ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

Нина Щербак

Эрнест Хемингуэй: парижские годы, 1921—1926

Время, проведенное Хемингуэем в Париже, — яркое, запоминающееся, хотя писатель в ту пору только начинал свою деятельность и во Франции бедствовал.

Описанные в книге «Праздник, который всегда с тобой» («A Moveable Feast») реалии и события несколько искажены. Впрочем, так обычно и бывает в творческом переложении. Да и сама книга имеет потаенную историю.

«Праздник, который всегда с тобой» изначально был издан четвертой женой Эрнеста Хемингуэя Мэри Уэлш после его смерти. Годы спустя, когда был открыт архив Кеннеди, Патрик, сын Хемингуэя (мать Патрика — Полин Пфайффер, вторая жена Хемингуэя), и внук Шон издают книгу повторно.

Возникают новые подробности биографии, ибо семья считает, что некоторые моменты, связанные с жизнью Хемингуэя в Париже, были завуалированы, а образ Полин Пфайффер в предыдущем издании приглушен. Появляется так называемая «восстановленная редакция», которая, как считают Патрик и Шон и как пишут многие специалисты, значительно ближе к изначальной версии автора.

Париж того времени кипит своей богемной жизнью. Книжный салон «Шекспир и компания» Сильвии Бич, общество Гертруды Стайн, которая, собственно, и придумала термин «потерянное поколение», законодатель поэтических правил и музыкант Эзра Паунд, художник-инноватор Пабло Пикассо.

Декабрь 1921 года, Хемингуэй с Хедли (Хедли Ричардсон, первая его жена) едут в Шербур. Первым делом он пишет Шервуду Андерсону, который снабжает Хемингуэя необходимыми письмами поддержки и инструкциями, где останавливаться. В письмах Хемингуэй рассказывает о путешествии через Атлантику, об остановке в Испании и, наконец, о железнодорожной поездке до Парижа: «…деревни с курящимися стогами на раскинутых полях, леса с опавшей листвой, деревья, без ветвей, хорошо прибранные по всему телу-стволу, и рулон целой страны, которая слегка загибается по краям. Темные станции и тоннели, и вагоны третьего класса, в которых едут молодые солдаты, и, под конец, все спят, каждый в своем купе, падая друг на друга».

Когда Хемингуэй пишет Шервуду Андерсону, он часто использует те образы, которые затем окажутся и в его прозе. До того как Хемингуэй встретил Эзру Паунда и Гертруду Стайн, он воспринимал мир через образы природы, но не через ее детали. Хемингуэй не говорил по-французски и плохо знал Париж. Хедли бывала в Париже в 1910 году и учила французский в школе. Хемингуэй потом утверждал, что быстро выучил французский, грамматику зазубрил на слух, а сам язык улучшал чтением похожих одна на другую газет с клише из британских и американских телеграфных сообщений и хроник.

Очутившись в Париже, Хемингуэй купил путеводитель по городу Хилари Беллока «Париж», и писал Андерсону, как, «идя ночью по улице Бонапарт», он думает о том, как сюда пробирались волки, и вспоминал ужасы виселицы Монфокона. О виселице Хемингуэй помнил из книг, а волки — это была новая деталь из купленного путеводителя. Он сразу хотел ощущать себя знатоком города — и в устной речи, и в письменной. Он набирал детали в свой арсенал равно и из книг и из бесед, был внимательным слушателем. В письмах к Андерсону сообщал, что через два парижских дня он уже печатает на машинке и зарабатывает на пропитание. Первая история, которую он отправил в «Стар» («Star», издаваемая в Торонто, известная газета со своими строгими правилами оформления; с этой канадской «Звездой» Хемингуэй сотрудничал с 1921 года), была об огромном тунце. Рыбу он увидел в Испанском заливе. После прочтения истории создавалось впечатление, что Хемингуэй хорошо знает все детали, словно сам настоящий рыболов, блестящий специалист в этом деле.

Американцы переселялись в Париж, и с ними он тоже был в одном тонусе — вместе с Хедли часто посещали «Дом» («Café du Dome»), где, как и обещал Шервуд Андерсон, бывали известные и нужные люди. «Ротонда» («Café de la Rotonde») на тот момент была закрыта на ремонт.

Вместе с Парижем, насыщенным американцами, менялся и Хемингуэй, быстро переходя в число маститых его обитателей и творцов.

Здесь все и всё были рядом. Неподалеку Гертруда Стайн и Алиса Токлас, готовящиеся к Рождеству, Эзра Паунд, читающий свою рукопись… В том же районе Джеймс Джойс одевается на встречу в магазин-салон «Шекспир и компания». Отсюда Томас Элиот отправляется в Лозанну, где пишет «Бесплодную землю».

