дашкова; поэт Гавриил Державин; генерал-аншеф Алексей Орлов-Чесменский; адмирал, полярный исследователь Василий Чичагов; просветитель, инициатор создания нескольких учебных заведений Иван Бецкой; фактический глава внешней политики России Александр Безбородко; генералиссимус Александр Суворов. Поэт, как видим, обыграл в стихах более чем половину этих имен (пять из девяти), в очередной раз подтвердив правоту своих давних — теперь уже, можно сказать, программных — стихов, оттолкнувшихся в свою очередь от «Проблемы стихо­творного языка» Юрия Тынянова, где сказано о значении собственных имен в поэзии: «…Чем больше названий, / Тем стих достоверней звучит… / С тыняновской точной подсказкой / Пойдем же вдоль стен и колонн, / С лексической яркой окраской / От собственных этих имен» («Пойдем же вдоль Мойки, вдоль Мойки…», 1970—1971^[1]). Обыграно в стихах и имя автора проекта памятника — скульптора Михаила Микешина, ставшего в 1861 году победителем объявленного Академией наук конкурса. Налицо сходство памятника с другой — в таком же стиле выполненной и гораздо более многофигурной — скульптурной композицией Микешина «Тысячелетие России», возведенной в 1862 году в Великом Новгороде. В этом городе Александр Семенович бывал, и хотя в «новгородских» его стихах («Солонка», «Покажется вдруг, что великая готика…») микешинский монумент не упоминается, не помнить о нем поэт, конечно, не может: расположенная в кремле, эта скульптура являет собой одну из главных исторических достопримечательностей города.

О петербургских же памятниках Кушнер писал не раз. Появляются в его стихах и в эссе и знаменитый Медный всадник, и памятники Пушкину (их отражению в творчестве поэта мы несколько лет назад посвятили даже специальную статью^[2]) и Грибоедову, и — неожиданно, в ироническом ключе — памятник биологу Мечникову («Лучше камнем быть, камнем… <…> / Как в саду этот Мечников в каменном сюртуке, / Простоквашей спасавшийся — не помогла, как видно»), и бросающийся в глаза своей неуместностью памятник Есенину в Таврическом саду, где Сергей Александрович, «которого никак не назовешь певцом Петербурга» (эссе «Дешевого резца нелепые затеи…»), едва ли и бывал… Теперь в поле поэтического внимания оказался монумент на площади Островского.

Стихотворение «Памятник» только на первый взгляд может показаться незатейливой прогулочной зарисовкой. На самом деле оно стягивает к себе некоторые важные нити творчества поэта.

Начать хочется с того, о чем обычно говорят в последнюю очередь, — со стихотворной техники. «Памятник» написан четырехстопным ямбом — размером, который хотя Пушкину и «надоел» («Домик в Коломне»), именно Пушкиным возведен в ранг «самого классического» размера русской поэзии. Но за спиной Пушкина прорисовываются и хрестоматийные фигуры других поборников четырехстопного ямба — поэтов XVIII века, прежде всего Ломоносова и Державина. Последний, еще раз скажем, является и одним из героев памятника Екатерине.

