ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Сергей Филиппов

Скука

Казик вздрогнул, повел ушами и открыл глаза. По металлической крыше забарабанил нудный осенний дождь. Казик посмотрел в окно. Темнота еще не наступила, но густые сумерки показывали пять или шесть вечера. Хозяйка приедет еще не скоро.

«Чертов дождь, разбудил. Ждать ее во сне было куда приятней, чем наяву. А теперь уже и не заснуть».

Казик грустно вздохнул и соскочил с дивана на пол. Потянулся до хруста в костях и несколько раз развернулся на одном месте, устраиваясь калачиком на ковре. Ждать ему было привычно. В течение дня энергия копилась в его мускулистом теле, чтобы выплеснуться во время вечерней прогулки.

Вот только прогулки были не такие продолжительные, как бы ему хотелось. Нет, он не обижался. Он же видел, что хозяйка приезжает голодная и уставшая, что этот выход только ради него. Поэтому старался компенсировать скоротечность прогулки сумасшедшим поведением. Она делала вид, что сердится, осаживала его в беготне от забора к забору, от куста к кусту. Но за строгостью команд сквозило прямо противоположное: «Давай, давай, молодец. Делай все свои дела и пошли домой. Я так сегодня устала».

Казик прислушался к шуму дождя. Теперь после каждой прогулки предстоит малоприятная процедура чистки лап и брюха. Это значит, что он должен оставаться около входной двери и растопыривать лапы, пока Она будет елозить по ним мокрой тряпкой. При этом последует традиционная фраза: «У всех собаки как собаки, один ты у меня умудряешься вымазаться от лап до кончиков ушей».

Хм, как будто он специально. Да и зачем эта мокрая тряпка? Ему достаточно пройти до ковра, улечься на него в позе сфинкса, и вся шерсть будет сухой и чистой. Один раз он даже это продемонстрировал, за что был строго наказан. Вот и пойми после этого хозяйку, которая создает проблемы на пустом месте. Впрочем, он с ней не спорит. Он знает, что Она его любит, и отвечает ей тем же.

Скучно. Там, на столе, есть коробочка с его кормом. Можно было бы скоротать время, похрустывая вкусными гранулами. Но подобная инициатива не приветствуется. Без спроса брать что-либо со стола ему запрещено. Нарушение этого запрета ее огорчит. А он ее огорчать не хочет.

Казик скосил глаза в угол комнаты. Там сидел черно-белый кот и пялился на него широко раскрытыми глазами.

«Да-а, любишь, а зачем взяла этого типа?»

Пока это чмо было маленьким, еще можно было потерпеть. Но сейчас оно уже выросло и превратилось в домашнего тирана. Казика не обманет этот наивный взгляд желтых фар. Наверняка в этой мини-черепушке уже зреет какая-то каверза — подкрасться и садануть лапой по его морде. Когти выпущены не будут, но все равно это унизительно. Какой-то кошак селедочного телосложения бьет по морде добермана. А окрас-то, окрас! Как будто черный кот залез в тарелку со сметаной и забыл облизаться. Не морда, а какое-то недоразумение. У нас, у собак, отклонение в маске морды сразу влечет за собой выбраковку, а у этих — пожалуйста. И тю-тю-тю с ним, и сю-сю-сю, и ты мой любимый, и ты мой ненаглядный… Проучить бы этого нахала. Нет, по-своему он к нему привязался. Что ни говори, а все-таки еще одна живая душа, пока Она на работе. И, напади на него какой-нибудь соседский пес, он бы его защитил. Но это для посторонних. А вот внутри дома…

Казик стал мстительно представлять, как бы он проучил кота. Взять за шкварник и тряхнуть вправо-влево? Чтобы из башки напрочь вылетели мысли бить его лапой по морде… Гм, пожалуй.

Укоротить хвост вполовину? Он же сам живет с купированным хвостом — и ничего. Нет, это слишком жестоко.

