ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

Надежда Корнилова

 

 

 

«Уедем, бросим край докучный…»

Царское Село в поэзии Николая Гумилева

 

Надежда Корнилова — поэт. И только им, сколько ее помню, хотела быть. Всегда говорила, что такая краткая надпись на месте захоронения И. Ф. Анненского на Казанском кладбище Царского Села — «Поэт» — единственно возможная и им же желанная, несмотря на всю его многогранную деятельность.

Но памятник Надежде Александровне Корниловой, на том же Казанском, такого слова не содержит, есть только изображение старинного, лицейских времен, очищенного пера — знак того, чем она всегда занималась. В том числе и в бывшем Царском Селе, где при жизни она была более известна как историк города, автор книг, статей, лекций и экскурсий.

Об этом писала поэт и переводчик Оксана Лихачева в работе о царскосельских топонимах в стихах посмертного сборника Надежды, получившего символическое название «Вкруг всего сада» (2024): «Надежда Корнилова — профессиональный историк, много и плодотворно занимавшийся изучением Царского Села и его окрестностей во всем многообразии его культурных аспектов». Она же, цитируя строки из стихотворения Иннокентия Анненского «Поэзия», отметила важнейшую составляющую ее творчества: «…сочетание исторического знания и тонкой лирической ноты <…> явление достаточно редкое. Однако, именно здесь, в этих стихотворениях читатель и находит тот „счастливый случай“, когда география реалий и поэтическое слово взаимодействуют по-настоящему органично. <…> И для Надежды, как мне представляется, этот „жизни случай“ и есть ее неразрывная связь с Царским Селом, с его памятными местами, со всем тем, что в течение длительного срока и было основополагающим ее „бытия“». «Счастливый случай» — это тот же «жизни случай», что у Анненского.

А она и не могла не быть неразрывной, эта связь, поскольку «рифмоваться» жизнь Надежды с этим местом начала задолго до ее рождения. Она присутствовала в преданиях и воспоминаниях ее семьи, которая переселилась из Петербурга в дворцовый город еще до того времени, когда он сменил свое имя на Детское Село.

Хотя корни ее предков были совсем в других краях. Как она сама писала,

 

Три земли во мне сомкнулись

И замкнулись на меня:

Новгородская, Тверская,

Ярославская земля.

 

Вот эта Тверская земля и стала первой ниточкой, связавшей ее с Николаем Гумилевым, имя которого она узнала гораздо позже. Первые пять лет ее жизни прошли в бывшей ганнибаловской Суйде, пока наконец в 1958 году семья не смогла вернуться домой — в Софию царскосельскую. Они покинули ее во время оккупации города, в январе 1942-го ушли на запад и прожили все военные годы близ монастыря в псковских Печорах.

Так бывшее Царское Село стало для Надежды ее «поэтической детской», где появились первые стихи об этом городе: искренние, лишенные всякого пафоса, но отличавшиеся некой невнятностью. Почему же они были такими, она сама определила позже: «Мы не понимали тогда, где живем».

Ответ простой, но абсолютно точный. История всех бывших дворцовых городов, а тем более Царского Села, находилась вплоть до второй половины 1980-х годов под негласным запретом. Редкие издания появились лишь в 1970-е годы, но и они были посвящены знаменитым паркам и Екатерининскому дворцу, а не городу. Некоторым исключением стала лишь небольшая книжка экскурсовода Галины Бунатян «Город муз». Но по известным причинам главы о Николае Гумилеве там и быть не могло.

Такое положение вещей явилось следствием разгрома зарождавшегося исторического краеведения: в Детском Селе, в своем доме на той же улице, где жил ранее Николай Гумилев, был в 1929 году арестован один из его основателей — Николай Павлович Анциферов. (О славном начале царскосельского исторического краеведения и его гибели мы с Надеждой в 2009—2010 годах писали в предисловиях к книгам «Дворцовый город Царское Село» и «Историческая застройка Царского Села».) Историю Царского Села в те безмолвные годы можно было сравнить, если использовать строчки из стихотворений Анны Ахматовой, с затонувшим градом Китежем, хранящим свои тайны в водах озера Светлояр.

