ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

Елена Невзглядова

Зависть

Ничего нет случайнее этой жизни,

Жарче зависти только обида в ней.

Если есть у тебя хоть один завистник,

Объясни ему это и будь добрей.

А. Кушнер

Зависть — мерзкое, унизительное чувство. Оно смешано с недоброжелательством и окутано подавляющими личность негативными эмоциями. Это слово приобрело отрицательную ауру. Завистник — дурной человек.

Да, ужасное чувство и приводит к ужасным событиям. Каин так завидовал любимцу Бога Авелю, что стал братоубийцей. Во Втором послании апостола Иоанна сказано: «Кто любит брата своего, тот пребывает во свете, и нет в нем соблазна. А кто ненавидит брата своего, тот находится во тьме, и во тьме ходит, и не знает, куда идет, потому что тьма ослепила ему глаза». Апостол Иоанн полагает, что ненавидеть, как и любить, естественно.

Завидовать тоже естественно. Зависть — слишком человеческое чувство. В рассказе Сэлинджера «Хорошо ловится рыбка-бананка» четырехлетняя Сибиллочка обнаруживает зависть к сверстнице, когда узнаёт, что герой рассказа Симор хорошо к той относится и тоже, как с Сибиллочкой, играл с ней. «Она села ко мне на колени, что же, я должен был столкнуть ее?» — «Да, столкнуть», — отвечает Сибиллочка. Это производит сильное впечатление на Симора: совсем ребенок, но уже завистница, агрессивная завистница!

Зависть — родное чувство, что ни говори.

Важно, на какой почве возникает зависть. Одно дело — завидовать чужой личности, чужим достоинствам и достижениям, а другое — чужому богатству. В сказке Пушкина «О рыбаке и рыбке» старуха завидовала всякому богатству так неуемно, что рассердила золотую рыбку. В сказке Перро «Золушка» сестры завидуют Золушке, когда она выходит замуж за принца, но Золушка их прощает и устраивает их судьбы. В фольклоре завистников великое множество, в каких сказках их нет! В литературе их тоже немало.

Борис Друбецкой завидовал княжне Жюли Карагиной и понимал, что получить в собственность ее богатство можно, только женясь на ней. Зависть была такой сильной, что он вынуждал себя ухаживать за княжной, которая ему совсем не нравилась, и в конце концов женился на ней, утешая себя тем, что сможет «всегда устроиться так, чтобы редко ее видеть». Толстой замечательно описывает «меланхолическую службу» при Жюли: «…и беспокойные, просящие глаза были с жадным ожиданием устремлены на него»; она понимает, что за пензенские имения и нижегородские леса может требовать объяснение в любви, жалкое объяснение. Точно так же Анатоль Курагин сватается к некрасивой княжне Марье, к счастью для нее, неудачно.

У историков литературы существует мнение, что Фет женился на Марии Петровне Боткиной по расчету: династия Боткиных была богатой и влиятельной в России. Не знаю, как это прокомментировать…

В знаменитом романе Олеши «Зависть» Кавалеров завидует своему опекуну Бабичеву, его здоровью и тому, что тот всегда в хорошем настроении («Он поет по утрам в клозете» — известная фраза, с которой начинается этот роман). Кавалеров ненавидит своего благодетеля.

Зависть часто приводит к ненависти. В романе Трифонова «Дом на набережной» главный герой Глебов ненавидит своего приятеля, обладателя кожаной куртки и мотоцикла, о которых Глебов только мечтает.

Но как по-разному можно завидовать, какой своеобразной бывает зависть!

В рассказе Хемингуэя «Недолгое счастье Фрэнсиса Макомбера» мерзавка-жена завидует своему мужу, оттого что он преодолел страх на охоте на буйвола и обрел внутреннюю свободу; она боится, что теперь он ее бросит. Чтобы избавиться от собственного страха и зависимости, она убивает его как бы случайным выстрелом. «Фрэнсис Макомбер лежал ничком всего в двух ярдах от того места, где лежал на боку буйвол…» К ним был приставлен провожатый-охотник. «Ну и натворили вы дел, — сказал он совершенно безучастно, — а он бы вас непременно бросил».

В повести Пушкина «Выстрел» Сильвио завидует счастливцу-графу, поедающему черешни под дулом пистолета, и откладывает свой выстрел «до лучших времен». Он жаждет унизить противника, увидеть страх в его глазах и добивается своего. «…А вы, сударь, перестанете ли издеваться над бедной женщиной? Будете ли вы стрелять или нет?» — «Не буду…» — нежданно отвечает Сильвио и стреляет в картину, висящую на стене.