У самого Кушнера отношения с четырехстопным ямбом складываются весьма любопытно. В сравнительно ранних его стихах этот размер появляется неоднократно — и появляется зачастую там, где есть ассоциации с классической поэзией. Например: «Уходит в небо пар отвесный, / Деревья бьет сырая дрожь, / И ты не дремлешь, друг прелестный, / А щеки варежкою трешь» («Декабрьским утром черно-синим…», 1965). Полушутливая полемика со знаменитым «Зимним утром» не отменяет пушкинской интонации — в силу не только прямой отсылки, но и пушкинского размера, которым само «Зимнее утро» и написано. Между тем ямбическими стихами напоминает о себе в стихах поэта и интересующее нас сейчас осьмнадцатое столетие: «Снежок за полость залетает, / Вблизи не видно ничего, / И вот Капнист стихи читает, / Хемницер слушает его» («Когда и ветрено и снежно…», 1962). Или: «И стих теряет все, что было… / Ты кружишь голову, как хмель, / Условна так же, как Леила / У классицистов и Адель» («Сплошная выдумка, химера…», 1962). Или еще: «Ему потупиться бы скромно: / Живи один, себя спасай. / Радищев! „Чудище огромно, / Стозевно, обло и лаяй“» («Радищев», 1961). Последний случай вообще удивителен: поэт «превращает» в четырехстопный ямб размер источника, то есть взятой в эпиграф к «Путешествию из Петербурга в Москву» и слегка переделанной Радищевым строки «Телемахиды» Тредиаковского — гекзаметр («Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй»). В восьмидесятые-девяностые годы, когда Кушнер был склонен к удлиненному стиху, актуальность четырехстопного ямба для него, кажется, ослабевает. Зато в новом веке, как бы вспомнив о своей прежней манере, поэт возвращается к стиху сравнительно короткому, и четырехстопный ямб под его пером вновь претендует на свою «классическую» репутацию, ассоциируясь все с тем же ломоносовско-державинским жанром:

Мне снег заказывает оду

Во славу стужи и зимы.

Смотри, как он красив с исподу,

Как много блеска в нем и тьмы!

           («Мне снег заказывает оду…», 2024)

Оборот «Смотри, как он красив с исподу», кстати, поневоле перекликается с финальной строкой «Памятника» — «Зато хорош со всех сторон». Дескать, снежный покров красив не только снаружи (это само собой), но и с изнанки; вот и микешинский памятник «хорош со всех сторон» (к финалу «Памятника» мы еще вернемся). В общем, не удивительно, что в стихах на тему екатерининско-державинской эпохи (речь, конечно, о «Памятнике») Кушнеру понадобился излюбленный размер российских одописцев, и самого Державина в том числе («Властителям и судиям», «Фелица», «Вельможа»…).

Но любопытно при этом, что Кушнер пользуется парной рифмой, для него вообще не характерной. Таких стихотворений у него немного, и встречаются они по преимуществу тоже в поэзии шестидесятых годов («Два лепета, быть может, бормотанья…», 1962; «Солонка», 1962; «Памяти скульптора Александра Матвеева», 1963). В само`й парной рифмовке есть что-то непосредственное, что-то полуфольклорное, даже, может быть, что-то… детское, что-то в духе детских закличек вроде «черного и белого, только не горелого»).

Но что-то детское есть в самом стихотворении «Памятник», в его интонации, в том, как видит лирический герой скульптуру. Первый признак памятника, который сразу бросается ребенку в глаза, — его внешняя форма, как будто это и есть главное: «круглый». Исторические лица вокруг императрицы (не считая, конечно, Дашковой) названы просто «мужчинами». И в самом деле, откуда ребенку знать, каковы заслуги Безбородко или Бецкого? Мужчины — и всё тут. Если уж на то пошло — он вообще их путает, даже прославленного Суворова не очень выделяет («…или Суворов…»): «Не все равно ли?» Ну разве что кто-то «приподнял плечо». Это взрослому человеку, да еще если он гуманитарий, не все равно. А ребенку — все равно. Ему главное — «бронзовый наряд» и «лишь бы рядом сидели…» (поневоле вспоминаются благодаря интонационно-синтаксическому сходству строки из давнего, вполне «взрослого» стихотворения Кушнера «Пиры»: «О, лишь бы томило, мерцало, / Манило до белых волос…»). Фраза «Тут и Державин должен быть» звучит как бы из уст взрослого, с которым ребенок зашел в этот сквер. Дескать, ну эту-то фамилию ты уж точно слышал, это знаменитый поэт, вот сейчас ты увидишь и его, надо только обойти чуть-чуть: пошли вокруг памятника! Тем более в таком же духе звучит и вопрос «А знаешь, скульптор кто?» — вопрос почти учительский (Александр Семенович, напомним, более десятилетия проработал в школе). Как-то «по-детски», будто бы «наивно», звучат и строки «И, обойдя его кругом, / Придя домой, прочту о нем». Читать дома лирический герой собирается о скульпторе, которым он (герой) «утешен» (отметим попутно замечательную рифму и здесь: «Микешин — утешен»), но «обходит-то» он не скульптора, а памятник! Памятник и автор его как бы слились в одно. Впрочем, говорим же мы, не замечая этой самой «детскости» нашей невольной и привычной метонимии (так?): я читаю Толстого, хотя читаю я не Толстого, а его роман. Что-то детское есть даже в самом названии стихотворения: не «Памятник Екатерине», не «Памятник в Петербурге», а просто — «Памятник». Таким может быть непосредственное восприятие ребенка, которому еще не успели объяснить, кто изображен в скульптуре, а он видит просто некое сооружение в сквере. Просто памятник.