Отец Надежды Александр Вознесенский был по образованию историком-античником, окончил ЛГУ. Туда же после окончания школы поступила и она, но некоторое время пребывала в противоречиях, что предпочесть — исторический или же филологический факультет. С этого времени в ее жизнь властно вошел Петербург, любимый город ее бабушки Ирины Матвеевны и деда Василия Михайловича Корниловых, которые встретились там еще в конце XIX века (интересно, что бабушка Надежды родилась в один день с Николаем Гумилевым, что она всегда воспринимала как некий знак).

Важную роль в магнетической притягательности Петербурга (тогда Ленинграда, но он для нас всегда имел свое первоначальное имя) сыграла и работа в Ленинградском государственном историческом архиве (позже — Центральный государственный исторический архив Санкт-Петербурга), где ежедневно дореволюционная история бывшей столицы и Санкт-Петербургской губернии буквально проходила через ее руки. В этом мире «великих теней» мы встретились в далеком 1973 году и стали на многие десятилетия близкими друзьями и коллегами.

 

Мы жили, дружили, душою срастались,

Мы ссорились даже, в черед расставались,

Но где-то в хранилищах вечных Архива

Все тени (и наши) останутся живы.

 

Прошли годы, и Надежда Корнилова вернулась в свой город, чтобы начать более чем двадцатилетнюю деятельность в незадолго до того образованном Музее истории Царского Села (позже — Историко-литературном музее города Пушкина). Научная работа в 1990-е годы была там на должном уровне: интересный состав научных сотрудников, многообразие тем практически неизученного города — все это не могло не увлечь историка по профессии и поэта по призванию. «Затонувший» град Китеж стал «всплывать». И чем больше тогда познавалась его забытая история с огромным числом возвращенных из забвения имен, тем более неоднозначной, а подчас и горькой и трагической виделась нам эта судьба. Тогда Надя написала больше всего стихов о Царском Селе, но не поместила их в свой первый поэтический сборник 1995 года «Давай помиримся, судьба».

За эти двадцать лет немало было исхожено царскосельских троп, в том числе и литературных, но практически неизвестных. Много исследовано, рассказано и опубликовано. Так, нам вместе предстояло (опять же «счастливый случай») издать в соавторстве книги к 300-летию Царского Села: «Дворцовый город Царское Село» (СПб., 2009) и «Историческая застройка Царского Села» (СПб., 2010). И еще выпустить книгу о самом таинственном и государственно важном объекте в императорской резиденции «Под покровом тайны государственной. Ассигнационная фабрика в Царском Селе» (СПб., 2019).

А к 160-летию со дня рождения Иннокентия Федоровича Анненского вышла в свет наша книга «Иннокентий Анненский в Царском Селе» (СПб., 2015). Это был поэт, с которым у Надежды Корниловой была особая связь, связь «соответствий», как выражались во времена Бодлера и Анненского. В лирике Иннокентия Анненского и таятся самые тонкие «соответствия», воспринятые Надежды Корниловой. Сами знания человеческой природы у нее от автора «Кипарисового ларца»: «Все понятно тому, кто страдал». И неотделимый от страдания «ломкий лед» переживающей души. И ощущение самой природы тоже: проступающий сквозь ноябрь апрель и ви`дение сквозь бездны звездной выси…

Наверное, думая об Иннокентии Анненском, Надежда Корнилова сопрягала и свои стихи с его жизнью. Да, сопрягала постоянно, хотя немало писала и рассказывала о других литераторах, связанных с Царским Селом, но именно эпоха «серебряного века» была ей особенно близка и интересна. О ее поэтах ею было написано немало исторических справок и статей. Недаром, будучи прекрасным чтецом, Надежда постоянно выступала со своей авторской программой в петербургских и пушкинских залах, читала стихи Анненского, Николая Оцупа, Ахматовой. «Поэму без героя» она первой наизусть прочитала под сводами Фонтанного Дома.

Николаю Гумилеву, ученику Иннокентия Анненского, она посвятила свои экскурсии и лекции. Перед одной из первых таких лекций под названием «Сколько гибелей шло к поэту…» с ней произошел случай, на многие годы определивший ее пристрастие. По дороге к слушателям она сломала руку, но домой не вернулась и провела эту встречу с большим успехом. Как она считала, так дерзкий, мятежный и в своей жизни, и в творчестве поэт испытывал ее на прочность.