Схватить и швырнуть в ванну с водой? Это было бы великолепно. В ванне, в пене, лежит Она, а тут входит он — и с котом в зубах. Мол, на́, забирай свое сокровище, мóчи больше нет. И его в воду… Надо будет подумать и всё подгадать — чтобы и Она была в ванне, и чтобы кот его чем-нибудь разозлил.

Мечты отвлекли Казика от скучного ожидания хозяйки. Вот если бы была не только Она, но еще и Он! Тогда бы все стало на свои места: кот — у Нее, собака — у Него. Казик готов принять хозяина. И это вовсе не предательство. Нет, он же понимает, что и Ей самой нужен Он.

Ее сын для этого не годится. Ему бы разобраться со своими хозяйками. Это какую же нервную систему надо иметь, чтобы принадлежать сразу двум! Или трем? Инстинкты инстинктами, а нервы должны быть железные. Как у сенбернара или русского терьера. Нет, здесь нужен другой человек — мужик в его, Казика, понимании. А то одни женщины. Приезжает Она с работы, Казик обнюхает хозяйку — господи: духи, лосьоны, гели… Приехала Ее по­друга — то же самое: духи, кремы, дезодоранты… А где нормальный запах для серьезной собаки, где запах человека — пропотевшая футболка, носки, легкий аромат табака или коньяка? Или вот обувь… Боже мой, всунешь морду в Его ботинок, а оттуда вся информация — где был, с кем… И все такое душистое, смачное… Не оторваться.

Пойдешь с Ним на прогулку и так по-свойски поделишься, что за тем вон забором проживает весьма интересная особа — шерстка белая, мордашка завитая, а под хвостом аромат… Правда, Казик не совсем понимает, что с этим ароматом дальше делать, не сподобили его обзавестись нужными знаниями и практикой. Но он еще не в преклонном возрасте, и, как говорят люди, учиться никогда не поздно. Вот Он бы Казика и научил уму-разуму.

А ведь у Нее скоро день рождения. Кухня начнет источать ароматы, под мордой хоть слюнявчик привязывай. От этих ароматов ему мало что обломится, хозяйка бережет его фигуру и кормит только сухим кормом. Но он не в обиде. Наоборот, он подойдет к Ней, лизнет руку и щечку, положит морду на колени и замрет. Главное, чтобы Она поняла, чтó ее Казик хочет сказать. А сказать он хочет следующее:

«Мы Тебя очень любим. Мы — это я и этот, с необлизанной сметаной. Когда мы втроем, то прекрасно ладим друг с другом… — Казик покосился на кота и усомнился в своей искренности. Нет, в день рождения надо наступить лапой на горло собственной морды. — Ладим, ладим. Но, если вдруг Ты решишь распространить свою любовь не только на нас, мы возражать не будем. Главное, чтобы Твоя любовь встретила понимание и взаимность. Вот этого я, Твой Казик, хочу Тебе пожелать».

За окном стемнело. Праздничные мечты сменились грустью. Невеселое настроение Казика передалось коту. Желтые фары глаз прикрылись, черная фигурка улеглась и растаяла в темном углу. За окном послышался звук автомобиля. Казик оторвал морду от пола и поводил ушами. Нет, не Она. Машина проехала мимо. Он зевнул и положил морду на лапы.

Скука.

В электричке

Темное зимнее утро. Пронизывающий ветер задувает снег в капюшон, под полы куртки, в штанины брюк. Впереди около двух километров ходьбы до железнодорожной платформы. Пробираюсь по снегу до дороги — и вперед. Пытаюсь настроиться на предстоящий рабочий день, но мысли возвращаются к домашнему теплу. Мягкая постель, упругая подушка, ватное одеяло. Если уткнуться носом в подушку да натянуть на ухо одеяло, то можно еще час-полтора посвятить уютным мыслям, плавно переливающимся от яви к полудреме и от полудремы к сладкому утреннему сну. В ногах кто-то из котов составит компанию, бесцеремонно отвоевывая себе место. Бороться с этим бесполезно.

