ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

Павел Рыжков

Хармс в Курске. Ссылка

21 марта 1932 года Даниил Хармс «во внесудебном порядке» за сочинение детских стихов (ведь никаких иных его поступков следствие не изучало) получил… три года концлагеря. Отец, Иван Павлович, старый политкаторжанин, вымолил смягчение: на оборотной стороне приговора «вредителю» речь идет уже всего-навсего о «минус 12» крупных городах для проживания. Курское заточение Даниила Хармса длилось с июля по октябрь 1932 года.

«Говоришь, думаешь ко мне в Курск прокатиться, дело хорошее», — с отчаянным сарказмом извещал Хармса в письме приговоренный по тому же делу № 4246 Александр Введенский. Сам Хармс в записной книжке вскоре покаянно записывал: «Не умел ценить Петербург». Насколько было тяжело петербуржцу, до 1918 года столичному жителю, оказаться в курской глуши, говорит хотя бы такое обстоятельство. В Курске Хармс если и покидал комнату в доме на Первышевской улице, то чаще всего ходил на соседнюю Почтовую, где находилась, что неудивительно, местная почта. И ни разу в его дневниках не встречается упоминания, что хоть кого-либо из служащих конторы заинтересовали имена на конвертах, которые он получал или отсылал в Ленинград или Москву. А ведь среди адресатов странного ссыльного были Борис Житков, Николай Заболоцкий, Николай Олейников, Евгений Шварц и даже Максим Горький! Или один из авторов «Республики ШКИД» Л. Пантелеев — Алексей Иванович Еремеев, в письме к которому от 23 июля 1932 года ссыльный изливает душу:

«Курск — очень неприятный город. Я предпочитаю ДПЗ. Тут у всех местных жителей я слыву за идиота. На улице мне обязательно говорят что-нибудь вдогонку. Поэтому я почти все время сижу у себя в комнате…»

Это предпочтение камеры в ДПЗ (доме предварительного заключения) проживанию среди «открыточных видов» (хармсовская характеристика курских холмов с открывающимися зрителю живописными панорамами лесов и полей) кажется еще более зловещим, если вспомнить хармсовское: «Когда траву мы собираем в стог, / Она благоухает. / А человек, попав в острог, / И плачет, и вздыхает…» В чем же была главная причина страданий Даниила Ивановича? Один из вероятных ответов, возможно, кроется в дневниковом перечне любимых занятий. Одна из его персональных «заповедей блаженства» звучит так: «Люблю находиться среди деликатных людей». Можно вспомнить и то, как в 1925 году в ожидании обэриутского литературного вечера Хармс писал в дневнике: «Боже, сделай так, чтобы там были люди, которые любят литературу, чтобы им было интересно слушать». К сожалению, как раз к 1932 году литературная жизнь Курска была куда менее насыщенной, чем десятью годами ранее: ушел из жизни авторитетный поэт-символист Валериан Бородаевский, переехали в Москву молодые Елена Благинина и Рита Райт, а Курский Союз поэтов, куда входили все упомянутые авторы и многие другие, перестал существовать. Кроме того, после административно-территориальной реформы 1929 года Курск лишился статуса губернского центра; Курская область будет учреждена только в 1934-м. Правда, выходила (и выходит до сих пор) газета «Курская правда», с которой немедленно начал сотрудничать Введенский, но эта сфера деятельности Хармсу не была близка по духу. Вспомним один из принципов творческой жизни Даниила Ивановича: «Меня интересует только „ч у ш ь“; только то, что не имеет никакого практического смысла. Меня интересует жизнь только в своем нелепом проявлении. Геройство, пафос, удаль, мораль, гигиеничность, нравственность, умиление и азарт — ненавистные для меня слова и чувства». В очередном письме Л. Пантелееву Хармс более подробно говорит о добровольном
заточении:

«Я чувствую себя хорошо и спокойно, но только до тех пор, пока сижу в своей комнате. Стоит пройтись по улице, и я прихожу обратно злой и раздраженный. Но это бывает редко, ибо я выхожу из дома раз в три дня. И то: на почту и назад. Сидя дома, я много думаю, пишу и читаю».