Когда Надя в самую тяжелую ковидную осень 2021 года преждевременно и внезапно ушла из жизни, на ее рабочем столе среди других написанных для новой книги о литературной истории Царского Села «серебряного века» глав остались и гумилевские страницы. В них подробно рассказывается о его детских, юношеских годах, о важном периоде жизни в доме на Малой улице. И так вплоть до рокового 1921 года, когда в этом городе Анна Ахматова получила весть о его гибели. И позже, когда хранила память о нем и передавала ее Павлу Лукницкому, в том числе в пансионе Зайцева на Московской улице. Пожалуй, на сегодняшний день это самая полная «царскосельская биография» Николая Гумилева. В те первые скорбные годы мне выпала горькая миссия закончить ее очередной труд, посвященный Царскому Селу и его поэтам.

Фрагментом одной из этих неизданных глав и является представленная в журнале работа Надежды Корниловой «Уедем, бросим край докучный…». Она о Царском Селе в поэзии Гумилева. И здесь, как и в истории с «погибельной» лекцией и сломанной рукой, она вступила вновь в те довольно своеобразные взаимоотношения с давно ушедшим поэтом. Поскольку в этой теме ее особенно привлекала возможность расшифровать его отдельные произведения, на первый взгляд не имеющие к этому городу отношения. Видимо, в своих почти детективных расследованиях она уповала на тот самый «счастливый жизни случай», данный ей профессией историка и призванием поэта.

Как и в своих стихах, о чем писала Оксана Лихачева, «…в цепочке „прошлое — настоящее — будущее“ сложить удивительно живую и яркую картину, глубокую и, в то же время, пронзительную».

Марина Мощеникова, историк Царского Села

 

 

Известно, что Николай Гумилев в стихах мало отводил места городу своего детства. Почти как Михаил Лермонтов, служивший в Царскосельском гусарском полку, но обошедший в своем творчестве тему Царского Села. И Лермонтова и Гумилева роднило, по-видимому, одно неизбывное чувство — им было тесно в рамках пусть и прекрасного, но ограниченного в своей самодостаточности города. Их манило к себе безбрежное и неодолимое пространство. Для Гумилева им стала вожделенная Африка, Абиссиния, следы которой можно было отыскать и в совершенно неэкзотическом Царском. Но кроме вполне материальных свидетельств о заветном береге повествовали и рассказы очевидцев, будь то казаки Императорского конвоя, участвовавшие в санитарной и дипломатических миссиях в Абиссинию в 1896 и 1898 годах^[1], или морской офицер Евгений Иванович Аренс.^[2]

В те времена начала «освоения» Николаем Степановичем Африканского континента одной из эпистолярных и поэтических его адресаток стала дочь Е. И. Аренса, красавица, обладательница, по словам Ахматовой, ярко-голубых глаз, царскоселка Вера Аренс, к которой поэт испытывал сильную дружескую симпатию. Переписку с ней он начал вести еще до отъезда во второе путешествие в 1908 году. В летнем послании из Царского Села (Аренс тогда находилась в «Приморской санатории») Николай Степанович с безукоризненной галантностью сообщает, что «давно и с нетерпением ждал» от нее «обещанного письма и, получив его, был безумно доволен». Обязуется «с восторгом» исполнить ее желание и будет присылать свои рассказы. Дает характеристику ее способностям и потенциалам: «А у Вас творческий ум, художественный глаз и, может быть, окажется твердость руки, хотя Вы упорно ее в себе отрицаете».^[3]

Вера Евгеньевна числилась среди получавших цветные открытки с краткими сообщениями о продвижениях по намеченному маршруту (с 10 сентября по 29 ноября он проходил от Одессы через Афины до Александрии и Каира с возвращением из Африки в Париж, а затем в Россию). Гумилев ждал от нее вестей, даже надеялся на ее приезд к нему в Константинополь и выражал сожаление, что из-за постоянных разъездов сам не смог написать большое письмо.^[4]

Анна Ахматова утверждала, что гумилевская «Баллада» («Пять коней подарил мне мой друг Люцифер…»), изначально предназначавшаяся ей и присланная в Севастополь во время их «длительной ссоры», была потом переадресована Вере Аренс. Не вдаваясь в сложные перипетии посвящений и переадресовок, которыми грешили поэты, в том числе и сама Ахматова, обратимся к одному из стихотворений Гумилева — «Сады души», вошедшему в сборник «Романтические цветы». Как ни мало писал он стихов о Царском Селе, их, вероятно, можно к ним причислить. Особенно если учесть, что обращены они, по свидетельству самого автора, к царскоселке Вере Аренс. Невозможно отделить в восприятии любого жителя этого города вброшенные в стихотворение слова «сады», «золотой песок», «мрамор черный», «прозрачные бассейны», «намек старинной тайны» и все прочие поэтические метаморфозы от царскосельских реалий. И не раз в своих фантазиях преображал Гумилев знакомые с детства пространства Царского Села.

