ГОРИЗОНТЫ НАУКИ

Станислав Яржембовский

Вихрь как модус бытия

О пользе наивных моделей

Жизнь не река, она — противоречье,

Она, как речь, должна предостеречь…

Михаил Светлов

1

Вихрь — это внутреннее противоречие в потоке: вихрь тормозит поток, отбирая у него энергию поступательного движения, для того чтобы преобразовать ее в энергию вращения. Тем самым из безропотно текущего во времени всеобщего создается упрямо сопротивляющееся ему индивидуальное — жизнь. В индуизме такая обособленная сущность — дживатман — видится как волна с пенным гребнем на поверхности божественного океана — атмана, гонимая ветром времени в атмосфере майи — мира, в котором мы живем. Как самостоятельные сущности дживатманы условны, по сути, они просто отростки атмана, «попускающего» частичную их автономность, хотя на более глубоком уровне составляют с ним единое целое. Одиночный дживатман эфемерен, но есть одно важное исключение: при накате длинных волн зыби на пологий песчаный берег возникает эффект их коллективизации. Зыбь — это отголосок шторма, бушующего где-то далеко: коротковолновая часть спектра штормовых волн уже успела затухнуть, берега достигает лишь длинноволновая его часть — это и есть зыбь. При подходе такой волны к берегу скорость ее подошвы уменьшается за счет трения о дно, в результате чего гребень волны теряет устойчивость и обрушивается. Если такая волна прихлынет к берегу фронтально, она разрушится в течение нескольких секунд, но, если она подойдет к берегу под достаточно острым углом, ее фронт будет касаться берега с непрерывным запаздыванием — в какой-то точке касания волна уже обрушилась, но в соседней она еще не подошла к критической глубине и т. д. Так возникает непрерывно обновляющая себя труба — рай для серферов. Система таких взаимосвязанных дживатманов создает эффект долгоживущего сообщества индивидуальностей. Моделью дживатмана пользовался Карл Юнг.

Есть и другая вихревая метафора для феномена жизни: вихрь с вертикальной осью — не бурун, а водоворот. Такой вихрь образуется вследствие внутренней неустойчивости потока, когда линии тока начинают изгибаться, заплетаясь затем в «косички», которые в дальнейшем распадаются на отдельные вихри — тоже своего рода дживатманы как замкнутые на себя индивиды, оторвавшиеся от основного тела потока. Этой моделью пользовался американский физик Дэвид Бом (1917—1992).

2

Вращательное движение характерно для всех природных процессов — начиная с обращения планет вокруг своей оси и вокруг своей центральной звезды, продолжая обращением самой звезды вокруг центра своей галактики и далее обращением самой галактики вокруг общего центра масс ее и ее ближайшей соседки (для нашей Галактики такой соседкой является туманность Андромеды). В природе вообще нет поступательного движения: все, что представляется нам таковым, на самом деле просто фрагмент вращательного движения столь большого масштаба, что мы его просто не замечаем — как не замечаем кривизны земной поверхности.

Первоисточником вращения является конфликт расширения пространства и противодействующего ему тяготения в условиях хаотичности распределения материи во Вселенной. Сгустки материи, где преобладает тяготение, всё больше уплотняются, тогда как области, где доминирует расширение пространства, наоборот, становятся всё более разреженными. Этот механизм создает вращательный момент: более плотные края соседних облаков праматерии сближались сильнее, чем разреженные их окраины. Если бы оба фактора действовали в строго противоположных направлениях, имело бы место только притяжение или отталкивание. Но благодаря обусловленной хаосом асимметрии появляется тангенциальная составляющая, запускающая вращение, которое вследствие сжатия материи под действием гравитации со временем усиливается.

Впрочем, неизбежность вихревого движения заложена еще глубже: в неравномерности расширения самого пространства, что создает «паутину» большого космоса — шестигранные ячейки Рэлея—Бенара, возникающие при конвекции. Механизм их возникновения может быть различным: в атмосфере — это тепловой поток от нагретой солнцем земной поверхности, в прибрежных зонах морей — подъем придонных вод за счет ветрового сгона поверхностных водных масс. В космическом масштабе они возникают из-за неоднородности расширения самого пространства: оно распадается — как при любой конвекции — на отдельные вихревые области, где по центру идут восходящие токи, а на периферии — нисходящие, замыкающиеся затем в кольца. Звёзды, находящиеся в «пустотах» таких ячеек, не видны не потому, что их там нет, а потому, что скорость их удаления столь велика, что для нас они уже находятся за световым горизонтом, в то же время на стыках ячеек скорость расширения пространства несколько притормаживается, так что там звёзды остаются для нас видимыми.