Сначала ни один из названных героев не ведает о Хемингуэе, но через год его узнаёт каждый. 28 декабря 1921 года Хемингуэй встречает в «Шекспире и компании» Сильвию Бич, вскоре начинающую публиковать «Улисса» Джойса, книгу, на долгое время обреченную на запрет. В «Празднике…» Хемингуэй описал события, произошедшие «два месяца спустя» после реально случившихся. Сам он в это время читает Тургенева, Толстого, Достоевского и Лоуренса.

Недалеко от гостиницы, где жил Хемингуэй, Hotel Jacob et l’Angleterre, находилось кладбище Монпарнас, на нем покоились Гюи де Мопассан и Бодлер.

Сильвия Бич, дочь министра, издавала несколько запрещенных журналов, с текстами, в основу которых ложились слухи. Они потом стали частью нескольких произведений Хемингуэя, напечатанных в «Трансатлантике» («Transatlantic Review»). Сильвия продавала не только запрещенного «Улисса», но и литературные работы Лоуренса, позже изъятые из многих магазинов.

Хемингуэй много читал, включая «Волшебные кнопки» (1914) Гертруды Стайн со знаменитыми словами «dining is west» — «обедать — это запад». По словам Андерсона, с них началась в литературе настоящая революция сюрреализма и авангарда.

У Сильвии Хемингуэй брал огромное количество книг — «Саломею» Оскара Уайльда с иллюстрациями Бердслея, произведения Лоуренса, Шоу, Киплинга, Конрада… Ко времени возвращения в США в 1928 году Хемингуэй владел библиотекой стоимостью 1200 долларов, это 450 томов.

Жилье в Париже было дорогое, более 1000 франков в месяц, причем Хемингуэю удалось найти за 250. Переехав на 74, rue de Cardinal Lemoine, Хемингуэй во многом обрек себя на одиночество, так как в том районе его мало кто мог найти. Джойс занимал квартиру неподалеку, но выехал из нее. Впрочем, Хемингуэй писал о новом квартирном приобретении весьма положительно: «У Хедли — пианино, и наши картины развешены по стенам. И камин, и гостиная, и кухня, много места. Это на вершине холма, в старом районе Парижа. Самый приятный район Латинского квартала».

Многое из описанного было фикцией, о чем Хемингуэй и замечал в других записках: «Естественно, что лучшие писатели всегда лжецы. Большая часть их бизнеса — это выдумка или ложь, поэтому, когда они пьют, они лгут, как себе, так и другим. Они часто лгут подсознательно и очень расстраиваются, когда вспоминают, как и где солгали. Узнай они, что все писатели лжецы, их бы это немного успокоило».

В 1917—1918 годах Хемингуэй переживал, что может заболеть «испанкой». Эпидемия этого гриппа убила больше американцев, чем их погибло в Первую мировую войну. Хемингуэй в какой-то момент даже берется за обличение некомпетентных и трусливых врачей.

Потом снова поездки. Запоминаются 12 часов на поезде из Парижа, ужин в ресторане «Гар де Лион» («Garde de Lyon»), шале, 1000 футов над уровнем Женевского озера. Хедли и Хемингуэй проводят замечательное время, но ему всегда не хватает чего-то из прошлых жизней, а пристрастие к средневековому искусству еще больше разжигает воображение. Возможно, Хедли, как никто, понимает его пристрастие к рыцарям Чосера и к миру прошлого в целом. Двенадцать лет спустя Хемингуэй пишет: «Мы жили в пространстве книг, а вне книг, куда бы мы ни пошли, мы брали книги с собой».

В газету «Торонто стар» Хемингуэй посылает истории о немецких налогах и об истинных англичанах, живущих в своих колониях. Тоже интересно, хоть и чтиво!

«Когда французы сидят в кафе, они просто сидят там и разговаривают, а говорят они обычно о своих убеждениях… Если вы соберете речи французов в различных частях Франции, вы услышите всеобщее мнение, национальное, а вовсе не его тень, которая отражается в выборных кампаниях и газетах».

И снова Хемингуэй возвращается в Париж.

В центре внимания оказывается Эзра Паунд. О нем много говорили. Писали, что он был «странный, грандиозный, ярчайший», оставлял видимый след в судьбах других людей. Хедли вспоминает о вечере, проведенном у Шервуда Андерсона: «Нас позвали на чай, в большую, просторную студию около Нотр-Дам. Там было очень тихо, даже тихие голоса, казалось, подразумевали что-то… Эрнест слушал Эзру Паунда как оракула, и, мне кажется, многие его идеи повлияли на всю его жизнь».