В отдельных домах по обе стороны от дороги светятся окна. Значит, не я один такой горемыка. Наверное, и там кто-то допивает чай или кофе, натягивает теплую одежду, чтобы нырнуть в непогоду.

Ближе к станции с прилегающих улочек как ручейки стекаются отдельные пешеходы и уже полновесным ручьем по главной улице поселка идут на электричку. Фигуры сутулые, головы, как таран, направлены навстречу ветру, каждый сосредоточен на самом себе. Это не лето, когда идут пары или компании, переговариваясь между собой. Сейчас каждый борется с погодой, сном или хлопотами в одиночку.

Мысли о теплой постели поотстали, впереди важный этап пути — поездка в электричке. Он наполнен своими переживаниями, победами и поражениями. Ежедневная дорога по часу только в один конец сформировала навык получать удовольствие от этого, казалось бы, рутинного времяпровождения. Нет, я не любитель утыкаться в телефон или читать современную литературу, сторонюсь собеседников, ибо часовая беседа под звук колес может быть или о погоде, или о болячках. Мне это неинтересно. Я закрываю глаза и под вагонный шум стараюсь улететь подальше от этой электрички, от предстоящего рабочего дня с одними и теми же коллегами, людьми славными, но порядком надоевшими за столько… Страшно подумать, за сколько лет. Улететь туда, где, где… Ну, в общем, где все хорошо. И пусть дома остались и упругая подушка, и ватное одеяло. Зато есть капюшон, печка под сиденьем и навалившийся сосед. Некий аналог наглого кота в ногах.

Чтобы эти планы на ближайший час реализовались, необходимо выполнить ряд обязательных действий. Без них поездка может превратиться в «мертвый рейс», по выражению героя давнего советского фильма, прихватившего в самолет журнал с уже отгаданным кроссвордом. Занимаю на платформе место, где, как правило, оказываются двери остановившегося вагона — второго от хвоста, моторного. Там более многолюдно, но зато теп­лее. Претенденты на этот кусочек платформы кучкуются и не склонны увеличивать свои ряды. Опоздавшие или смиряются со своей участью, или идут на хитрость. По мере приближения электрички разворачиваются и начинают пятиться спиной: мол, ничего не видят. На хитрость следует ответ: аналогичный разворот — и тоже «ничего не вижу». Две спины сталкиваются, звучат взаимные извинения, но диспозиция не изменяется. Враг не прошел. А цель этих телодвижений, казалось бы, взрослых людей проста, как пятак: войти в вагон в числе первых. Свободных мест мало.

В тамбуре отряхиваю от снега куртку, шапку, стучу обувью об пол и захожу в светлый теплый салон. Глаза моментально оценивают обстановку.

Рядом со входом есть свободные места. Но они могут привлечь только неопытного глупца. Во-первых, из тамбура тянет холодом. Во-вторых, эти сиденья окажутся своеобразным прилавком для вагонных торговцев. Здесь будут выкладываться из баулов штаны, футболки и халаты. Отсюда на весь вагон будут расхваливаться цены и качество. Улететь с этого базара туда, где все хорошо, проблематично. Поэтому иду дальше.

Может быть, сесть на это свободное место? Но рядом сидят три дамы из Сиверского. Они всегда едут втроем, выйдут через остановку в Татьянино и всегда громко разговаривают. Вернее, говорит одна, та, которая старшая. Яркий макияж, аромат духов и модная одежда выделяют ее. Спутницы пусть и моложе, но какие-то блеклые. А главное — немногословные. Им бы тоже что-нибудь сказать, глядишь — старшая приумолкла бы. Увы, не суждено. Прохожу мимо.

