ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

Татьяна Апраксина

Слово о котурнах

Что можно сказать о котурнах? Со времен их появления на площадке греческого театра отношение к ним менялось от признания их неотъемлемым условием искусства до полного пренебрежения и презрительного использования в бесчисленных пародиях.

Что же есть котурны? Котурны — это дистанция, знак обобщенности, художественной объективности, вынесения искусства за рамки обыденности, возвышения над суетой. Котурны указывают уровень, свободный от подчиненности изменениям, независимый от частных мнений. Уровень, локализующийся в обширном пространстве между человеческим и божественным. Частное оседает внизу, а индивидуальность возвышается до «маски»,
до обобщения в образе.

Нелюбовь к котурнам нынче почитается хорошим тоном. Чем дальше, тем больше.

Это, казалось бы, не должно касаться классических образцов высокого искусства. Они освящены веками — стало быть, заслужили свое право на уважение. Но нет, все уже знакомы с усатой Моной Лизой и Бахом в пляжных очках. И в музеях великое прошлое сильно потеснилось в пользу пусть не столь же великого, зато согласного с новым идеалом. Художественное же творчество наших дней уже открыто щеголяет своим тяготением либо к примитивности, либо к вульгарной изощренности. Все, что могло бы расцениваться как возвышенное, героическое, старательно затушевывается, заравнивается, скрывается под циничностью неприглядного грубого покрова, как бы прячась заранее от обвинений в излишнем пафосе. Бывает, гора опилок, а то и навоза скрывает одно-единственное живое зерно, одну-единственную крохотную искру. Случается, что и такую малость благодушному рецензенту приходится выдумать по-простому, если поиски намеков на вечные ценности терпят фиаско, а многозначительность навоза недостаточно компенсирует пустоту.

От искусства все хотят только хорошенького и миленького, вздыхал Чайковский, а вовсе не прекрасного и возвышенного. Ну так то было во времена Чайковского, а нас, теперешних, для пробуждения чувств больше тянет почесаться об забор.

Отчего же так происходит, что великое и могучее искусство становится постыдным? Оно вынуждено либо рядиться в простоватость массовых понятий, либо мелкой россыпью идет на удобрение махровых промыслов, удовлетворяя повседневные эстетические нужды обывателя.

А вдруг причина в том, что сама общественная иерархия, постепенно выравниваясь, в результате свелась на нет? Демократические ориентиры в искусстве узаконили тождество верха и низа, понятие аристократизма обратилось в мертвую условность, допускаемую в щадящих дозах ради сохранения разнообразия форм бытия. Каждый сам изобретает свою градацию, ищет точку отсчета и придумывает единицу меры.

Где нет высоты — нет полета.

Когда все мы равны в возможностях, когда нам одинаково доступно удо­влетворение любых потребностей — от порнографии до личного общения со Всевышним, тогда объектом жесткой регламентации назначаются сами наши потребности: каким быть, а какие исключить. Изредка возникающее в подсознании ощущение морального дискомфорта легко нейтрализуется простейшими методами, как и физическое страдание. Америке мы обязаны известной формулой: «Чувствуешь себя несчастным? — Съешь мороженое!» В роли мороженого можно по желанию видеть хоть джакузи на горе, хоть курорт, путешествие, Церковь, а также консультацию психолога. Уж он-то профессионально убедит, что главная задача — почувствовать себя счастливым, а уж причина для счастья сама потом найдется. Приятная на вкус пилюля такого рода разом избавляет от мучительных вопросов и тягостных раздумий, к тому же она находится в согласии с принципами общественной идеологии. Славить Бога и черта — одинаково почетно, а впрочем, самое достойное — находиться на службе у собственного желудка и своих естественных рефлексов.