Сильвия Бич вспоминает, как Паунд был одет. На нем «был бархатный пиджак и открытая рубашка, поэтому он был очень похож на эстета определенного исторического периода начала века». Он никогда не мог спокойно сидеть на месте и даже в гостях у Гертруды Стайн однажды разломал стул, так как привык к креслам. Роль и место поэта, олицетворенные в явлении Эзры Паунда, Хемингуэй не сразу принял, если принял вообще. Это неприятие было у Хемингуэя и по отношению к Гертруде Стайн как к писательнице, и ко многим другим авторам.

Хемингуэй совершенно не хотел играть общественную роль, просто он очень хотел писать. В отличие от Фолкнера и Дос Пассоса, которые тоже приезжали в Париж, он совершенно не верил в писательский статус, опубликовав по возвращении из Швейцарии критическое эссе «Богемные американцы в Париже»: «Верхушка Гринвич-Виллидж, Нью-Йорк… Они изобрели своеобразную моду, которая превратила одежду в униформу, под знаком моды она и была распространена. Вы не встретите в „Ротонде“ серьезных художников, а встретите тех, кто много говорит и критикует других, тех, кто достиг успеха и признания».

А вот как Хемингуэй рисует портрет «Ротонды». Истерично смеющаяся женщина и трое мужчин, смеющихся по ее примеру. Официант приносит счет. Женщина его оплачивает, и они все вместе, она и трое мужчин, покидают заведение.

Среди тех, кого Хемингуэй ценил в своей жизни как героев, можно отметить Рузвельта, ему нравились люди действия. Сам, еще в юном возрасте, он мечтал поехать в Африку, Южную Америку, его герои изучали Дикий Запад и были людьми активной жизненной позиции. Все помнят физическую силу Хемингуэя, он восполнял хронические пробелы своих коллег, стремясь на матчи по боксу, на рыбалки, в путешествия, на корриды, велогонки, наконец, в горы.

Эзру Паунда Хемингуэй описывал как человека высокого, «с ясными глазами, странными прическами и… очень застенчивого»: «Молодые люди, которые приезжали из Америки в Париж посмотреть на легенду, встречали человека, который любил теннис, носил странную рыжую бороду и был доступен… они сразу в нем разочаровывались, разочаровывались в легенде, считая, что он вовсе не такой большой поэт».

Общение Хемингуэя с Паундом было кратким, но интенсивным. Шесть месяцев в Париже в 1922 году, краткое посещение в 1923 году и два месяца осенью 1924 года. Не все произведения Хемингуэя Паунду сразу понравились (как это было и с «Дублинцами» Джойса). Тем не менее несколько стихотворений Хемингуэя были сразу рекомендованы к публикации.

5 марта, однако, Хемингуэй получил ответ из журнала «Дайл», рецензия была отрицательная, стихи решили не публиковать. Хемингуэя подобный ответ ранил в самое сердце, а с годами эта обида превратилась едва ли не в паранойю. В какой-то момент Хемингуэй признается Фицджеральду, голливудскому снобу и ярчайшему писателю того времени, что идеальный дом для него — дом со стенами в туалетах на каждом этаже, которые обклеены «Дайл». Впоследствии стихи напечатали в Чикаго, а Хемингуэй, как Джойс и Элиот, все же остался поэтом, которого открыл Паунд. Развиваясь далее, уходя от теорий и Паунда, Хемингуэй становился хорошим писателем и еще лучшим слушателем, развивая свой стиль. Паунд во многом образовывал Хемингуэя, открывая для него новую литературу. Уроки словесности были такими: «Не используйте ненужные слова. Не используйте прилагательные, которые ни на что не открывают глаза. Бойтесь абстракций». Изучая идею символов вслед за Паундом, Хемингуэй впоследствии скажет, что символы не стоит сажать в хлеб, подобно изюму, они должны естественно произрастать из произведения по ходу повествования. Главное, что Хемингуэй снова читает: Гомера, Данте, Катулла, Чосера, Стендаля, Флобера, пробирается сквозь лабиринты Генри Джеймса. Именно Паунд сказал когда-то: «Неточное искусство — плохое искусство». В 1922 году Хемингуэй возвращается к простым назывным предложениям. В «Празднике…» он пишет: «Нужны только простые предложения-истины. Пишите только предложения-истины».

И снова бесконечные посещения кафе, выставок, море ощущений и открытий. Богемное чрево Парижа, игры и увеселения большого города.

Итак, 9 марта 1922 года Хемингуэй впервые отправляется в квартиру Гертруды Стайн по протекции Шервуда Андерсона. Через месяц законодательница артистической и писательской моды благодарит Андерсона за такое знакомство.

