ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

ВЕРА РЕЗНИК

Поездка

Рассказ

На него сверху сыпалась земля. При этом, с удивлением отслеживая равномерность медленного падения земляных комьев, Василий Иванович никакого соприкосновения с низвергающейся на него субстанцией не чувствовал. Взлетающие и рассекающие воздух плоскости лопат напомнили ему ритмичные взмахи и погружения в воду весельных лопастей. А когда спустя миг на грудь бухнули большой неотесанный камень, тоже показавшийся Василию Ивановичу невесомым, и поднятая этим обломком скалы пыль улеглась, он услышал, как зычный голос гаркнул: «Состоялся!» И сразу вослед возгласу всплыла в стратосферу, быстро в ней истаивая, собственная, Василия Ивановича, белесая тень.

Василий Иванович открыл глаза, взглянул на свежий рукав рубахи и снова сомкнул веки. Спустя несколько минут он в очередной раз открыл глаза и откинул шерстяной плед: ему было жарко. «Ну как теперь у меня всегда такие сны будут?» — подумал Василий Иванович.

Неделю назад Василий Иванович вышел с большой должности директора института «Глобальных проблем жизнеустройства» на пенсию. Многолетняя работа Василия Ивановича состояла в разработке приспособлений, которые со всей очевидностью должны понадобиться человечеству в непредсказуемом будущем. Но недавно ему сказали, что будущее как было непредсказуемым, так им и остается, а вот он как директор себя исчерпал; пришлось уйти. Поэтому поутру ближайшего рабочего понедельника в исподнем белье и состоянии оторопи Василий Иванович сидел на разостланной постели, старательно удерживая себя от привычно поспешного ритуала утреннего одевания: торопиться было некуда. Пристально разглядывая висевший напротив письменного стола портрет мужчины средних лет с правильным начальственным лицом и каменным подбородком над крупным узлом галстука, Василий Иванович думал: «Я ли это?» В комнате царило безмолвие, часы шли бесшумно, не отбивая времени, и озадаченный Василий Иванович, заподозривший в отказе недавно починенных часов от боя темную подоплеку, ждал, когда они снова сначала начнут хрипеть, а потом разразятся глухими ударами. Нелады с часами тем более удивляли, что жизнь у него в доме, как всегда, текла размеренно: жена, молчаливая женщина, которую он не замечал, держала хозяйство в цепких руках, и Василию Ивановичу казалось, что все происходит само собой. Когда двое незаметных сыновей подросли, Василий Иванович хотел их должным образом пристроить, но отроки хмуро на него посмотрели, и сейчас о них ему было известно только то, что один живет на севере, а другой на юге. Отчасти поэтому последняя непрожитая часть жизни маячила перед Василием Ивановичем пустыней Сахара, из которой несло страшным холодом. Поскольку часы не отбивали времени, реальность существовала за горизонтом. Василий Иванович продолжал с неприязнью смотреть на портрет, но потом, неожиданно очнувшись и всплеснув рукой, громко произнес: «Это неправда!» К чему относились произнесенные Василием Ивановичем слова — к неудовольствию собой, портретом или к чему-то еще, — осталось неясным. Как бы то ни было, возглас разбудил механизм настенного маятника, часы снова зашипели и, рассеяв абсурдные соображения Василия Ивановича, тяжко ударили. При этом одна стойкая мысль осталась