 

Сады моей души всегда узорны,

В них ветры так свежи и тиховейны,

В них золотой песок и мрамор черный,

Глубокие, прозрачные бассейны.

 

Растенья в них, как сны, необычайны,

Как воды утром, розовеют птицы,

И — кто поймет намек старинной тайны? —

В них девушка в венке великой жрицы.

 

Что за «девушка» возникает вдруг у Гумилева «в венке великой жрицы»? Чистая, невинная, безупречная, целомудренная.

 

Глаза, как отблеск чистой серой стали,

Изящный лоб, белей восточных лилий,

Уста, что никого не целовали

И никогда ни с кем не говорили.

 

Именно на эти слова о цвете глаз воспеваемой Гумилевым «девушки» откликнулась Ахматова, уточнив, что у Веры Аренс глаза были не серые, а ярко-голубые.^[5]

Но о ней ли — так конкретно и буквально — идет речь в этих стихах?

 

И щеки — розоватый жемчуг юга,

Сокровище немыслимых фантазий,

И руки, что ласкали лишь друг друга,

Переплетясь в молитвенном экстазе.

 

Не правда ли, возникает ощущение, что Гумилев описывает не столько живую девушку, сколько застывшее воплощение несуществующего идеала.

Всем, кто жил в Царском Селе, такая идеальная девушка хорошо была известна. Тем более Вере Аренс, которая являлась не просто царскоселкой, а благодаря должности ее отца — начальника царскосельского Адмиралтейства — настоящей «жительницей» романтического Екатерининского парка. Николай Пунин назвал сестер Аренс «принцессами», обитательницами средневекового замка, поскольку жизнь их протекала в «готическом» царскосельском Адмиралтействе у Большого пруда. Вера Аренс, у которой Гумилев отмечал литературный талант, после того, как их семья в 1913 году переехала в Петербург, в своих стихах неоднократно с ностальгией вспоминала любимый царскосельский дом — стоящий между двумя башнями-птичниками центральный шлюпочный корпус.

 

А теперь — зубцы на красной

На высокой кирпичной стене,

Как в замке волшебно-прекрасны,

И вижу их только во сне.^[6]

                         1916

 

На противоположном берегу, напротив их жилища, находилось бронзовое изваяние знаменитой «Девушки с кувшином». Как нам представляется, именно ее образ, этой «девушки воспетой», и запечатлел в своих стихах, как в виде´ниях, Николай Гумилев, взяв что-то и от самой Веры Аренс.

Дальше, правда, следуют как будто бы выпадающие из общего контекста строки:

 

У ног ее — две черные пантеры

С отливом металлическим на шкуре.

Взлетев от роз таинственной пещеры,

Ее фламинго плавает в лазури.

 

Здесь Гумилев словно переносится в другие дали. Но он же — поэт, а не простой фиксатор. Наделить девушку в венке великой жрицы такими неожиданными атрибутами путешественнику в Африку ничего не стоило. Гранитная скала-пьедестал могла благодаря своей форме стать «пещерой», ее отполированные покатые поверхности — спинами черных пантер с «отливом металлическим на шкуре», а плавающие на озере лебеди превратиться в фламинго.

Подтверждение этому мы можем найти в завершающей строфе:

 

Я не смотрю на мир бегущих линий,

Мои мечты лишь вечному покорны.

Пускай сирокко бесится в пустыне,

Сады моей души всегда узорны.

 

Это стихотворение, написанное для Веры Аренс в послании ей из Царского Села, он так и называет — «Сады души». Анна Ахматова отметила, что «Царское Село в стихах Н<иколая> С<тепановича> как будто отсутствует», но внесла в свое высказывание уточнение: «Однако это не совсем так». И она находит, что уже в первом его сборнике «мелькают еще очень неуверенной рукой набросанные очертания царскосельских пейзажей и парковой архитектуры. (Павильоны в виде античных храмов.)».^[7]

Действительно, это ахматовское «как будто», если вслушаться и всмотреться в стихи Гумилева, верно отображает его поэтическое «взаимоотношение» с Царским Селом. Он сторонится сугубой конкретики, но Царское Село, безусловно, питает его творческую фантазию, как это случилось, на наш взгляд, в «Садах души».