В квартиру на улице Флерус (rue de Fleurus), 25, Хемингуэй попадает с женой через два дня после письменного приглашения Гертруды Стайн. Ее необычный салон, многолетняя дружба с Алисой Токлас известны каждому в богемном мире Парижа. Все здесь привлекает внимание. Картины Сезанна, Матисса, Пикассо… Ее частые гости — культурный цвет того времени. В какой-то момент чай и кофе в известном салоне становятся гораздо менее открытыми, и Хемингуэй попадает сюда уже только «после 16:00».

Жене Хемингуэя Хедли богемные личности долгое время не нравятся. А вот Алиса умудряется со всеми найти общий язык, какими бы увлечениями сама Гертруда Стайн ни страдала. У нее колкий язык и целенаправленные вопросы, ответы на которые через пять минут дают полное представление о судьбе, приоритетах и возможностях приглашенного.

Хемингуэю вдали от дома нужны были «заместители» родителей. Паунд выступал в роли отца. Мать Хемингуэя была женщиной сильной, играла на рояле, пела и рисовала, в какой-то момент вытеснив сына из их общего коттеджа. Грейс Хемингуэй сам Эрнест называл «абсолютно американской стервой», но в этой оценке было много от репутации американок, от их славы женщин сильных, независимых и открытых. В Гертруде Стайн писатель сразу нашел ту силу и раскрепощенность мысли, которая была свойственна его матери. Это произошло еще до создания того образа римской императрицы, который Гертруда Стайн со временем словно надела на себя. А тогда она просто приветливо общалась с Эрнестом, замечая в письмах Андерсону, что учит его «подрезать волосы жене», то есть ухаживать за ней. Сам же Хемингуэй писал Андерсону, что «они с Гертрудой, как братья», фраза, которая в чем-то подливала масла в огонь и создавала «экзистенциальное» напряжение, словно Гертруда давала слишком смелые советы, которые Хемингуэй принимал.

Настал час, и наконец Гертруда появляется у Хемингуэя с ответным визитом. Она, возможно, менее уверена в себе, чем это полагалось в богемных кругах. Многие ее работы не напечатаны, и она, в свою очередь, совсем не советует Хемингуэю публиковать свои труды, оставляя лишь «закорючку» лиловыми чернилами в виде комментария к его прозе. К счастью, Хемингуэй внимания на это не обращает. Прочитав «Три жизни» Стайн, он лишь обретает для себя урок — как писать предложения в настоящем времени: нужно обращать внимание на дополнительные значения и повторы, которые так любит Стайн, и более или менее пренебрегать самими словами, их первичным значением.

Если Эзра Паунд советовал переделывать тексты и пересматривать рукописи, то Гертруда Стайн, напротив, еще в 1920-е годы писала о том, что никогда не понимала, как писатели могут трудиться над текстами и непрестанно их переписывать: «Если вы хотите что-то сказать, слова всегда при вас. Это и есть правильные слова, которые нужно употребить. Если нет полной истории, спонтанно рассказанной, она испорчена».

Так Хемингуэй обучился «автоматическому письму». И хотя сама Гертруда Стайн считала, что она никогда его не использовала, ее бумаги 1920-х годов говорят об обратном. В синих школьных тетрадях она записывала мысли совершенно спонтанно, без знаков препинания: «Мысли Милфреда там. Там с грушей лестницей, мысли Милфреда там с грушей лестницей и грушами. Милфреду будет достаточно томатов, яблок, персиков, слив и персиков, свеклы, горошка и картофеля. Милфред заботится о нас и Китти Бесс, какое беспокойство и приятная неожиданность. Когда очень жарко, но никто не знает о причине».

Свободные ассоциации, связи, шутки, аллитерации трогательные и многоговорящие. Главная идея письма Стайн, как понимал ее Хемингуэй, — не использовать критический аппарат вовсе и давать возможность свободному, творчески ориентированному письму течь и развиваться. Вскоре Хемингуэй мог использовать технику Стайн, для того чтобы описывать яркие моменты, не тушуясь, придавая прозе необходимое напряжение.

Хемингуэй учится быстро, начинает писать в таких же, как у Стайн, синих тетрадях, имитируя ее стиль. В это же самое время в набросках Стайн появляется образ молодого ученика, к примеру в работе «Предметы лежат на столе»: «И он сказал, что очень хочет но должен что-то привнести а я говорю ему так и делай а он говорит что не может а я говорю ему что у меня некому ему что-то одолжить… и он отвечает, я совершенно уверен что вы мне поможете а в отношении результата он под вопросом».

Позже Гертруда начинает давать Хемингуэю особые письменные задания, в которых не нужно было называть сам предмет: «Имитируем объект „сыр“. Подойдет золотая монета или лента… Но вот с овечкой такой имитации в создании образа не получается».