В романе Грэма Грина «Комедианты» молодой человек Джон завидует офицерам, их храбрости и силе, и, завидуя, отождествляет себя с ними, представляясь таким храбрецом и умельцем, каким хотелось ему быть. Его принимают за того, кем он себя мнит, призывают к участию в военных действиях, и он, конечно, погибает.

В рассказе Чехова «Володя большой и Володя маленький» героиня Софья Львовна завидует монашенке Оле, потому что та решила свою судьбу и нет для нее болезненного вопроса: как жить? Но эта зависть ненастоящая; Софья Львовна, женщина безвольная и эгоцентричная, не представляет свою жизнь в монастыре, и, когда говорит «я завидую Оле», — это только притворство, что прекрасно понимает ее возлюбленный, Володя маленький. Он насмехается над ней («Одно слово? Извольте: тарарабумбия»), и, может быть, читатель сочувствует скорее ему, чем ей.

 В чеховском рассказе «Ариадна» герой, несомненно, завидует свободе писателя, которому он излагает свою историю любви и разочарования. Писатель этот Чехов, и Чехов его очень хорошо понимает: для него женщина — обуза, он был низкого мнения о женщинах, не любил женщин, и мелочная хищница Ариадна, он полагал, — не исключение, а одна из многих.

Долли Облонская, многодетная мать, вечно озабоченная бытовыми проблемами, завидует Анне, умеющей избежать беременности, ее красоте и беззаботности, но, пробыв один день у нее в гостях, понимает, что дети — ее радость и даже ее родной неверный муж тоже, так что она ни за что не поменялась бы судьбой с Анной.

Бесприданница Соня в «Войне и мире», кажется, должна завидовать Наташе, родной дочери графа Ростова, но нет. Она любит Наташу и все семейство, которому благодарна. Сколько раз Николай давал обещание жениться на ней, а она в письмах возвращала ему его свободу! «…Любовь моя имеет одною целью счастье тех, кого я люблю; и потому я умоляю вас, Nicolas, считать себя свободным…» Письмо это было вынужденным. «И в первый раз в жизни она почувствовала горечь к тем людям, которые облагодетельствовали ее <…>; почувствовала зависть к Наташе, никогда не испытывавшей ничего подобного…» По правде говоря, надо обладать очень кротким, нечеловечески смиренным характером, чтобы в таком случае не испытывать зависти.

В романе Генриха Бёлля «Глазами клоуна» герой завидует своему счастливому сопернику, завидует его религиозному воспитанию, которое так важно для Марии, за сердце которой сражаются молодые люди. Но это уже не столько зависть, сколько ревность, ревность в чистом виде. Тоже малоприятное чувство.

Вспоминается пушкинская «Десятая заповедь»:

Но ежели его рабыня,

Прелестна… Господи! я слаб!

И ежели его подруга

Мила, как ангел во плоти, —

О боже праведный! прости

Мне зависть ко блаженству друга.

Библейское «Не возжелай…», в сущности, — «Не завидуй…». Но согласимся, что чувство, которое испытывает в этих случаях лирический герой, — особая разновидность зависти, похожая на ревность. Если бы поэт желал его дом, его вола, осла и т. п., это была бы чистая зависть.

Зависть — онтологическое чувство.

Но Пушкин так сказал об этом феномене: «Зависть — сестра соревнования, следственно, из хорошего роду». И это тоже верно. Понятно, что имел в виду поэт. Среди поэтов, среди людей искусства, думаю, и среди людей науки; проще сказать — среди людей существует соперничество, и, ко­гда один побеждает, другой или завидует его успеху, или ревнует, если он благородный человек. Есть такое понятие — душевное благородство, оно прибыло к нам из позапрошлого века, но его никто не отменял. Естественная ревность к успеху соперника все-таки не зависть, она лишена недоброжелательства. Ревность — это слово в данном контексте точнее выражает испытываемые чувства, у него возникает второе значение.

Слова имеют смысл, слова всего прочнее,

Не гаснет их узор, не блекнет их канва, —

сказано у Кушнера, и это мое вольное как бы переименование зависти здесь имеет оправдание; слово «ревность» получает новый «узор», который отражает чувство благородного человека. Баратынский, несомненно, ревновал к Пушкину, к его славе, но к зависти в нашем понимании это не имело отношения. Баратынский был восхищен неопубликованными стихами Пушкина, которые после смерти поэта показал ему Жуковский. Есть такие побежденные в соревнованиях люди, у которых восхищение победителем превосходит огорчение от проигрыша. Бернард Шоу, посмотрев пьесу Чехова «Вишневый сад», сказал, что ему надо порвать все свои пьесы, он только что понял, как надо писать. Не об этом ли сказано у Мандельштама:

Я каждому тайно завидую

И в каждого тайно влюблен.