Возможно, наиболее полное «озвучание» сюжета на царскосельскую тему можно обнаружить в стихах «Памяти Анненского», хотя собственно Царское Село увиделось Ахматовой всего лишь «как фон» к ним. Заметила, что назвав поэта «последним из царскосельских лебедей», сам Гумилев «царскосельск<им> лебедем быть не хочет».^[8] (Ахматова осуществила это за него, написав: «Только ставши лебедем надменным, / Изменился серый лебеденок».) Не вызывает никаких сомнений, что и в других стихах Гумилева многое «не названо и как бы увидено автором во сне» так, что трудно узнать царскосельские реалии. Но все же краткое описание кабинета Анненского в Николаевской гимназии, а более всего — вечернего Екатерининского парка, где «и страшно, и красиво», способны поведать о Царском Селе гораздо больше, чем это может показаться на первый взгляд.

 

…Скамью я знаю в парке; мне сказали,

       Что он любил сидеть на ней,

Задумчиво смотря, как сини дали

       В червонном золоте аллей.

 

Там вечером и страшно и красиво,

       В тумане светит мрамор плит,

И женщина, как серна боязлива,

       Во тьме к прохожему спешит.

 

Она глядит, она поет и плачет,

       И снова плачет и поет,

Не понимая, что все это значит,

       Но только чувствуя — не тот.

 

Журчит вода, протачивая шлюзы,

       Сырой травою пахнет мгла,

И жалок голос одинокой музы,

       Последней — Царского Села.

 

«Очертания царскосельских пейзажей и парковой архитектуры» недаром написаны Гумилевым «неуверенной рукой». В своих стихах он переплел свои фантазии и свое ви`дение мира (ближнего, дальнего, вселенского) таким свойственным многим поэтам образом, что вряд ли абсолютно конкретные картины и реалистическая определенность могли превзойти порыв его воображения.

Поэтому и башня-руина в Екатерининском парке Царского Села превращается у Гумилева в сооруженный «из каменных глыб» «дворец великанов», как будто бы тоже явившийся во сне. Все увиденное и прочувствованное воображением уносится в другие измерения. Но как записала Ахматова, «Не легче узнать во „дворце великанов“ — просто башню-руину у Орловских ворот».^[9]

Это стихотворение Гумилев читал Ахматовой в начале августа 1910 года^[10], и она свидетельствовала впоследствии неоднократно и в своих записных книжках, и в словесных пояснениях Павлу Лукницкому, что написано оно было в Царском Селе, речь там идет о ней, а упомянутая башня и есть та самая царскосельская руина. Стихотворение вошло в сборник «Жемчуга», обложку которого оформил еще один царскосел — художник Дмитрий Кардовский.

 

Ты помнишь дворец великанов,

В бассейне серебряных рыб,

Аллеи высоких платанов

И башни из каменных глыб?

 

Как конь золотистый у башен,

Играя, вставал на дыбы,

И белый чепрак был украшен

Узорами тонкой резьбы?

 

Ты помнишь, у облачных впадин

С тобою нашли мы карниз,

Где звезды, как горсть виноградин,

Стремительно падали вниз?

 

Теперь, о скажи, не бледнея,

Теперь мы с тобою не те,

Быть может, сильней и смелее,

Но только чужие мечте.

 

У нас, как точеные, руки,

Красивы у нас имена,

Но мертвой, томительной скуке

Душа навсегда отдана.

 

И мы до сих пор не забыли,

Хоть нам и дано забывать,

То время, когда мы любили,

Когда мы умели летать.

 

Это было время романтических встреч молодого Гумилева с совсем юной Ахматовой. С «карниза» царскосельской искусственной руины, возведенной по проекту архитектора Юрия Фельтена и породившей у царскоселов невероятные легенды, хорошо просматриваются прилегающие к ней просторы парков и перспективы улиц. Оттуда они и «смотрели, как брыкался рыжий кирасирский конь, а седок умело его усмирял».^[11] Казармы «желтых кирасир», лейб-гвардии Его Императорского Величества Кирасирского полка^[12] находились совсем рядом, на Кадетском бульваре, и Гумилев как никогда точен в обозначении сюжета с вставшим на дыбы «золотистым конем». Но и аллеи царскосельского сада, преображенные Гумилевым в аллеи экзотических платанов, и плавающие в бассейнах, а скорее всего, в парковых каналах и прудах серебряные рыбки, и даже падающие с высоты башни звезды, что не кажется таким уж странным, — ничто по сравнению с заключительной фразой, где он вспоминает:

 

То время, когда мы любили,

Когда мы умели летать.