3

Возвращающийся характер имеет и бытие человека, вовлеченного в общебиологическое колесо сансары — круговорот рождения-и-смерти. Остановить это колесо не в наших силах, но, поскольку мы принадлежим не только природному порядку, можно попытаться сделать это мысленно, переводя континуальное в более понятное нам дискретное, мысленно рассекая свой биологический вихрь на части. В принципе, поделить бытийную целостность можно на любое количество частей, и в своих умственных моделях мы постоянно так и поступаем. Например, двойка порождает идею дуализма — буддийские инь и ян. Тройка дает метафору троичности, которой пронизано не только христианское богословие, но и вообще структура бытия — начиная с трехмерности геометрического пространства и кончая гегелевскими триадами «тезис — антитезис — синтез». Четверка — числовое выражение квадрата — символизирует устойчивость природных структур и процессов: четыре времени года, четыре стороны света и т. п. Пятерка нарушает природную устойчивость, вводя в рассмотрение пентаграмму как общий символ человека и дьявола: пятиконечная звезда демонстрирует их неразрывную связь. Любопытно также, что пентаграмма позволяет графически вывести понятие золотого сечения: любой луч пятиконечной звезды делится другим лучом, исходящим из другой ее вершины, в крайнем и среднем отношении (длинный отрезок так относится к длине всего луча, как короткий отрезок к длинному). Особенность пентаграммы — ее неустойчивость: уже небольшой поворот опрокидывает ее, так что вместо образа человека (голова вверху) возникает образ дьявола (вверху рога). К слову сказать, именно так, рогами вверх, первоначально изображалась красная пятиконечная звезда — символ пролетарской революции, что лишний раз укрепляло убежденность верующих в ее дьявольской сущности. Утерянную устойчивость восстанавливает шестерка, приводящая к звезде Давида, неразрывно, но и неслиянно соединяющей небо и землю. Семерка пытается завершить полноту (семь цветов радуги, семь нот, семь дней недели, семь чудес света и пр.), однако ее полнота условна; настоящая завершенность символизируется суперустойчивой восьмеркой — удвоенным квадратом, что проявляется в физике октетами электронов на внешнем валентном уровне в атоме, а в философии — буддийским «великим восьмеричным путем». Девятка же вообще открывает в счете «новую эру»: во многих индоевропейских языках (в том числе во всех романских и германских) слово «девять» непосредственно связано с понятием «новый». И лишь в русском языке, относительно недалеко ушедшем от праиндоевропейского, уникальной грамматической особенностью обладает именно четверка: после нее меняется форма образования множественного числа существительных (четыре стакана — пять стаканов, четыре чашки — пять чашек, четыре блюдца — пять блюдец и т. п., исключений нет).

4

Счет четверками чрезвычайно архаичен, он сидит у нас глубоко в подкорке, именно поэтому мы безотчетно отдаем предпочтение квадрированию изучаемых процессов. Этим объясняется наше инстинктивное стремление разделить любой умственный круг именно на четыре части. Описать квадратичную структуру кругового вихря-индивида можно разными моделями. У Юнга индивидуальное сознание — это мембрана, отделяющая человека от внешнего мира и выполняющая четыре познавательные функции. Прежде всего это ощущения, обеспечивающие поступление информации от органов чувств при наблюдении за явлениями мира. Ощущения иррациональны, они предшествуют суждению: «Нет ничего в разуме (уме), чего бы не было прежде в ощущении» (Фома Аквинский). Мы видим, слышим, ощущаем вкус и запах мира и таким образом сознаём его. На этапе чувственного восприятия происходит первичная обработка информации. Другим каналом непосредственного восприятия служит интуиция: тоже своего рода восприятие, но за пределами обычного сознания — что-то вроде способности видеть сквозь стены. Интуиция тоже иррациональна. Ощущения и интуиция сообщают о том, что нечто существует, но они ничего не говорят нам, что представляет из себя это нечто. Об этом мы узнаём благодаря процессу осознания, включающего в себя мышление и эмоции. Мышление как оценка первичной информации, собранной органами ощущений, — функция сугубо рациональная. Эмоции — подобно мышлению — тоже имеют дело с оценкой информации, но взвешивают ее обобщенно — это наш целостный отклик на восприятие. Эта функция тоже рациональная, хотя в обиходе рациональное и эмоциональное обычно резко противопоставляются друг другу. Итак, ощущение и интуиция иррациональны (первичная обработка информации); мышление и эмоции рациональны (вторичная обработка). Ощущение и мышление конкретны: дискретны и дифференциальны, тогда как интуиция и эмоции обобщённы, континуальны и интегральны.