неколебимо на своем месте: «Прежде тебе было некогда, — выговаривал Василию Ивановичу беззвучный голос, — а теперь ты станешь хорошим человеком. Я всегда тебе говорила, что это главное». — «Матери давно нет, кто со мной разговаривает?» — подумал Василий Иванович, но, поскольку услышанное им твердое высказывание сделало ситуацию очевидной, принялся одеваться, размышляя о том, какие поступки можно считать хорошими, а какие определенно дурными. После долгого завтрака привыкший жить по расписанию бывший директор приступил к исполнению наставления, данного беззвучным голосом, — составил дорожную карту, ведущую к наиболее значимым добродетелям, ограничившись на первых порах из-за неуверенности в правильности выбора одним шагом. Этот первый шаг на трудном пути был скромен: Василий Иванович решил, что нужно ответить на поступившее к нему в недавние предпраздничные дни большое количество поздравлений от бывших сотрудников и родственников, которых, впрочем, в преддверии его ухода с должности оказалось меньше, чем прежде. Не вполне понимая, кому и что нужно писать, Василий Иванович начал под копирку рассылать оставшимся ответные, совершенно идентичные пожелания, иногда попадая впросак с посулами дальних путешествий тяжело больным людям и семейного процветания только что расставшимся супругам. Тем не менее потраченные усилия оправдались: Василий Иванович испытал душевное удовлетворение. Более того, хотя до очередных праздников было далеко, он даже начал прикидывать, на какое количество знаков внимания ему придется отвечать в будущем, и предчувствие дружеского сближения с неведомым миром бывших подчиненных и родственников, продолживших относиться к нему с уважением, рождало в груди Василия Ивановича теплое чувство. Дни шли, Василий Иванович привык к неторопливости утреннего безвкусного завтрака, а затем к отдыху после еды у себя в кабинете. Сидя в кресле, неудобств которого прежде не замечал, он неизменно упирался взглядом в начинавшее зеленеть за окном дерево, с удовольствием отслеживая сгущение лиственной купы и изменение ее цветовой насыщенности. Поскольку никакой соответствующей его возможностям деятельности, кроме уже упоминавшейся, Василий Иванович придумать не успел, ему приходилось довольствоваться воспоминаниями о себе самом — он знакомился со своей все больше отчуждающейся от него жизнью. И очень скоро ему открылось, что он встречается с незнакомцем, чьи переживания и поступки выглядят по меньшей мере темно и загадочно. Этот незнакомец принимал различные, иногда явно несуразные решения, бессознательно руководствуясь каким-то неуловимым предписанием, неясной логикой, совершенно непонятной не только окружающим людям, но ему самому. Не понимая себя былых времен, Василий Иванович думал, что сидящий сейчас в кресле человек — это он настоящий; но тогда тот, чьи странные поступки у него на памяти во всех деталях, он кто? Только непредсказуемым обликом грядущего, о котором по должности директора Василий Иванович заботился, можно было объяснить диковинный характер некоторых его свершений, каковые, сидя ныне у окна в кресле и припоминая, он тщился понять. Так не искушенный в живописи зритель растерянно глядит на абстрактное полотно, и оно предстает ему вещью, о которой невозможно иметь какое-либо суждение.