В квартире Гертруды Стайн было много полотен известных художников. Она давала хорошие советы. Как-то Хемингуэй даже приобрел полотно Миро за 200 долларов, потом оно стоило два миллиона. В один из дней, когда Гертруда Стайн решила напечатать очередной сборник, она, чтобы получить средства, с легкостью продала картину Пикассо.

При этом Стайн относилась к живописи очень серьезно. Рассказывала, как сидела напротив полотна Сезанна, когда писала «Три жизни». Потом даже специально ходила в Люксембургский музей, чтобы увидеть его картины. Ник Адамс замечает, что Хемингуэй тоже хотел писать, как Сезанн: «Он видел работы Сезанна. Портрет у Гертруды Стайн. Она сразу поняла, когда у него получилось. Хорошие картины в Люксембурге. Солдаты, раздевающиеся перед тем, как плавать, дом сквозь деревья, за деревьями дом, без озера. Другая картина с озером. Он знал, как Сезанн рисует поворот реки».

В тот год снег в Париже выпал в марте, засыпав Люксембургский сад, Хемингуэй свалился с простудой. Перед отъездом из Парижа на «Восточном экспрессе» он получает открытку от Эзры Паунда со стихотворением:

They hoaked their coats

They hoaked their shorts

Old Kus Cos roped in the Jews

(Они подделывали свои пальто

Они подделывали свои шорты

Старина Кус связался с евреями)

Форд Мэдокс Форд, писатель и литературный критик, — еще одна фигура из ближайшего окружения Хемингуэя. Так, при его посредничестве в «Трансатлантике» появилась яркая и резкая рецензия Хемингуэя о Тристане Тцара, основателе движения дадаизма: «Дада мертв, хотя Тцара все еще прижимает к груди его маленькое изможденное тельце и напевает румынскую народную песню».

Интересно, что, несмотря на благодарность Форду за публикации, Хемингуэй симпатизировал ему мало. Ему не нравилось отчуждение Форда от молодого поколения, может быть, просто неумение с ним сблизиться. Это субъективное неприятие Форда, как ни странно, способствовало хемингуэевской удивительной литературной продуктивности.

Тем не менее именно о Форде Хемингуэй пишет домой: «Мой издатель сообщил мне, что 5 экземпляров первого ограниченного издания „В наше время“ были возвращены неким Хемингуэем из Оук-Парка. Он был рад получить их обратно, поскольку они уже стоят намного больше, чем было заявлено на распродаже».

Постепенно проза Хемингуэя начинает производить впечатление на редкость поэтичной. Отправляясь в Арль — место пребывания Ван Гога, а также город, который часто пишут Гоген и русские импрессионисты, — он представляет себе, как писал свои картины Ван Гог, и продолжает публиковать свои произведения. В Авиньоне он пишет: «Cамые красивые вещи во Франции — это деревья весной, женщины и лошади. Самые страшные — современная мебель, загородная архитектура и мужская одежда». Хемингуэй становится пытливым и старательным наблюдателем.

Запущенный Фордом, «Трансатлантик», к которому Хемингуэй причастен, публикует скандального Кокто (два текста) и Гилберта Сельдеса с его «Семью живыми искусствами» («Seven Lively Arts»), получившими самые хорошие отзывы. Хемингуэй словно саботирует журнал во время отсутствия Форда (который за финансами в какой-то момент уезжает в Америку). В этот период Хемингуэй публикует в журнале самые яркие работы, что значительно укрепляет его репутацию.

По возвращении из Штатов Форд лишь снабжает номер преамбулой: «Во время нашего отсутствия… этот „Ревью“ был искусно отредактирован мистером Эрнестом Хемингуэем, замечательным молодым американским прозаиком. За исключением „Лондонской музыкальной хроники“, этот номер полностью посвящен тому, как мистер Хемингуэй собирает все вместе…»

Помимо Джона Дос Пассоса, Пикассо и других деятелей культуры и парижской авансцены влияние на Хемингуэя оказали такие личности, как, например, Джозеф Конрад, умирающий приблизительно в это же время в возрасте 67 лет. Джозеф Конрад, прославленный американский писатель, воспевающий красоты Конго в своем романе «Сердце тьмы», впоследствии станет автором, которого будут значительно тише приветствовать поколения постколониальной литературы (Э. Саид, Хоми Баба), провозглашая его ярко выраженную колонизаторскую политику. И все же после некролога становится очевидным, что влияние Конрада на Хемингуэя достаточно сильно, глубинно. Дело здесь в том, что Хемингуэй видит Конрада с изначальных, традиционных позиций, считая, что писатель исследует становление души в процессе овладения им совершенно иной территорией. Хемингуэй обрушивается на критиков, которые посмертно комментируют творчество Конрада, нападая даже на Томаса Элиота: «Если бы я знал, что, растерев мистера Элиота в мелкий сухой порошок и посыпав этим порошком могилу мистера Конрада, мистер Конрад вскоре появится с очень раздраженным видом из-за вынужденного возвращения и начнет писать, я бы завтра утром отправился в Лондон с мясорубкой для колбас. Не следует смеяться над смертью великого человека, но нельзя же всерьез связывать Т. С. Элиота и Джозефа Конрада».