Другой «квадратичной» моделью психики служит схема Платона, в которой тоже выделены четыре составные части человеческого «я» — Логос, Эрос, Сома и Архетип. Здесь, за исключением Логоса, остальные термины требуют пояснения: Эрос в древности не имел того сниженного смысла, какой он имеет в настоящее время, он символизировал потенцию в широком смысле — творческую мощь, Архетип — это замысел Бога о человеке, тогда как Сома — телесное воплощение этого замысла, к которому стремится природа, выполняя свое предназначение. Платон рассматривает человека не динамически — как движущийся в потоке бытия вихрь, а статически — как некий схематичный квадрат. Структура квадрата Платона состоит из указанных точек (Логос, Эрос, Сома и Архетип) и связей между ними — сторонами и диагоналями квадрата: материя, энергия, структура, душа, дух, разум.

«Квадратичный» подход осуществлен и в неоплатонической модели человека, где различаются понятия «я», «индивид», «индивидуальность» и «личность». «Я» — наиболее широкое понятие, это дух и душа в их земном бытии, в физическом теле. Тайна «я» заключена в этом ощущении самобытия: познающее «я» не может само быть познано — подобно тому как нельзя увидеть сетчатку собственного глаза, формирующую изображение. Об этом говорит Исаак Сирин: «Кто сподобился видеть себя, тот выше сподобившегося видеть ангелов», фактически повторяя в усиленном варианте изречение дельфийского оракула: «Познай самого себя». Основой «я» является индивид — обособленная единица, «особь» — уникальный набор качеств, которые отличают данного конкретного человека от всех других ему подобных. Вершина индивидуации — личность как собирающее, интегрирующее и гармонизирующее начало в «я». Человек всегда индивид, но далеко не всегда личность: индивидом рождаются, личностью становятся. Знаменательно, что в христианстве Бог представляется человеку как личность. Безличный бог пантеизма всегда будет внешним по отношению к человеку, с ним можно и не считаться: он не взывает к нашей совести, которая, согласно Менандру, и есть Бог внутри каждого человека. Личностью может быть лишь человек, в жизни которого есть сверхзадача, без которой человеческое существование лишено смысла, так что парадоксальным образом личность знаменует не только высшую форму индивидуации, но и выход за ее пределы: в отличие от замкнутого на себе, атомизированного индивида личность открыта для внешнего мира.

Можно ли связать устойчивость умственного квадрата с идеей кругового космического вращения-возвращения? Можно, но для этого нужно решительно сломать слишком устойчивый умственный квадрат. Если каждую сторону квадрата переломить пополам, то можно перегруппировать получившиеся г-образные обломки так, что получится греческий гаммадион или индийская свастика — древний, существовавший еще во времена верхнего палеолита символ возвращающегося бытия.