Все началось с вороха валявшихся в запертом ящике письменного стола выцветших фотографий. Отыскав ключ от ящика, Василий Иванович увидел лежавшую поверх различных квитанций пожелтевшую от времени фотографию давно почившей грациозной кошечки. Память нередко творит чудеса, сохраняя призрачные жесты и вычеркивая крупные события: вспомнив, как однажды, впопыхах, он поскользнулся, но удержался и не наступил кошке на лапу, Василий Иванович умиленно улыбнулся окаменевшему на бумаге зверьку. Под этой фотографией лежала передержанная в закрепителе картонка с изображением старухи в черной косынке и в платье из бумазеи с кружевным воротничком. Старушечье лицо смотрелось желтым пятном, в котором уже проступала конфигурация черепа, притом что сведенные к переносью брови все еще заметно выделялись. Кисти скрещенных рук старуха держала под мышками — это был жест, ясно указывающий на независимость натуры.

«Кто такая?» — удивился Василий Иванович и отодвинул фотографию в сторону. Через два дня, усаживаясь в столовой за стол с намерением пообедать, Василий Иванович, положив на колени салфетку и пребывая в ожидании супа, который должна была принести из кухни жена, разглядывал противоположную стену — на ней висело небольшое фарфоровое блюдо, расписанное по краю мелкими полевыми цветочками, в то время как на донной окружности, излучая простодушие и умиротворение, красовались пастушок и козочка. Василий Иванович смотрел на блюдо; брови у него медленно приподнялись, глаза широко открылись, черты лица застыли: Василий Иванович вдруг понял, каким должен быть второй шаг по дороге к нравственному совершенству. Это было то, что называется наитием,
исключительно редкая вещь — внезапное ясное понимание, к тому же не поддающееся никакой внятной словесной интерпретации, потому что, кроме «Вот так, взял да и понял!», о нем решительно ничего сказать невозможно. Василий Иванович помнил, что висевшее на стене старинное блюдо, произведенное два века назад на одной из мейсенских фабрик, ему оставила на память о себе, отбывая в старческий дом, не имевшая других родственников тетка. Она не ладила с соседями и решение о переезде приняла сама. Отправляя ее с шофером на директорской машине, Василий Иванович по долгу родственника спросил, не совершает ли она ошибку; в ответ тетка сказала что-то странное про отравленный хлеб и выпитый воздух. И тогда Василий Иванович понял, что все правильно, самое время переезжать. Конечно, он пообещал ее навещать, но работа такой возможности не предоставляла. Неопознанная два дня назад пятилетней давности фотография, лежавшая в ящике письменного стола, запечатлела тетку перед отъездом.

Когда жена принесла тарелку с супом, ступивший на стезю добродетели Василий Иванович уже выяснил, что электричка уходит поутру и дорога до областного городка, в котором размещался дом престарелых, должна занимать около четырех часов. Суп в этот день показался Василию Ивановичу отлично сваренным, и он это вслух отметил.

Ранним утром, взяв небольшой саквояж, которым его снабдила жена, Василий Иванович занял место у окна по ходу полупустой электрички — он испытывал воодушевление, неизменно охватывавшее его в тех нечастых случаях, когда он понимал, в чем состоит его задача. Но удержалось это состояние недолго: мир за оконным стеклом был однообразен и скучен, как стертые образы карточной колоды. За вокзалом располагалось чумазое депо, около которого сгрудились ждущие починки вагоны и валялись ржавые рельсы, за корпусом депо простирался пропитанный бензином пустырь без намека на самую неприхотливую растительность. Далее следы разрушительной деятельности созидательных сил терялись, между тем выстроившиеся вдоль дороги крашеные железным суриком деревенские вокзальчики николаевских времен были казарменно однотипны, веранды у сельских домишек отваливались от сруба, поскольку хозяева скупились сажать их на фундамент, маленькие палисадники и небольшие огороды экспонировали безупречную горизонтальность, не отбрасывающую — не дай бог! — самой малой тени на пробивающуюся картофельную ботву. Кривые березы выглядели безнадежно одиноко, черная вода круглых озер с поросшими осокой берегами, укрывая торфяники, угрожала заболачиванием.

Василий Иванович отвернулся от окна, он был в замешательстве: бывший директор института глобального жизнеустройства не мог подыскать возможностей благоприятной трансформации для объектов с такой унылой повторяемостью. К тому времени, когда электричка прибыла к месту назначения, Василий Иванович пришел к выводу, который он мог позволить себе только после оставления директорской должности, а именно: что, если живешь в такой стране, какая есть, и если народ таков, каков есть, нужно к его привычкам приноравливаться. Подхватив саквояж, Василий Иванович вышел на платформу и вошел в здание вокзала. В левом крыле здания с двумя мышиными норками билетных касс толстая баба снимала с дверной щеколды амбарный замок. Над дверью висела большая вывеска «Русь», под этим словом в скобках мелкими буковками указывалось — «Трактир». Подошедшему спросить дорогу к дому престарелых Василию Ивановичу баба, пристально посмотрев на него, сказала: «Иди по улице до конца и увидишь».

Улица оказалась длинной и завершалась очередным большим пустырем, за которым вплоть до горизонта простиралось заброшенное свекольное поле. На другой стороне пустыря лежал почерневший фундамент вытянутого по горизонтали деревянного двухэтажного, судя по остаткам крыши, дома, уже без стен, балок, перекрытий и оконных рам. Земля вокруг была усеяна битым стеклом, кусками кровли, обломками кирпича, но более всего уставлена скелетами железных кроватей. В середине сгоревшего здания на месте парадного входа неподвижно висела на крюке, затмевая часть сквозящего пространства, краюха тяжелой железной двери. Прошел дождь, зола на пепелище пропитала землю, перед несуществующим фасадом торчали прутья не подлежащих опознанию обуглившихся растений.

