ХВАЛИТЬ НЕЛЬЗЯ РУГАТЬ

Эдуард Лимонов. Москва майская.

М.: Альпина. Проза, 2025

«— Я не виноват, что мы живем в эпоху, когда гениев целое созвездие.

— Ну да, и все они по счастливому стечению обстоятельств собрались в Москве».

Конец шестидесятых. Эд, поэт-провинциал из Харькова, приезжает покорять столицу. Его ждут знакомый заработок за шитье брюк, дешевый алкоголь, новые знакомства, драки и встречи, бесчисленное количество встреч. Он сочится иронией по отношению к тогдашней контркультуре — и желает быть ее частью, пусть и наособицу. И исступленно пишет стихи.

Еще один главный герой книги — собственно майская Москва 1969 года.

Тут бы начать долго расписывать всевозможный контекст, но… К чему контекст, на самом деле. Разве что стоит упомянуть про зацепившую многих кинематографичность (или литературность?) обретения рукописи книги. Оригинал в свое время был случайно сожжен (sic!) неким капралом Французского легиона, и вот теперь копия романа, долгое время считавшегося утерянным, обнаружилась в архиве Андрея Синявского: его супруга Мария Розанова когда-то отсоветовала Лимонову этот текст публиковать.

Про остальное, включая хронологическую связь с харьковскими текстами Лимонова, а стилистическую — с парижскими, уже написано много. Важнее поговорить вот о чем: почему «Москва майская» стала книгой-событием 2025 года? Откликнулись на ее выход едва ли не все сколько-нибудь заметные критики, и, кажется, почти все — доброжелательно. При этом многие отыскивали в книге недостатки. Одни встраивали «Москву…» в тот самый контекст, и оказывалось, что в сравнении с другими лимоновскими текстами того же примерно периода «Москва майская» проигрывает. Другие находили в романе длинноты, повторы и чуть не вторичность. Некоторым вообще мерещились собранные ушлыми редакторами пазлы из черновиков, дописывание текста за мэтра и чуть ли не издательская мистификация.

Отчего же при таких вводных в критических текстах о «Москве майской» все же сквозит, повторимся, доброжелательность? Может быть, дело в особой любви рецензентов к автору? Едва ли: компромиссным для многих было снисходительное мнение, что Лимонов в последние дцать лет своей жизни совершенно исписался и выдавал однообразную политическую публицистику, а на многие его книги десятых-двадцатых годов критики не откликались вовсе. Или смерть автора смягчила рецензентов? Возможно, и так. Но причина точно не только в этом.

Во-первых, «Москва майская» — счастливая книга по-настоящему свободного человека. А со счастьем, как и с интеллектуальной свободой, в нашей литературе уже давно дела обстоят так себе. Пусть автору в момент написания романа московская молодость видится скорее в трагических тонах, пиво в «Яме» все же наливают в долг. Если угрожают ножом, то точно не зарежут, а если задерживает милиция, то вскоре обязательно выпустит. Вокруг сплошь молодые и не очень гении. И сам ты — молодой гений. И весне, как водится, — дорогу.

А еще быть счастливым, жить полной жизнью — значит не осторожничать. Ведь дело еще и в том, что все мы соскучились по прозе жесткой или хотя бы неделикатной по отношению к другим и себе: слишком уж все уважительно и бесконфликтно в нашем литературном королевстве (кроме редких баталий в соцсетях). И Лимонов этой честной неделикатности отсыпает с лихвой. Да, он всегда был такой; но, повторим, «Москва майская» — литературный факт 2025 года. Совсем не стало я-прозы: разве что несколько лет назад вышел сборник Андрея Рубанова «Жестко и угрюмо», где выделялся рассказ «Концерт Елизарова во Владивостоке» — там упоминается, как один прямо названный писатель набил морду другому, вполне узнаваемому. И все, пожалуй. А «искренний» автофикшен на поверку оказался слишком уж пресным. Его авторы могут поругать в книгах маму с папой за нанесенные в детстве травмы (положительных образов отца в современной прозе днем с огнем не сыщешь), друзей детства, противоположный (сиречь мужеский) пол и себя с неизбежными оговорками. Кто эти люди, впрочем, читателю неведомо. Настоящие, вымышленные? Хочешь — поверь, хочешь — проверь. Но никто из молодых и словом не заденет в книгах людей своего цеха, тем более называя их имена напрямую. Можете ли вы представить в книге современного автора, допустим, такую фразу (простите): «Неприятная мордатая кураторка наших литературных курсов N расплылась в кресле»? Едва ли.

А тут — Лимонов. Он может, даже после смерти может. Он идет в жизнь, а не в литпроцесс и потому позволяет себе не считаться с одобрением «священных монстров». Не боится признаться в зависти, недружелюбии, открытой практичной амбициозности. Борис Чичибабин у него — неискренний демагог и показушник, Арсений Тарковский — зацикленный на себе «элегантный эгоист». А Леонид Губанов… Романный Эд дает романному Губанову штофом по голове, причем побои более чем заслужены, — это кульминация книги, чего-то подобного ждешь и от всей души желаешь смогисту всего недоброго. Конечно, ругает Лимонов далеко не всех своих современников: Алейникова или, допустим, Кропивницкого он любит и ценит. Но если кто-то ему не нравится — припечатает будь здоров. И не поморщится.

Можно, конечно, подобные нравы, как и подобный тон письма, не одобрять. И вовсе не упоминать про это в рецензиях. Но, право, в эпоху всеобщего оптимизма и благообразия в литературе лимоновская бескомпромиссность — глоток свежего воздуха.

Такой вот секрет. Просто? Вот вам, товарищи, его стило — и попробуйте написать что-то столь же прямое и при этом счастливое сами.

Иван Родионов