Глаз выхватывает свободное место. Это то, что надо. Рядом с окном сидит путеец РЖД в засаленной оранжевой спецовке. Сидит развалясь. Его штанов не видно, но полагаю, они не чище. Поэтому если сесть напротив, то можно запачкать колени. Потому напротив никто и не сидит. На соседней лавке еще два таких же чумазых. А это уже бригада. Значит, в тамбуре хвостового вагона лежит груда путейского инструмента и хвостовой вагон не отапливается. Иначе бы их здесь не было. А самое главное — они выйдут еще до следующей остановки. Там идет ремонт путей, и электричка останавливается и ждет, пока они выгрузятся. Вчера было именно так. А несколько минут можно и потерпеть, сесть поглубже и избежать контакта с коленями. Поспешил, тем более что на это же свободное место положила глаз деваха с другого конца салона. Мы спешили навстречу друг другу, но я оказался проворней. Опыт победил молодость — маленькая, но победа.

Устроился вполоборота, чтобы убрать колени подальше от грязного соседа. Закрыл глаза. Электричка тронулась, и салон заполнился гулом электродвигателей. Это даже хорошо. Невнятный говор пассажиров утонул в этом звуке и уже не отвлекает. Монолог старшей из трех сиверских жительниц превратился в невнятное бу-бу-бу. Что-то коснулось моих брюк. Я даже не стал открывать глаза. Ясно, что это путеец со своими коллегами пошел в хвостовой вагон. Можно слегка расслабиться и усесться повальяжнее. Пока ничего не привлекает мой слух. Можно улетать. Или нет? Слышен звук раздвигаемых дверей в тамбур, взвизгнула молния — и тишина. Все понятно. Очередной торговец занял стартовую позицию и хищно осматривает своих потенциальных жертв. Кто это может быть?

— Вашему вниманию предлагается широкий выбор бандан, — это фирменная фишка полной женщины, которая таскает еще и две здоровенные сумки. Стоящие в проходе пассажиры сметаются ими как бульдозером. В сумках помимо рождественских сувениров все то, что есть почти у каждого торговца. Но столь необходимые перед Новым годом банданы можно достать только у нее.

Гораздо импозантнее ее спутник. Как правило, они ходят вдвоем. Худощавый мужчина предпенсионного возраста с восточным типом лица. Он не разменивается на носки, треники и полотенца. Он имеет честь предложить ряд промышленных товаров — летающий вертолетик, забавный скелетик со светящимися глазницами, самоходные машинки с мигалками, звуковыми сигналами и прочие подобные игрушки, развивающие мелкую моторику у детей. Его пока не слышно, но он должен быть где-то рядом. Где? Приоткрываю глаза и вижу его в тамбуре. От сердца отлегло.

Сон пока не приходит. Связано это с предстоящей проверкой билетов — действием неизбежным и даже агрессивным. Контролер появляется как прима на сцене, где вместо занавеса — распахнутые створки дверей в тамбур. А вместо торжественных аккордов оркестра — громкая поездная трансляция. Она сообщает, что в поезде работает поездная бригада контролеров, что, согласно федеральному закону о противодействии табачному дыму, курить запрещено, что подлезать под вагоны нельзя, как и залезать на них. Апофеозом служит сообщение о нормативах и как они используются для расчета штрафа за безбилетный проезд. Я сделал вид, что крепко сплю, свесил голову и позволил ей болтаться в такт движению вагона. Не помогло. Карающая рука РЖД дотянулась до меня, пинок в плечо — как команда «Подъем!» — и мстительная ухмылка на лице. Снимаю перчатки, расстегиваю две молнии куртки, роюсь во внутреннем кармане, достаю визитку и вынимаю билет. Мало. Давай документ. Протягиваю документ. Для сличения фотографии с моей физиономией готов откинуть капюшон. Но обошлось. Свою маленькую победу она уже одержала. Я мирюсь с поражением.