Как тут не вспомнить давнее стихотворение Кушнера, именно для детей и написанное, о другом петербургском памятнике — памятнике Ивану Крылову работы Петра Клодта в Летнем саду. В свое время оно вошло в книгу стихов поэта, адресованную детям, ‒ «Как живете» (1988). Напомним:

Баснописец Крылов, баснописец Крылов,

Он в саду среди кленов сидит и дубов,

А вокруг него звери и птицы:

Волки, цапли, медведи, лисицы.

                                        («Баснописец Крылов»)

Здесь и подавно монумент увиден как бы глазами ребенка, который по непосредственности своей «не замечает» или пока просто не знает, что все эти звери — герои басен Крылова. Просто «было б грустно Крылову сидеть одному», и вот собрались животные и сидят вокруг него — как и мужчины вокруг Екатерины. Разве что постамент у этого памятника не круглый, а прямоугольный, но площадка вполне позволяет обойти кругом и его, и поэтому «эффект круга» есть и здесь. Кстати, Крылов хотя и написал свои знаменитые басни уже в XIX столетии, начинал свой жизненный и творческий путь в ту же екатерининскую эпоху. И потому он в каком-то смысле — «компания» тем, кто изображен на площади Островского. Державину уж точно.

А еще — нынешние стихи некоторыми своими мотивами очень напоминают стихи тоже давние, но уже «взрослые», хотя связанные с темой детства, написанные полвека назад, памятные многим ценителям поэзии Кушнера, — «Как клен и рябина растут у порога…» (1976). Их роднит уже сам мотив созерцания петербургских памятников — кстати, не слишком далеко друг от друга стоящих. Если от площади Островского пройти в сторону Адмиралтейства, то уже через несколько минут окажешься возле Казанского собора и увидишь памятники Кутузову и Барклаю:

Ну что же, что в ложноклассическом стиле

Есть нечто смешное, что в тоге, в тумане

Сгустившемся, глядя на автомобили,

Стоит в простыне полководец, как в бане?^[3]

Памятник Екатерине «ложноклассическим», может быть, и не назовешь, но скипетр, мантия и лавровый венок на голове, поневоле напоминающий, кстати, о Медном всаднике, все-таки создают некоторый античный, классический колорит (который, впрочем не помешал монументу стать «героем» городского фольклора, а скверу получить просторечное народное название «Катькин садик»). Далее, стихи 1976 года — хотя и «взрослые», но… тоже «детские». Лирический герой говорит здесь о своих детских впечатлениях. Напомним зачин стихотворения:

Как клен и рябина растут у порога,

Росли у порога Растрелли и Росси,

И мы отличали ампир от барокко,

Как вы в этом возрасте ели от сосен.