Василий Иванович замер. Спустя минуту он увидел, что около сгоревшего куста копошится мужская фигура, и подошел поближе. «А что тут случилось, приятель, не скажешь?» — спросил Василий Иванович у мужика, зачем-то выкапывавшего щепкой под черными прутьями ямку

«Сгорел на прошлой неделе, — сказал мужик, — и, хохотнув, добавил: — Запах чуешь? Дотла!»

«А те, кто внутри?» — спросил Василий Иванович.

«Какое там… — сказал мужик, — им в обед сто лет было, кашу по комнатам в кровать носили…» — Он достал из валявшейся возле ног холщовой сумки небольшой полиэтиленовый пакет и, уложив пакет в ямку, подгреб щепкой землю и засыпал его. Потом выпрямился, закинул щепку в черный куст, отряс от земли руки и сказал: «Рыбешку мелкую ей приносил, когда приходил с рыбалки, всегда меня встречала. А чтобы царапаться — никогда! Ласковая». — Он широко улыбнулся, всхлипнул и вытер глаза тыльной стороной кисти.

«Понятно. Всего хорошего. Больше не увидимся», — почему-то от растерянности сказал Василий Иванович и пошел туда, откуда только что пришел, — назад к вокзалу.

Справившись с расписанием, Василий Иванович купил в кассе плацкартный билет — через полчаса здесь должен был остановиться шедший в обратном направлении поезд. Купив билет, Василий Иванович зашел в при-
вокзальный ресторан, располагавшийся в квадратной, с неизбежными охотниками на стене, полутемной из-за тяжелых пыльных плюшевых штор комнате, той самой, над входом в которую висела вывеска «Русь». Проходя мимо буфетчицы и официантки, Василий Иванович расслышал окончание их разговора: «Нет человека, нет проблемы», — заученно сказала буфетчица. «А все равно жаль», — шмыгнула носом официантка.

«Борща и сто граммов водки!» — громко сказал им Василий Иванович.

От водки Василия Ивановича разморило. В вагоне он прилег, положив под голову саквояж, и сразу задремал.

Василию Ивановичу снилось, что он снова директор, на этот раз огромного международного отеля «Хилтон», и его ждут не дождутся в конференц-зале на совете директоров. Однако «Хилтон», когда он в него вошел, почему-то оказался кошачьим приютом, в котором скакало по мраморным лестницам, ездило в лифте, мурлыкало и каталось по полу несметное количество кошек. Две кошки стали принюхиваться к саквояжу Василия Ивановича, и он нагнулся и подхватил саквояж на руки, чтобы спасти его от кошачьей мочи, но, посмотрев вниз, с ужасом увидел, что его ноги в отличных замшевых башмаках с необыкновенной скоростью обрастают шерстью, преображаясь в когтистые кошачьи лапы.

Василий Иванович проснулся от того, что со словами «Вставай! Приехали!» его тряс за плечо сосед. «Иногда бог знает что во сне видишь, — участливо сказал сосед. — Уж не китайцы ли вам приснились, а то все стонали: „Мао да мао“?..»

Когда Василий Иванович подходил к дому, вечерело. Василий Иванович жил на восьмом этаже. Лифт не работал. Вздохнув, Василий Иванович начал подниматься по лестнице. На площадке пятого этажа к вспотевшему лицу Василия Ивановича что-то прикоснулось. Василий Иванович хлопнул себя по щеке, а потом, отняв кисть руки, посмотрел на впечатавшегося в кожу ладони комара и не мог оторвать взгляда от еле заметного серого пятнышка, потому что вдруг вспомнил, как ему, первоклашке, не удавалось отбиться в палисаднике от собачонки, и тогда из дома выбежала мама, и собачонка удрала. А он сказал маме: «Вот я уже такой большой, а никого убить не умею. Это трудно?» — «Нет, не очень», — сказала мама. «Как комара?» — спросил он. «Иди ужинать», — сказала мама. Мать отвечала всегда сразу и коротко. Он ее помнит как сейчас. Странная такая вещь, иногда родственников по двадцать лет не вспоминаешь, а на этой неделе они его просто мертвой хваткой держат.