А каково отношение к циникам, злобствующим, желчным, вечно недовольным, чья единственная цель — ниспровержение всех и всяческих добродетелей? Этих мы тоже обласкаем, приголубим, поймем, превратим в удобную принадлежность быта. Что же до самих добродетелей, то они уже давно утратили конфуцианскую четкость, усвоив, приживив к себе заискивающую мину готового быть оплеванным интеллигента, душевная тонкость которого простирается до склонности с готовностью умалить себя до полной аннигиляции и не только ответить обидчику христианским всепрощением, но даже окружить вниманием, пониманием своеобразия его мировоззрения и стиля жизни, поддержать своим одобрением, а в конечном итоге взять за образец. Этим всегда грешила русская философская мысль, то и дело избирая предметом своей проницательности отнюдь не величие несломленного духа (напрасно, выходит, популярный в просвещенных кругах Ницше советовал читать Плутарха), но, напротив, робость ноющей души «маленького человека», почему-то полагая их равно достойными объектами и даже традиционно отдавая предпочтение психологическим изыскам человека-жертвы. Гуманность и чуткость следопытов душ просто обезоруживает, их способность к сопереживанию слабости налицо. Налицо и возрастающее обилие излюбленного ими материала, как и новых апостолов — певцов чванливого тщедушия и нагоняющих скуку пороков. Похоже, воистину грядет царствие ущербных и убогих.

Какой уж тут героизм! Не до героизма. Героем, оказывается, быть стыдно. «Быть знаменитым некрасиво...» Это мы хорошо усвоили. Вот и стараемся не соваться — это дурной тон, оставим для политики и шоу-бизнеса, а сами, проницательные, дальновидные, своим достоинством сделаем скромность, не отличающуюся от всеядности, «обыкновенность» — как актеры, входящие во время спектакля в зал, к зрителям, и тем удостоверяющие, что нет разницы между сценой и жизнью. Все — люди. Все не без слабостей. Зачем выделяться? Выделяться значит нарываться. А нарываться, повторимся, — дурной тон. Это аксиома.

Но аксиома, замечу, справедливая только для тех, кто сам не признаёт своего соответствия особому положению. А оно ведь, как известно, обязывает.

Мы толерантны, социально ориентированы, хорошо воспитаны: с готовностью отступаем в тень, покидаем сцену и отставляем котурны, вежливо уступая место не столь утонченным. Мы великодушно и без возражений принимаем их превосходство. И выглядим донельзя благородно, с удовольствием закрывая глаза на то, что тем самым попросту облегчаемся от ответственности, поразительно легко открещиваемся от шанса не кривить душой, запросто предаем предназначенную нам миссию из возвышенной любви к хорошему тону.

Да, верно, высокий стиль вызывает чувство неловкости — но ведь это только тогда, когда он необоснован, неоправдан. Котурны действительно смешны — если они не к месту и не по размеру (а по размеру они, понятно, не каждому). Трагедия, вскормленная склоками, легко оборачивается фарсом. Может быть, мы бежим от пафоса не из скромности, а от страха надорваться или промахнуться? И, не желая признаваться в сомнениях, продолжаем тонко иронизировать, исподволь разрушая святость творческих принципов, душевной чистоплотности, превращая искусство в головоломку, в умственное развлечение, в чувственный допинг?

В атональной музыке нашей жизни нет доминанты. И чудом вдруг возникшее в ней устойчивое стройное созвучие встречается с досадливым недо­умением...

Утвердительный пафос деспотичен, он требует строгого соответствия всех компонентов — отношения (чистоты и силы чувства), образа, мастерства, метода и средств воплощения. Котурны не могут быть впору каждому, не должны быть доступны всем.

Другим важным условием является ясность ума и соблюдение меры — на высоте трудно удержать равновесие. Небрежное обращение с сакральными представлениями неизменно приводит к обесцениванию самих этих представлений, к их дискредитации. Слабость актерской игры проще всего списать за счет несовершенства, ненадежности каблуков.

Разумеется, спокойнее даже и не пытаться искать в окружающем универсального смысла бытия, легче ограничиться злободневными интересами частного и социального характера. Тем не менее под просвещенной рукой и обыденность приобретает масштабное значение. У настоящего мастера замысел и исполнение верны друг другу, как преданные супруги; они и помыслить не смеют о пререканиях, ибо общей природой назначены быть носителями тайны мироздания. И лишь неисчерпаемая сила художественного прозрения приводит к акту подлинного творения, возвышающемуся на непобедимом пафосе вечности.