Иногда приходится слышать, что это полемическая реплика в адрес «тихой» лирики, условно говоря — «рубцовской» поэтической линии. Да, поэт сравнивает петербургских (ленинградских) детей с детьми сельскими: те и другие видят вокруг себя разный пейзаж, одни — городской, другие — сельский. Но это не высокомерие образованного горожанина, не противопоставление «лучшего» «худшему», это — признание объективной реальности (вспоминается заодно и другое кушнеровское, по другому поводу сказанное: «Нас лепили из глины. Но разная глина везде. / В этой — стойкости больше, а в той — белизны и печали»). Да ведь Кушнер и сам — большой любитель и ценитель природы; чтобы убедиться в этом, достаточно перелистать хотя бы изданный вырицкими книголюбами сборник его «дачных» стихов «Испытание счастьем». Так вот, в новейшем стихотворении этот мотив звучит заново: «…как в лесу / Осину путаю с ольхою» (и что уж удивляться тому, что лирический герой поэта, «Не умеющий, впрочем, тростник отличить от бамбука», в другой раз путает эти не растущие в нашей полосе экзотические растения; см. стихотворение «Где теперь? Где-нибудь на Тобаго теперь, в Тринидаде…», 1992). «Лесная путаница» не только напоминает о «путанице» в стихах полувековой давности, но и уравнена с «путаницей городской»: дескать, в сидящих вокруг императрицы «мужчинах» тоже запутаешься, кто там из них есть кто. Особенно если смотришь на расстоянии, не приближаясь к постаменту и не читая подписи. Издалека-то они все друг на друга похожи.

Но вернемся в начало стихотворения, к первым строкам его: «Еще люблю Екатерины / Я круглый памятник…» Они сразу включают читателя стихотворения в поэтический мир Кушнера вообще: ведь этот зачин как бы предполагает, что все, что поэт любит в своем городе (а Кушнер известен как большой ценитель и постоянный певец Петербурга), читателю уже знакомо. Это почти как пушкинское обращение к читателям «Друзья Людмилы и Руслана!» в начале «Онегина»: мол, вы меня уже читали, а вот вам и новые стихи. Поэтому и можно начать, что называется, с места в карьер, «без предисловий, сей же час» (цитата оттуда же), просто добавляя в копилку кушнеровских любимых городских примет еще одну достопримечательность. Что же касается самого зачина «Еще люблю…», то он прозвучал у Кушнера более полувека назад в стихотворении, по содержанию тоже чисто петербургском, и более того — стал там даже рефреном:

Еще люблю лепной карниз,

Цветы и маски на фасаде.

Стрижи, ныряющие вниз,

В речной купаются прохладе.

Шумит подвижная листва,

И гневом полнится и страстью

Слепая, в оспе, маска льва

С набитой веточками пастью.

Еще я знаю некий двор

Прямоугольный, с круглой башней.

Еще известен мне узор

Решетки в садике домашнем.

Еще Лукомский мне открыл

Красу Пенькового буяна.

Еще изгиб литых перил

Я достаю, как из кармана.

              («Еще люблю лепной карниз…», 1969—1970)

Напомнив попутно о похожем зачине в стихотворении 1985 года «Кипарис» («За то еще люблю я черный кипарис, / За то еще люблю, за то еще, что, черный, / Он всех темнее здесь, и сверху смотрит вниз / Один повисший клок, безвольный, беспризорный. / Я черный кипарис за то еще люблю…»), отметив упоминание в этих стихах «круглой башни» (ср. с «круглым памятником»), — обратим внимание на единственную в стихотворении «Еще люблю лепной карниз…» точную топонимическую привязку — Пеньковый буян (он же Тучков буян, он же «дворец Бирона») на берегу Малой Невы, и на ассоциацию с чтением краеведческого источника — книги Георгия Лукомского «Старый Петербург» (1917), действительно содержащей сведения об этом здании. Ведь и в стихах о памятнике Екатерине лирический герой собирается почитать о скульпторе, а значит, и о самом монументе; то есть — и там и здесь «открытие» петербургской достопримечательности связано с чтением, что вообще для лирического героя Кушнера не удивительно. Ведь читает он постоянно и много: «Я книгу опустил — и выронил закладку…»; «И нас в беде поддерживала книга…»; «Читая Набокова, думал о том…» и так далее. Но в случае с Микешиным это не просто чтение, а, говоря наукообразно, получение справочной информации. Между тем и такой поэтический ход читателю Кушнера знаком:

К вокзалу Царского Села

Не электричка подошла,

А поезд сумрачный из Гдова. <…>

Где он, этот Гдов?