Оказывается, зависть способна проникнуть в самые глубинные и самые чистые чувства. Они тайные и, надо сказать, редкие. И зависть ли они?

Многое зависит от дальности расстояния. Мой друг признался в том, что, читая «Жизнь и мнения Тристрама Шенди...» Стерна, испытывает завистливое чувство. Но оно не столько завистливое, сколько ревнивое — без недоброжелательства к давно умершему автору. Существенная разница! Тогда как чувства, испытываемые к современнику, к его достижениям, зависят от человеческих отношений между соперниками. Когда мы читаем что-то хорошее и говорим «Вот бы и мне так!» — это в нас говорит ревнивое чувство, свойственное соперничеству. А каково при этом отношение к сопернику, зависит от многих и разных обстоятельств.

Увы, благородство не так часто встречается, как хотелось бы. Мой приятель-физик поведал мне, что на его работу в престижном журнале вышла восторженная рецензия, каких обычно не пишут, и на мой возглас «Как хорошо!» кисло сказал: «Не знаю». А на вопрос «Почему?» усмехнулся: «Коллеги возненавидят».

Очень важно понимать, как возникает соперничество. Лев Львович Толстой тоже писал прозу и завидовал своему отцу. В результате был в плохих с ним отношениях, с таким отцом! Вронский завидовал художнику Михайлову, сумевшему запечатлеть Анну, какой ее знал, казалось, только он, Вронский, и уверял себя в том, что Михайлов завидует его званию и положению в обществе.

Чувство соперничества не позволяет расслабляться и не дает опускать руки, лениться. Молодой Толстой соперничал с успешным к тому времени Тургеневым. Но завидовать ему, наверное, не мог, думаю, по той причине, что догадывался: его собственное дарование выше.

Я помню, что существовало соперничество между нашими бардами — Галичем, Высоцким и Окуджавой. Они все трое были хорошо известны в народе и любимы, поэтому зависти между ними, наверное, не было. Но все-таки опальный Галич ревновал к успешному, выступавшему на публике Окуджаве и не жаловал его в частной беседе.

Существует высокий счет сравнения. В русском языке есть устойчивое выражение — «по гамбургскому счету». Его ввел в обиход Виктор Шкловский. Он рассказал историю о том, что в Гамбурге раз в году собираются цирковые борцы, которые без публики, при закрытых дверях и окнах меряются силой, чтобы установить истинных победителей в своей среде. Выражение «гамбургский счет» привилось и означает стремление к честности и независимости; со временем оно не потеряло своей актуальности.

Толстой — несомненный победитель в соперничестве с литераторами, русскими и зарубежными. Он высоко ценил Флобера, его роман «Мадам Бовари», но разве можно сравнить этот флоберовский роман с «Анной Карениной»? Риторический вопрос. Так же одобрительно высказывался он о Мопассане. Но никакой зависти тут быть не могло. Тем более по отношению к Бальзаку. Только Шекспир, Пруст, Гоголь и Чехов выдерживают сравнение с Толстым. Чехов, который признавал толстовское первенство и при этом признавался, что любит Толстого, как ни одного человека на свете. Он, несомненно, испытывал ревность к Толстому. Ревность, а не зависть.

Мы часто говорим о себе — «Я завидую…». Например, я завидую знанию иностранных языков, которого лишена, завидую блестящей памяти нашего друга, который помнит наизусть чуть ли не каждое стихотворение Кушнера. Но слово «завидую» в таком случае как бы пустышка, оно не наполнено горьким чувством, просто говорит о том, чего мне не хватает. В романе Пруста герой завидует спортивной выправке своего друга Сен-Лу, а тот завидует знаниям и уму Марселя, и все это в пределах дружбы, нежной любви друг к другу. В такого рода зависти мы часто признаёмся, она нас не унижает и не печалит. Мы говорим «завидую» несерьезно, шутя. Даже говорим — «завидую белой завистью». И это неспроста, потому что есть черное, темное чувство зависти. Но в отличие от слова «завистник» зависть способна трансформироваться в особую ревность, которую имел в виду Пушкин, говоря, что она «хорошего роду».