Общение даже с собратом по ОБЭРИУ не складывалось; Хармс с горечью вспоминал, как в ДОПРе мечтал о замене соседа по камере, некоего Александра Петровича, на Александра Ивановича (Введенского), а теперь ситуация обратная. Размышления оборачиваются выводом, словно овеянным атмосферой буддизма: «Никогда ничего не надо желать». Однако Даниил Иванович оставался православным христианином, в записных книжках обращался с молитвой к святому Серафиму Саровскому — курянину Прохору Мошнину, чьи детство и отрочество прошли в XVIII веке как раз в этом уголке Курска; буквально в нескольких шагах от дома №16 находится едва ли не самое величественное здание города, Сергиево-Казанский собор, построенный родителями будущего подвижника Исидором и Агафьей Мошниными на средства благочестивого купца Карпа Первышева (отсюда старинное название улицы — Первышевская). Маленький фруктовый сад (кстати, сохранившийся доныне вместе с домиком) стал для Даниила Ивановича его личной Гефсиманией, когда терзает осознание, что в минуты наивысшего томления духа тебя не слышат даже ближайшие друзья…

Отбывавший ссылку одновременно с Хармсом ленинградский художник Соломон Гершов (1906—1989) вспоминал о земляке:

«Это был человек необычайного обаяния, больших знаний и большого ума. Этот человек пользовался большой любовью всех, кто его знал. Невозможно представить себе, чтобы кто-нибудь сказал о нем плохое слово — это абсолютно исключается. Интеллигентность его была подлинная и воспитанность — подлинная».

И при этом — никого рядом, кому можно было бы излить душу!..

Но один все-таки отыскался.

«Дорогой Доктор,

я был очень, очень рад, получив Ваше письмо. Те несколько бесед, очень отрывочных и потому неверных, которые были у нас с Вами, я по­мню очень хорошо, и это единственное приятное воспоминание из Курска. Что хотите, дорогой Доктор, но Вам необходимо выбраться из этого огорода. Помните, в Библии Бог щадит целый город из-за одного праведника. И благодаря Вам я не могу насладиться поношением Курска», — писал, уже возвратившись в Ленинград, Даниил Иванович замечательному врачу-фтизиатру Иосифу Борисовичу Шейндельсу, или Шендельсу (это неожиданное разночтение в строгие советские времена звучит вполне в духе Хармса-Чармса-Шардама). И вновь удивительная перекличка эпох: в 1902 году отец поэта Иван Ювачев, избрав для публикации псевдоним Миролюбов, рассказал читателям о своей паломнической поездке в Палестину к Гробу Господню. Побывал он и на берегу Мертвого моря, образовавшегося, по древнееврейскому преданию, на месте Содома, покинутого последним праведником и испепеленного огнем небесным. Сравнение Курска с легендарным городом — символом греха, конечно, было гиперболой в хармсовском духе. Но возвышенный жизненный путь доктора Шендельса завершился на высочайшей ноте — как у библейских праведников и мучеников…

У еврея Иосифа Борисовича не было шансов уцелеть в Курске, оккупированном гитлеровскими полчищами в ноябре 1941 года. Но погиб он ранее других жертв курского Холокоста — и не из-за принадлежности к своему народу (этого захватчики узнать не успели), но из-за верности своему врачебному долгу. Он родился в 1884 году в Минске в семье учителя. Старший брат Михаил учился на медика в Петербургском университете, но сам скончался в студенческую пору от туберкулеза. Потрясенный этим несчастьем Иосиф хотя подавал надежды как пианист с абсолютным слухом, резко изменил жизненные планы — и сам стал учиться медицине. Врачебный долг он исполнял и во время Первой мировой, в 1915 году «Высочайшим приказом по военному ведомству» был награжден орденом Св. Станислава III степени. В Гражданскую войну сам Лев Троцкий отклонил ходатайство жителей Курска, просивших не призывать доктора в Красную армию: кто, мол, будет спасать нас от чахотки?.. В сохранившейся телеграмме непреклонный нарком отвечал, что такие-то врачи и необходимы армии. Потом, в мирное время, Иосиф Борисович заведовал городской туберкулезной клиникой. У Хармса была предрасположенность к туберкулезу, и, когда он в ссылке ощутил признаки легочной болезни, совсем пал духом. «В субботу 13 августа к вечеру я чувствовал себя неважно. В воскресенье 14 августа я понял, что я болен. Болела голова и чувствовался жар». 18 августа: «Я установил, у меня плеврит в правом легком». Далее: «Безошибочно определяю, что у меня чахотка». И вывод: «Я болен духом и телом».