Приедем — атлас я открою.

                                 («В поезде», 2008)

Или другой случай — лирического героя заинтересовала висящая в гостиничном номере репродукция картины, и он пытается определить по памяти имя автора:

Курбе или кто-то другой?

К кому мою радость примерю?

Когда из Египта домой

Вернемся, я это проверю.

                         («В номере», 1999)

Житейский эпизод или художественное впечатление требует порой «проверки» по книге. Напомним еще раз текст «Памятника»: «Придя домой, прочту
о нем». Иной торопливый современник тут же, в сквере, достал бы айфон, наскоро проглотил бы пару фраз из «Википедии» и вполне бы этим удо­влетворился. Но Александр Семенович (и его лирический герой) — человек обстоятельный и поспешности не любит. Кстати сказать, и намерение обойти памятник «кругом» (даром, что ли, он круглый!) — тоже знак внимательного к нему отношения: надо же всё хорошенько разглядеть. Приведем для сравнения стихи пусть не «уличные», но «музейные», навеянные одним из экспонатов античного отдела Эрмитажа — древним саркофагом:

Там кто-то горько спит — живые только сладко

Спят, — мерно обойдя его со всех сторон,

Мы видим: жизнь и смерть — единая двойчатка,

На смертном камне мир живой запечатлен.

       («Как буйно жизнь кипит на стенках саркофага!..», 1979)

А в последнем четверостишии нас ждет реминисценция из хрестоматийного стихотворения Пастернака «Быть знаменитым некрасиво». У Кушнера читаем: «Как хорошо незнаменитым / Быть, как бы заново открытым…» «Заново открыт» в стихотворении все тот же Микешин, о котором лирический герой будет читать дома. Но неужели Микешин — «незнаменитый»? Двух масштабных монументов — петербургского и новгородского (а у него есть еще, в том числе композиционно напоминающий петербургский, разрушенный большевиками и ныне восстановленный памятник Екатерине в Краснодаре, работа над которым была завершена скульптором Борисом Эдуардсом уже после кончины Микешина, последовавшей в 1896 году) —
не достаточно ли для того, чтобы снискать признание? Дело тут, кажется, не в «объективной» прославленности, а в «субъективном» восприятии: это наш лирический герой то ли забыл о скульпторе, то ли вообще мало знал о нем и теперь «заново» его для себя «открывает». Ощутимый анжамбеман, разбивающий фразу («…незнаменитым / Быть…»), подчеркивает эту внутреннюю перемену: новое открытие происходит как будто неожиданно для самого героя. Но как замечательно обошелся Кушнер с крылатым выражением из поэтического источника! Он переместил приставку «не» с наречия («некрасиво») на прилагательное («незнаменитым»). Получилось так, что Кушнер вроде бы согласен с Пастернаком и отрицает «знаменитость», но в итоге-то он Пастернака оспаривает: мол, если мы заново откроем Микешина, да кого бы то ни было (фраза поневоле получает ощутимое расширительное значение), то он станет знаменитым — или вернет себе славу, которая на время почему-то от него ушла. И это будет правильно.

У Кушнера это уже второй случай поэтического спора с пастернаковской максимой. В 2021 году он написал вот такие стихи:

Как хотелось в начале,

Давнем, полузабытом,

Чтобы все тебя знали,

То есть быть знаменитым.

А потом у поэта

С огорченьем, ревниво

Прочитал ты, что это

Стыдно и некрасиво.