5

На взаимосвязь столь различных — вплоть до противоположности — фигур, как круг (символ вращения) и квадрат (символ устойчивости), указывает и общий характер музыки. Большинство музыкальных композиций имеет квадратичную структуру. Это означает, что часть музыкальной формы (например, куплет или припев) сама собой просится быть поделенной на четыре части. Еще более характерно сплетение круга и квадрата в танце: здесь особенно наглядно проявляется зависимость схемы движения от граничных условий. Первоначально танец был коллективным, это был хоровод на природной лужайке, в котором участвовала вся деревня, а зрителями были взиравшие с небес боги, для которых, собственно говоря, это действо и совершалось. В ходе цивилизационного прогресса люди отгородились от божественного взгляда стенами и потолком, так что уже в Египте и Древней Греции возникли «квадрированные» хореографические шествия в пространстве прямоугольного храмового помещения. Торжественное шествие по центру раздваивалось на два кольца, смыкавшиеся в заднике сцены для возобновления процессии (своего рода имитация упомянутой выше «космической паутины»). Позднее такого же рода величественные танцевальные шествия (наиболее яркий пример — полонез) стали возможными в огромных залах королевских дворцов, затмивших своим великолепием храмовые интерьеры. Впрочем, одновременно с этим вследствие прогрессирующей секуляризации все более популярным становится парный народный танец: земная чувственность в конечном итоге берет верх над благочинным глубокомыслием богослужения (по замечанию Марка Твена, танец — это «вертикальное выражение горизонтальных желаний»). Но и парная форма танца, вершиной которой стал вихреподобный вальс, в конце концов не устояла под натиском демократической массы, зажатой в тесном помещении, уступив место хаотичной толчее, где уже просто в силу тесноты (а теснота — это наиболее яркая особенность любого проявления демократии) каждый танцор обречен хаотически топтаться сам по себе.

Что касается живописи, то никто не сумел передать вихревой характер мироздания лучше, чем Ван Гог.

6

На современный взгляд и плавно закругленный индуистский вихрь-дживатман, и угловатый европейский квадрат — весьма наивные модели человека как микрокосма. Но в наше опустошенное деталями время все простые модели выглядят наивными, что, однако, вовсе не означает их бессмысленности. Наивность возвращает к первичной простоте и ясности, утерянным в погоне за строгостью и точностью. Строгая модель, как правило, не дает ощущения целого, тогда как наивная модель, зачастую вопиюще неверно описывающая детали реального мира, яснее показывает его глубинные основы. Например, по самому большому счету прав наивный Птолемей, а не ученый Коперник: весь мир в конце концов вращается вокруг человека — если не в геометрическом отношении, то в куда более важном — ценностном.

В конечном итоге любая модель — как и любая аналогия или метафора — не более чем средство стимулирования воображения и основанного на нем мышления. Если модель открывает новые горизонты мысли, если она приводит к новым идеям, позволяет выявить скрытые, не видимые привычным глазом симметрии и связи — значит, она выполнила свое предназначение. Может показаться, что в таких моделях больше магии, чем науки. Но это не так: научная модель отличается от магической фантастики тем, что рассматривает себя не как уже достигнутую истину, а всего лишь как некий намек на нее: «Сказка ложь, да в ней намек! / Добрым молодцам урок». Смысл такого намека — указание на изоморфизм бытия как структурное подобие частных его проявлений. Рассмотрение физических, математических, биологических, и других объектов показывает, что между ними существует некая внутренняя связь, проявляющаяся в их структурном подобии. В частности, эволюция материи — равно как и история, ее человеческий аспект — не гладкое течение «медленной Леты» (таковой она становится лишь на излете), а рой замкнутых на себя индивидуальных вихревых токов. Река времен в своей активной фазе движется не ламинарно, а турбулентно — как единство замкнутых на себя, непрерывно распадающихся и вновь возникающих вихрей. Человека здесь можно представить в виде «пятиконечного» витрувианского человека, стоящего в потоке жизни. Ноги его опираются на прочное материальное дно, грудь как средоточие души пребывает в жизненном потоке, и лишь голова — вместилище духа — упрямо возвышается над «текущей действительностью», символизируя принадлежность сознания к высшему миру. И этот человек — не бессмысленный истукан, мешающий невозмутимому ходу космических событий, как считали многие философы жизни, включая Льва Гумилева. Он — препятствие созидающее: в равнодушно обтекающем его потоке он самим своим присутствием порождает вокруг себя новые индивидуальные жизненные вихри — как носитель «речи-предостережения», открывающей в себе тайны бытия. И это всегда поэтическая речь, как об этом говорил Вяч. Иванов: «Истинный стих остается доныне замкнутым в себе организмом, живущим как бы вне общей, быстротекущей и забывчивой жизни своею иноприродною жизнью и памятью, — отличным по внутренней форме своего словесного состава и по морфологическому принципу своего строения от других речевых образований, — полным скрытых целесообразностей и соответствий, как всякий живой организм, в котором все необходимо и согласно-взаимодейственно».