Вот на обратном пути подобные действия контролеров зачастую встречаются в штыки. Оно и понятно: народ едет с работы, устал и раздражен. А тут — покажи это, покажи то. Да еще и не один раз. Итог все равно будет тот же — штампик на билете, но уже в сопровождении споров, возмущений и ссылок на инструкции. Вообще путь домой коренным образом отличается от утренней поездки. Никто не спит, все чего-то обсуждают, говорят по телефону, закусывают. В разных концах вагона слышны пшики открываемых бутылок с газировкой, банок с пивом, распаковываются купленные на вокзале пирожки или шаверма. Воздух в вагоне наполняется запахами беляшей и котлет с нотками ответных пшиков из пищеводов.

Торговля идет бойко. Мороженое в ассортименте со вкусом детства после вкуса шавермы — это не холодным сонным утром. Активно раскупаются одежда, календари, кухонная утварь. Ослабленная резинка носков для проб­лемных ног, высокая посадка штанов, хло`пок, который не садится и не линяет, — все эти качества приобретают практический смысл и покупательский спрос.

Но все это будет часов через десять. А пока еще одна попытка погрузиться в сладкие сновидения. Стучат колеса — тук-тук. Прогрохотал встречный товарняк, соседка бубнит в телефон, прикрываясь ладошкой. А с противоположного конца вагона новое предложение. Исходит оно от худощавой дамы исключительно ради приобщения отсталых пассажиров вагона к прорывной новинке какой-то западной фирмы. Лупы для рассмотрения мелких предметов, но вставленные в… — не хватает барабанной дроби — …в оправу для очков. Но самое главное не это. Руки! Руки становятся свободными! И далее следует длинное перечисление дел, которые можно сделать этими свободными руками. Шить, рисовать, вязать и так далее. Мысленно представил, как какой-нибудь хулиганистый мальчишка восторженно бы ей добавил: так можно и в носу ковырять этими самыми свободными руками! Было бы любопытно взглянуть в этот момент на ее лицо.

Вообще торговцы единственным товаром отличаются от остальных. Ко­гда у тебя две сумки барахла, одно их перечисление требует времени. А если товар единичный? А говорить-то надо, нужно привлечь к себе внимание. Вот торговец универсальным клеем, который приклеивает «всё ко всему», перечисляет это «всё» — шланги, ведра, лодки, обувь, прочее и прочее. Торговка аккумуляторными светильниками перечисляет, куда их можно повесить, — сарай, гараж, палатка, чердак, прочее и прочее. Благодетель, продающий «волшебный стакан», озвучивает спиртное, которое заставит этот стакан светиться. Мало. Далее звучат безалкогольные напитки. Чем бы еще наполнить? Пошлое воображение сразу же этот список мысленно дополняет. А тут свободные руки! Це´лую инструкцию можно написать для этих свободных рук и продавать отдельно от новинки, которая эти руки освободила.

Невежественные современники на новинку не клюнули. Не помогло даже признание, что дама работает с западной фирмой напрямую, где у нее персональные скидки. Она гордо проплыла в соседний вагон, и в салоне воцарилось спокойствие. Я мысленно улегся в постель и представил себя на горячем песке морского пляжа. Голубое небо, яркое солнце и убаюкивающий шум накатывающихся на берег волн. Никаких тебе высоких посадок, ортопедических стелек и забавных скелетиков. Только море, песок и солнце… Шелест волн, а не стук колес — тук-тук-тук. Крик чаек, а не бу-бу-бу в телефон. Свежий воздух, а не воздействие запрещенного табачного дыма… И все это будет длиться вечно… Пока поездная трансляция не объявит платформу «Ленинский проспект». Следующая остановка моя.

Домой вернулся поздно. Прошедший день венчали разборка постели, упругая подушка и ватное одеяло. Коты уже сидели в положении низкого старта. Неужели завтра все это повторится опять? Дай-то бог.