У распахнутой оконной рамы шестого этажа утомившийся Василий Иванович расправил плечи, ему что-то в середине груди мешало с облегчением вздохнуть, и наконец, оказавшись у этого окна, он глубоко вздохнул, но… воздух в грудь не вошел. Повторная попытка тоже не принесла результа-
та, воздуха не было. Василию Ивановичу пришла в голову странная фраза тетки о хлебе и воздухе, и — о ужас! — он вдруг сообразил, что передержанная в закрепителе фотография старухи с насупленными бровями и скрещенными на груди руками никак не могла быть сделана пять лет назад: такого рода технология относилась, вне сомнения, к более глубоким временам… Кажется, он ошибся, на карточке в ящике письменного стола вовсе не тетка, хотя блюдо, скорее всего, подарила она, и слова про выпитый воздух совершенно точно были сказаны именно ею; кстати, интересно, кто мог его выпить, как такое вообще возможно?

Думая так, Василий Иванович приоткрыл рот, пытаясь втянуть в себя несуществующий воздух, а потом начал медленно опускаться на каменный пол прямо под створками распахнутого в пустое небо окна.

Когда Василий Иванович открыл глаза и откинул тонкое одеяло, над ним покачивался неровно побеленный потолок, на котором танцевали растрепанные тени уличных деревьев. Из открытой форточки обильно струился воздух. Приток кислорода выстраивал в уме Василия Ивановича фантастические картинки, они кружились в такт пляшущим на потолке теням — Василию Ивановичу легко и свободно дышалось. При этом в тот миг, о котором идет речь, Василий Иванович, пренебрегая тенями на потолке, созерцал внутренним взором пейзажи Швейцарии — страны, которую никогда не видал, хотя ошибочно полагал, что пастушок с козочкой, изображенные на висящем на стене мейсенском блюде, безмятежно благоденствуют именно на фоне живописного и умиротворяющего швейцарского ландшафта. Пастушок играл на дудочке, коза щипала травку, облака улыбались. «Какими глупыми делами я занимался, — думал Василий Иванович. — Как хорошо пасти козочку! Вот это жизнь! Это и буду делать! Всем непременно нужно доказать свое величие, а я буду козочку пасти. Как хорошо!» Картинку на блюде сменила другая, такая же умилительная — с озером, рыбаком и лодочкой. Потом еще одна, с луной; Василий Иванович пребывал в состоянии душевной расслабленности, неизъяснимого покоя и полного приятия окружающего мира, он словно парил, не ощущая неудобств тощего матраца, кое-как брошенного на железные перекладины стандартной больничной койки. Впрочем, скоро видения утратили энергию, начали бледнеть и слишком медленно смещаться в зрительном горизонте, а когда они на умственном экране застряли и окончательно обесцветились, Василий Иванович сначала погрузился в дрему, а потом утонул в глубоком сне.