Недостойно вниманья,

Не имеет значенья,

Но смущал назиданья

Призвук и поученья.

И поэтому трудно

Было с ним согласиться.

А еще он так чудно

Был похож на счастливца.

Стихи, конечно, полушутливые, это позволяет мнение Пастернака слегка утрировать (слов «стыдно» и «недостойно вниманья», звучащих резче чем «некрасиво», у него все-таки нет, их Кушнер классику «приписал»), но призвук «назиданья» и «поученья» в стихах и вообще в искусстве Александр Семенович не любит в самом деле. Сравним: «С разумом — прочь, с назиданьем — отстаньте, / Разве весна помещается в смету?» («В детстве мечталось о славе Шопена…», 2004; кстати — «мечталось о славе»!). И еще — близкое по смыслу: «Как безыдейность мне нравится и непредвзятость…» («Питер де Хох оставляет калитку открытой…», ок. 2010). Здесь, заметим, тоже есть анжамбеман, как бы «сбивающий» поэтическую мысль Пастернака: «Но смущал назиданья / Призвук и поученья». Но главное, пастернаковская мысль «компрометируется» его (Пастернака) собственным «счастьем» — от творчества и… наверное, от славы. Так что «быть знаменитым» — несмотря на легкую ироничность Кушнера по отношению к «знаменитости» как таковой — не так уж и плохо, и уж точно своя прелесть есть в том, чтобы обрести признание не сразу, а быть «как бы заново открытым». Как скульптор Микешин.

Но здесь есть и еще один, не сразу замечаемый читателем нюанс. Напо­мним еще раз сказанное в стихах о Микешине: «Я почему-то им утешен». Откуда берется «утешение»? Не проецирует ли лирический герой судьбу скульп­тора на свою? Мотив славы появляется в стихах Кушнера не раз, и всегда мы ощущаем его как примету своеобразной поэтической «маргинальности», пребывания в стороне от литературных «тусовок» и столичной литературной суеты. Жизнь в Петербурге/Ленинграде (вспоминается строка Льва Озерова: «Великий город с областной судьбой») приучает к тому, что не в славе счастье: «Нас больше не мучит желание славы, / Другие у нас представленья и нравы, / И милая спит, и в ночной тишине / Пусть ей не мешает молва обо мне» («О слава, ты так же прошла за дождями…», 1972). Или: «…Невозможно разбогатеть, / А уж славы и вовсе нет, / Лишь посмертная — мишурой, / Презентацией москвичей, / Мандариновой кожурой / Скрыта, жалкая, от очей» («В этом городе могут жить…», ок. 2003). Утешает сам город, утешает любовь, утешает поэзия, и утешает… Микешин, его судьба и его заслуги. В конце концов Бог сохраняет всё и воздает каждому по делам его.

Ну и наконец: «Не слишком ли подробен он?»

В качестве оправдания «излишних» подробностей легко можно сослаться на «акмеистическую» склонность самого Кушнера как поэта к детализации. Он в самом деле любит поэтические перечни, особенно применительно к петербургскому городскому пейзажу. В подтверждение этого можно напомнить хотя бы уже цитированное нами выше стихотворение о Мойке:

Пойдем мимо пушкинских окон,

Музейных подобранных штор,

Минуем Капеллы широкой

Овальный, с афишами, двор —

или, например, вот такие стихи, менее известные, но от этого не менее показательные:

…Окно на Охту, с шорохом трамвая,

Окно на сад, который так люблю.