Хемингуэй всегда будет говорить о Фицджеральде как авторе талантливом, не сразу понявшем свою величину и значимость в литературе. К тому же доводила его до множества срывов собственная жена, которая потом лечилась в швейцарской клинике и даже в какой-то момент обвиняла Хемингуэя и своего мужа в излишней дружбе.

Вторая жена Хемингуэя Полин Пфайффер была совершенно иной, независимой, образованной, богатой и одинокой, начинающей журналисткой после католической школы и университета в Миссури. И все же Хемингуэй по-настоящему был увлечен Дафф Твизден, светской львицей, любившей держать около себя известных людей.

Хемингуэю она могла прислать такого рода сообщение: «Пожалуйста, приезжай, приезжай сразу в бар Джимми — беда — позвонила в Парнас, а от тебя ни слова. SOS. Дафф». Cчиталось, что Хедли занимала весьма пассивную позицию в отношении увлечений Хемингуэя.

Особой историей становится путешествие Хемингуэя в Испанию. Валенсия, коррида, подробное наблюдение, например, за известным тореадором Эль-Ниньо де ла Палма, который убивает трех быков. Затем Мадрид, куда Хемингуэй снова едет с Хедли, постепенно воплощая историю жизни в своей прозе. Одну из рукописей он называет по имени этого тореадора «Каэтано Ордоньес — Эль-Ниньо де ла Пальма». Критики полагают, что в это время депрессия писателя прогрессировала. Не было возможности состязаться с Фицджеральдом, Дафф не была с ним близка, и общее ощущение от корриды и Памплоны скорее будило отчаяние. Впрочем, именно в Валенсии писалось значительно легче, чем обычно, и Хемингуэй хвастался 15 000 написанных слов.

«Праздник…» соединяет воедино многие поездки Хемингуэя из Парижа по Европе, его встречи с другими людьми, мысли, тонко вплетая в повествование об эпохальных фрагментах истории реальных персонажей. Публикуя так называемую восстановленную редакцию, внук писателя Шон вспоминает о том, как в ноябре 1956 года администрация отеля «Ритц» в Париже убедила Эрнеста Хемингуэя забрать два маленьких сундука, которые отель хранил с тех самых времен, как там останавливался Хемингуэй в марте 1928 года. В сундуках лежали забытые вещи, оставшиеся от первых лет его пребывания в Париже: машинописные страницы прозы, блокноты с материалами для романа «И восходит солнце», книги, газетные вырезки, старая одежда. Хемингуэй с того самого времени начинает работу над «Парижскими записками». Происходит это летом 1957 года. Некоторые манускрипты до этого считались потерянными. Считается, что первая жена Хемингуэя теряет манускрипт 1922 года.

Итак, в ноябре 1959-го Хемингуэй заканчивает рукопись и отдает ее в «Скрибнерс». Роман издан посмертно, в 1964 году, рассказывает о жизни автора в Париже с 1921 по 1926 год. Этот тот вариант, который будет потом переделан наследниками.

Слова о Париже завершали первоначальное издание так: «Париж никогда не кончается, и каждый, кто там жил, помнит его по-своему. Мы всегда возвращались туда, кем бы мы ни были и как бы он ни изменился, как бы трудно или легко ни было попасть туда. Париж стоит этого, и ты всегда получал сполна за все, что отдавал ему. И таким был Париж в те далекие дни, когда мы были очень бедны и очень счастливы».

Новая, «восстановленная редакция» добавила в «Праздник…» небольшие рассказы, подобные «Ничто и только ничто» («Nada Pues Nada»). Они придали книге если не законченность, то определенный шарм неровности и неоднозначности.

А вот и политические взгляды. Председателем делегации на знаменитую Генуэзскую конференцию 1922 года, где оказался Хемингуэй, был назначен Ленин, заместителем был Георгий Чичерин. США, отказавшиеся участвовать в работе конференции, были представлены на ней наблюдателем — послом в Италии Ричардом Чайлдом. Официальной целью конференции было изыскание мер «к экономическому восстановлению Центральной и Восточной Европы». Но главным вопросом был, по существу, вопрос об отношениях между РСФСР и капиталистическим миром после провала попыток свержения советской власти путем военной интервенции. Специальный комитет экспертов, работавший в Лондоне, подготовил проект резолюции, в которой от Советской России требовалось признать все долги, финансовые обязательства предыдущих правительств России. Советской России предъявили к оплате 18,5 миллиардов золотых рублей довоенных и военных долгов, то есть фактически западные страны рассчитывали использовать экономические ресурсы Советской России для решения своих послевоенных экономических проблем.