Во сне с ним произошло то, что должно было случиться наяву, но не случилось: наконец дали о себе знать железные перекладины кровати, на которой лежал Василий Иванович. Они явили собственные физические качества, оставив у него на теле красные полосы, между тем духовно, в уме спящего Василия Ивановича, перекладины связались с родственными образами железных скелетов на пустыре. Хотя, как это обычно бывает во сне, события представились не в детерминирующем их порядке, а в чудовищном энтропийном хаосе, который начался с того, что Василию Ивановичу явилась вывеска вокзального ресторана «Русь», в которой буквы следовали в обратном направлении, то есть начинать читать название следовало с мягкого знака. Это оказалось непреодолимым препятствием. Не зная, как ему произнести мягкий знак, Василий Иванович раскрывал и закрывал рот именно так, как прежде под окном, когда в заоконном пространстве лестницы не было воздуха. Замешательство длилось. Упразднение мягкого знака открывало возможности толкования слова на иностранный лад — одновременно как обладающего самостоятельной семантикой и равно как приставки, но все это не имело ничего общего с тем, что ожидало посетителя за тяжелой дверью около картины с охотниками. В итоге для выяснения вопроса Василий Иванович неожиданно решил ехать в Париж; он понял, что только у Эйфелевой башни можно найти человека, который умеет произносить звук мягкого знака. Поэтому Василий Иванович сразу перелетел неизвестным способом в Париж к указанной достопримечательности, символу Парижа. Увиденное там ошеломило Василия Ивановича и повергло в глубокую задумчивость; он то подходил к сооружению поближе, то отходил от него прочь; сомневаться не приходилось, это были те самые, пропахшие гарью остовы — знаменитая башня была составлена из брошенных на пустыре у свекольного поля скелетов железных кроватей. «Когда они успели их сюда перевезти? — подумал Василий Иванович. — Вот это работа! — восхитился он. — А на пустыре теперь коробку поставят… У них никакого воображения». По привычке директора института глобального жизнеустройства Василий Иванович хотел было поразмыслить о возможных проектах, но во сне никто не думает, мыслить во сне невозможно, мышление требует последовательности, в то время как сновидение только фиксирует неизвестно откуда взявшиеся картинки и пребывающий в нем переживает ощущения, связанные с изображениями. Так и вышло: Эйфелева башня куда-то, неведомо куда, уплыла, а Василию Ивановичу ни с того ни с сего явилась фотография со старухой в черной косынке и платье из бумазеи с кружевным воротничком. Старушечье лицо смотрелось желтым пятном, в котором уже проступала конфигурация черепа, хотя сведенные к переносью брови все еще заметно выделялись. Кисти скрещенных рук старуха держала под мышками. Но в этот миг: «Прежде тебе было некогда, а теперь…» — снова услышал Василий Иванович беззвучный голос и… «Неужто мать?» — изумился Василий Иванович… и пробудился, но открывать глаз не стал, чтобы никакое зрелище или предмет в палате не отвлекли его и не помешали понять, правильна ли догадка. У сомкнувшего в напряжении брови Василия Ивановича всплыла в памяти сцена с зашедшей в кабинет новой секретаршей. Свои интимные отношения Василий Иванович и секретарша согласованно воспринимали как часть должностных обязанностей и в исполнении таковых строго следовали общепринятым нормам, не допуская никакой отсебятины. Привычно лучезарно улыбнувшись, секретарша положила на стол оставленный кем-то для него тот самый пакет с немногими вещами, письмами и этой неузнанной фотографией — с матерью они в последние годы не встречались, поэтому у него в памяти она осталась навсегда молодой. Василий Иванович не шевелился, он боялся попасть впросак, думая о злокозненных умыслах мозга, часто подсовывающих неверное решение, как тогда, несколько дней назад, когда он с трудом опознал в комнате свой собственный портрет. Но спустя несколько минут его охватило не поддающееся описанию ощущение истинности воспоминания, снова настолько абсолютное, насколько непроверяемое. Ощущение подтвердило — да, все именно так и было, и тогда он открыл глаза. Ветер стих. Василий Иванович взглянул в потолок, который ему показался много ниже, чем утром, когда по нему метались тени, — сейчас в сумерках он был ровным и темным. Василий Иванович оглядел стены больничной палаты и не понял, какого они цвета; на железных прутьях спинки кровати висел байковый халат, на тумбочке стояла алюминиевая кружка. Интерьер был таким же уныло повторяющимся, как некогда пейзаж за стеклом идущей в сторону областного городка, в котором располагался дом престарелых, электрички. «Понятно», — сказал вслух самому себе Василий Иванович… Что он имел в виду, осталось неясным, его снова клонило в сон…

Когда утром в дверь палаты постучала намеревавшаяся вынести судно и протереть пол санитарка, никто не отозвался: Василий Иванович пас на альпийских лугах белую козочку.