Несчастный перечисляет местных врачей, к которым безуспешно обращался: Кац, Шеболдаева, Чеканов, Козлова; облегчения в страданиях не предвиделось. Но вот больному рекомендуют доктора Шендельса. Поэт сразу отмечает: у директора тубдиспансера «пора… (зачеркнуто; очевидно, предполагалось слово „поразительный“. — П. Р.) тончайший слух». Корифей медицины обследовал проблемное легкое, об оплате речь не шла, а ведь изгнанник был гол как сокол, единственную ценность представлял нательный крестик, оброненный при осмотре; Шендельс нашел реликвию и деликатно вернул. Результаты исследования оказались обнадеживающими, вскоре Даниил Иванович почувствовал себя лучше. Встречи доктора и пациента продолжались до самого возвращения Хармса в Питер (говорили уже не о хворях — об искусстве, литературе), а дружеская переписка — и того дольше. Внешностью Иосиф Борисович напоминал Хармсу, как тот отмечал в записной книжке, Самуила Яковлевича Маршака. А затем… Цитированное выше пророчество Хармса сбылось, как и некоторые другие: на Курск, словно в библейском предании, пролился огонь с неба. О последнем обходе доктора Шендельса поведала в воспоминаниях его дочь Евгения Иосифовна, впоследствии лингвист с мировым именем:

«Это было 9 февраля 1943 года… В те дни радио сообщило о взятии Курска — моего родного города. Там остался отец — старый, всем известный врач по легочным болезням, о котором я ничего не знала со времени оккупации… С грустью слушала я слова о разрушенных домах, о площадях и улицах разоренного города… Затем диктор рассказывал, как много интеллигенции истребили немцы. Сердце мое сжалось. Внезапно я услышала: „Героической смертью погиб известный в городе врач Шендельс“ <…>.

Через три дня муж провожал меня в Курск. Его товарищ, летчик гражданского воздушного флота, вез в освобожденный город медикаменты. Он согласился взять меня с собой.

И вот я в родном городе. Бывало, летом, когда студентов распускали на каникулы, я приезжала в Курск. Отец встречал меня на вокзале. Я очень любила его, да и все любили доктора Шендельса — это был популярнейший человек города, умный, сердечный, гуманный, такой, каким должен быть врач. Я шла теперь одна. Разрушенные дома, выбитые стекла, куски обоев на стропилах сожженного фасада дома — последняя примета прошлого уюта, как все это резало глаз и болью отдавалось в сердце! Друзья рассказали мне об отце. Когда немцы подходили к городу, ему предложили эвакуироваться. „Я не оставлю своих больных, — сказал отец, заведовавший санаторием для туберкулезных, — а им невозможно ходить, кроме того, всякие волнения чреваты для них последствиями. Я останусь с ними“.

В город вошли немцы. Они начали бесчинствовать. Из светлого просторного санатория были изгнаны все больные, и там разместились офицеры. Больные валялись на земле… „О, — только мог выговорить мой отец, полный ярости, — на земле, ведь это губительно для легких“. Он бросился в дом. Часовые его не пускали, его, в течение сорока лет служившего здесь, отдавшего столько внимания и любви делу излечения людей. На шум вышел офицер. Отец мой был горячий человек. Он рванулся к офицеру, он потребовал возвращения больных в палаты, может быть, даже хотел ударить офицера, ответившего циничным смехом и надругательством над больными.

— Расстрелять, — крикнул офицер, скрываясь в дверях. Отца тут же убили. Он лежал на главной площади, и горожане, хорошо знавшие его, печально смотрели на старого доктора. Лишь через неделю немцы разрешили убрать труп. Отца тихо похоронили за городом».

Два курских собеседника стали жертвами войны почти одновременно: как известно, Даниил Иванович Хармс погиб в первую же блокадную зиму от голода. Или — от уже непреодолимого отсутствия вокруг, в зарешеченной больничной палате Крестов, «деликатных людей», необходимых для него не меньше, чем хлебный паек?..