Советская делегация отвергла эти требования и, в свою очередь, выдвинула контрпретензии о возмещении Советскому государству убытков, причиненных иностранной интервенцией и блокадой в размере 39 миллиардов золотых рублей.

Российская делегация также внесла предложение о всеобщем разоружении.

Окружение Хемингуэя наблюдало ситуацию, как наблюдал ее и сам Хемингуэй, вынеся из посещения конференции огромный урок для себя.

«Перекачивание послевоенных финансов было для Европы большой сложностью, создававшей безработицу. Франция была на стороне победителей и диктовала условия. Германия проиграла и должна была выплачивать значительные суммы, пряча индустриальный капитал. Проигравшие войну турки были готовы снова воевать с греками. Британцы были за мир, чтобы контролировать нефть в арабских странах. Как пишут некоторые западные критики того времени, никто не хотел особо признавать мощь русской революции, но большевизма опасались даже больше войны».

Британцы продолжали контролировать свой стерлинг, притом что многие из них вели себя так, словно их колониальное прошлое не было позади. США вели себя невнятно, посылали в Геную послов, согласившись уничтожить часть своего флота, а на словах так вовсе провозглашали демократию. Важнейшей проблемой было возрождение экономики. Странные взгляды Эзры Паунда на экономику были не менее странными, чем взгляды Европы на тот же вопрос. Все же нельзя не добавить: Эзра Паунд поддерживал фашистов и страдал нервическими заболеваниями.

Первый репортаж о Генуе, присланный Хемингуэем из Парижа в «Стар» 27 марта 1922 года, появился в Торонто 13 апреля и, скорее всего, был почерпнут либо из телеграмм, либо из беседы на англо-американском пресс-ланче. Статья повествовала о фашизме и Италии. Хемингуэй полностью придерживался взглядов левых партий и коммунистов. Конференция в Генуе планировалась как экономическая, но Хемингуэя чутье не подвело. Превратилась она в событие скорее политическое.

В Генуе 750 журналистов боролись за 200 предоставленных для прессы мест. Зная все ходы и выходы, как и нужных людей, Хемингуэй на встречу попал.

«Нью-Йорк дейли ньюс» оповещала: «Дворец Святого Георгия. Замершие святые в мраморе. Лучшие мира сего приехали сюда. Войска. Массовые скопления людей на улицах. Галерея прессы, три человека на одно место. Толпы. Ожидания. Потом русские. Они тоже приехали. Тоже в европейской одежде. Любопытство не покидает. Толпа двигается. Пот прошибает, бьет и в глаз, и в нос».

В этой статье, как пишет критика, русские определены как важные игроки. И как отмечается, каждый на этой конференции хотел знать, как поведут себя русские «к западу от Москвы», на другой территории. Это были те, кто совершил революцию, фактически чуть не победив союзников в 1918 году.

Чичерин, министр иностранных дел, словно разделил конференцию на два лагеря. Вот и важнейшее сообщение. Чичерин пишет, что «Россия не будет участвовать в дальнейших конфликтах», добавляя при этом, что «все может быть напрасно, если над Европой и миром нависнет угроза новых войн».

Комментируя разговор о гонке вооружений и о том, что Россия готова ее прекратить, если будет договор с Европой, Хемингуэй пишет о Чичерине, словно скальпелем обнажает проблему, как впоследствии и будет писать: «Слева от статуи Колумба — мраморная доска в стене, на которой написаны слова Макиавелли об истории, об основании Банко ди Сан-Джорджио, места, где сегодня находится дворец, самый старый банк в мире. Макиавелли написал книгу, которую можно использовать как учебник на конференциях и подробно изучать».

Много тем поднимается в этом отрывке. Старый банк, политическая манипуляция, первооткрыватель Америки, нежелание Америки участвовать в конференции словно оформили экономическую суть проблемы. Многие на этой конференции считали, что Америка должна заново открыть Европу, но Америка была вне игры. Газета «Трибьюн» на следующий же день опубликовала яркий заголовок: «Russians to Hammer on Disarmament», что означало «Русские будут настаивать на разоружении». Конференция, таким образом, действительно превращается в политическую.

Конференция разделилась на комиссии и субкомиссии, все беспокоились в отношении того, как и на каких основаниях дать русской делегации слово. Отчет Хемингуэя был очень обстоятельный, он освещал и сложности получения реальной информации из Генуи, и ее относительность. Газета «Сельд» 12 апреля в отношении освещения русских немногословна, только отмечает, что гостиница «Империал» («Imperial Hotel») охранялась, как царский дворец, и что все «подозревали самих себя, а птицы мирно парили над городом».