Окно на поле Марсово, с персидской

Сиренью и гробницами. Окно

В колодец петербургский, с подворотней,

И дворницкой…

                         («Окна», 1975)

Во втором случае перечислительная интонация даже повлекла за собой отказ от рифмы — явление для Кушнера вообще редкое; поэт известен как мастер классической стиховой формы («Не я поклонник белого стиха») и однажды полушутя заметил, что готов «за рифмой спуститься… хоть в Нижний Тагил» (уже цитированное нами «Где теперь? Где-нибудь на Тобаго теперь, в Тринидаде…»). Вообще строки «Окон» звучат почти «по-пушкински», напоминая о тоже белых стихах классика, тем же размером написанных («Вот опальный домик… <…> Вот холм лесистый… <…> По брегам отлогим / Рассеяны деревни…»). Так вот, подробностям памятника — и, соответственно, стихов о нем — мы могли бы и не удивляться, а сам поэт риторическим вопросом мог бы и не задаваться. Но обратим внимание на следующую — она же заключительная в стихотворении — строку: «Зато хорош со всех сторон». Произнесено слово «зато», которое по сути есть признание в том, что памятник все-таки «слишком подробен». Ну и пусть! Зато — хорош. Так финальное четверостишие содержит в себе целых два смысловых сдвига, два «перевертыша» (о «знаменитости» и о «подробностях»), уводящих читателя от стереотипного восприятия и монумента, и стихотворения.

И напоследок — вновь новгородский, хотя и проступающий невольно, мотив. Спустя примерно год после стихов о памятнике Екатерине поэт написал уже упоминавшееся нами вскользь стихотворение «Покажется вдруг, что великая готика…», в котором «игольчатому» и «занозистому» готическому стилю, «надменному» и «напористому», противопоставлен «покладистый, купольный нрав» православных храмов Торговой стороны древнего города, замечательная панорама которой открывается с противоположного речного берега:

И все-таки как хороши новгородские

Над Волховом церкви, ничуть не громоздкие,

Их белый и благожелательный ряд…

Как редко, как мало о них говорят!

Отметим здесь тот же лирический ход, что и в «Памятнике»: «И все-таки как хороши…»; сравним: «Зато хорош со всех сторон». Поэтическое любование в обоих случаях приходит как бы в противовес недооценке. А сожаление о том, что о новгородских храмах «редко говорят» (а надо бы узнать о них побольше!), сродни намерению «прочесть» о творце стоящего в центре Петербурга монумента.

…Памятнику на площади Островского уже более полутора столетий, но, кажется, до Кушнера никто из поэтов не посвятил ему целого стихотворения. Теперь же и эта скульптура, наряду со многими другими, воспетыми русскими стихо­творцами, стала частью поэтического портрета города. И как знать — не ждет ли ее, с легкой руки Александра Семеновича, своя счастливая литературная судьба, подобная судьбе Медного всадника или сфинксов на Университетской набережной?

1. Датировка этого и других цитируемых в статье стихотворений дается по справочнику, где использованы сведения, полученные от самого поэта: Александр Кушнер: материалы к биб­лиографии / Сост. А. В. Кулагин. М., 2021.

2. См.: Кулагин А. Три пушкинских памятника / Кулагин А. Поэтический Петербург Александра Кушнера: Монография. Статьи. Эссе. Коломна, 2020. С. 241—260.

3. Любопытно, что Крылов и Кутузов «сошлись» у Кушнера в одном его раннем стихотворении, никогда не публиковавшемся, в 1960-е годы ходившем среди любителей поэзии в копиях. С разрешения поэта приводим его полный текст: «Поджидая ветреницу-музу, / Хмурит он досадливо чело. / Он Крылов. / А брат его, Кутузов, / На коня влезает тяжело. / И по лужам скачет, как мальчишка, / Полежать бы, господи! — куды… / Смех и грех! Их мучает одышка, / Тяготят большие животы. / Но нельзя их в звании понизить. / Поменять местами — это да! / Кто Кутузов? — Главный баснописец! / И Крылов — фельдмаршал хоть куда! / Слаще пенья тяжкое храпенье / Этих двух, в России, поутру. / Рвенье? Нет. / Презренье? Нет. / Терпенье! / То, что нам как раз не по нутру. / Не шумите рядом, пустобрехи, / Не толкайте под руку, юнцы. / Все враги получат на орехи, / Бонапарты, воры и лжецы».