Хемингуэй занят другими проблемами, реальными сложностями «пробраться к русским» сквозь итальянские границы, сложностью получения достоверной информации.

Конференция для русских действительно была очень сложной. Кто-то из участников хотел вернуть стоимость дореволюционных акций, кто-то хотел заморозить счета, кто-то — выплатить долги. Нефтяные специалисты призывали Россию открыться Западу, впрочем, с новыми условиями, контрактами и правом свободного труда. Ллойд Джордж пытался закрыть вопрос о разоружении, русские снова поднимали его. Раковский сообщал финансовой комиссии: «Вы не можете закрыть вопрос разоружения. Если его выставить в дверь, он влетит в окно. Это очень важный вопрос, так как это вопрос огромных вложений и бюджета». К концу конференции, как пишет западная пресса, Россия диктовала новые условия конференции в Генуе благодаря новому договору с Германией, которая признала законность требований.

Пребывание на Генуэзской конференции словно сделало из Хемингуэя нового специалиста, он стал разбираться в политике значительно лучше и от многих политических взглядов отказался:

Век потребовал, чтобы мы пели,

И отрезал нам язык.

Век потребовал, чтобы мы плясали,

И забил на нас.

Век потребовал, чтобы мы танцевали,

И засунул нас в железные штаны.

И в конце концов ему вручили

То дерьмо, которое он требовал.

Однако это лишь одна из версий. Хемингуэй был удивительно отзывчив на любые события. Когда газета «Трибьюн» опубликовала статью «Чилиец кончает с собой из любви к Пегги Джойс», известной актрисе, Хемингуэй отозвался об этом событии весьма красноречиво, вложив в уста Ника Адамса почерпнутый из газеты вопрос к своему отцу об индийском самоубийстве: «Почему он убил себя?» Отец ответил: «Он не мог этого всего выдержать». В этих словах яркое проявление Хемингуэя как писателя и человека весьма чуткого.

Хемингуэй на протяжении всей жизни был созерцателем богатства, сам им не обладал, поэтому, возможно, такие истории, как история Пегги Джойс, трогали его сердце, давая новую возможность слову воплотиться на бумаге.

На тот момент Хемингуэй получил гонорар в размере 465 долларов от «Стар», достаточно, чтобы задержать семью в Италии на более длительный срок. Также было получено разрешение поехать в Россию, так как в Торонто и других странах к революции и событиям в России проявляли всё бо`льший интерес.

Хедли была довольна, ведомая Хемингуэем во всем. Она произносила, а он записывал:

Два маленьких зверька в вереск

Проникают контрабандой

Защищаясь от непогоды

Два маленьких зверька

В вересковой пустоши

Один сверху

Другой под ним.

Источники

Хемингуэй Э. Праздник, который всегда с тобой. Старик и море / Пер. с англ. В. Голышева и др.; вступ. ст. и коммент. Н. Щербак. М., 2016.

Hemingway E. A Moveable Feast: The Restored Edition. N. Y., 2009.

Литература

Газарова Е. Русские импрессионисты. М., 2025.

Bishop J. Homage to Hemingway // New Republic. 1936. 11 Nov. P. 39.

Chambers R. What is genius? // Literature in the Making / Ed. J. Kilmer. N. Y., 1917. P. 78—84.

Eliot T. S. The Varieties of Metaphysical Poetry: the Clark Lectures at Trinity College, Cambridge, 1926, and the Turnbull Lectures at the Johns Hopkins University, 1933 / Ed., introd. by R. Schuchard. N. Y., 1993. P. 175.

Fink C. The Genoa Conference: European diplomacy, 1921—1922. Chapel Hill, 1984. P. 150—155.

Ford H. Four Lives in Paris. San Francisco, 1987.

Gajdusek R. Hemingway’s Paris. N. Y., 1978.

Gertrude Stein: A Composite Portrait / Еd. L. Simon. N. Y., 1974. P. 125—130.

Hourtico L. Guide to the Louvre. Paris, 1924.

Letters of Ezra Pound (1907—1941) / Ed. D. Paige. London, 1941.

Literary Essays of Ezra Pound / Ed. T. S. Eliot. N. Y., 1968. P. 9—15.

Reynolds M. Hemingway: the Paris Years. Oxford, 1989.

Tytell J. Ezra Pound. N. Y., 1987. P. 178—180.

Исследование выполнено за счет гранта Российского научного фонда № 25-28-02573, https://rscf.ru/project/25-28-02573/; Русская христианская гуманитарная академия им. Ф. М. Достоевского.