 

Еще два произведения Гумилева, о чем немало написано, связаны с Царским Селом. Одно из них — стихотворение «Царица», где явно звучат «царскосельские ноты».

 

Был вечер тих. Земля молчала,

Едва вздыхали цветники,

Да от зеленого канала,

Взлетая, реяли жуки.

 

А я следил в тени колонны

Черты алмазного лица…

 

Ахматова со слов Гумилева («как мне сказал сам Гумилев») относила его к немногочисленным царскосельским впечатлениям поэта. По ее мнению, «это где-то около Большого Каприза и на пустыню Гоби мало похоже».^[13] Скорее здесь можно обнаружить не столько Царское Село, сколько саму Ахматову, представленную Гумилевым в образе жестокой и безучастной царицы, владеющей сердцем поэта.^[14]

 

Но рот твой, вырезанный строго,

Таил такую смену мук,

Что я в тебе увидел Бога

И робко выронил свой лук.

 

Толпа рабов ко мне метнулась,

Теснясь, волнуясь и крича,

И ты лениво улыбнулась

Стальной секире палача.

 

О другом стихотворении — «Озера» — Ахматова написала: «…„печальная девушка“ — это я. <…> Ненюфары, конечно, желтые кувшинки, а ивы действительно были».^[15]

 

Я счастье разбил с торжеством святотатца,

И нет ни тоски, ни укора,

Но каждою ночью так ясно мне снятся

Большие, ночные озера.

 

На траурно-черных волнах ненюфары,

Как думы мои, молчаливы,

И будят забытые, грустные чары

Серебряно-белые ивы. <…>

 

Я вспомню, и что-то должно появиться,

Как в сумрачной драме развязка:

Печальная девушка, белая птица

Иль странная, нежная сказка.

 

И новое солнце заблещет в тумане,

И будут стрекозами тени,

И гордые лебеди древних сказаний

На белые выйдут ступени.

 

Ахматова не единожды комментировала эти строки: «…в ненюфарах „Озер“ не сразу рассмотришь желтые кувшинки в пруду между Ц<арским> С<елом> и Павловском…»^[16]

Колонистский пруд в Отдельном (Нижнем) парке существует и поныне, совсем недалеко от того места, где в раннем детстве жил Николай Гумилев. И серебряно-белые ивы по-прежнему склоняются к его водам.

Летом 1911 года из Слепнева Николай Гумилев обратился с почтительной просьбой к Вячеславу Иванову: «…я написал здесь несколько стихотворений в новом для меня духе и совершенно не знаю, хороши они или плохи. Прочтите их, и если решите, что они паденье или нежелательный уклон моей поэзии, сообщите мне или Зноско-Боровскому, который мне напишет, и я дам в „Аполлон“ другие стихи. Если понравятся, пошлите в „Аполлон“ их вместе с Вашими. Этим Вы докажете, что Вы относитесь ко мне достаточно хорошо, чтобы быть строгим, и еще не отреклись от всегда сомневающегося, но всегда преданного Вам ученика».^[17]

К письму были приложены четыре стихотворения, которые, впрочем, Иванов оставил без комментариев и в «Аполлон» не послал. Стихотворение под номером 1, которое Николай Степанович озаглавил «Неизвестность», волей-неволей переносит нас в Царское Село. Его герой-путник (он сам) видит перед собой «еще не открытую местность» и вступает в область Неизвестного, как точно так же погружался в пучины «невозможного» И. Ф. Анненский («Но люблю я одно — невозможно»):

 

Замирает дыханье, и ярче становятся взоры

Перед странно-волнующим ликом твоим, Неизвестность,

Как у путника, дерзко вступившего в дикие горы

И смущенного видеть еще не открытую местность.

 

В каждой травке намек на возможность немыслимой встречи,

Этот грот — обиталище феи всегда легкокрылой,

Миг… и выйдет, атласные руки положит на плечи

И совсем замирающим голосом вымолвит: «милый!»

 

У нее есть хранитель, волшебник ревнивый и страшный,

Он отмстит, он, как сетью, опутает душу печалью.

…И поверить нельзя, что и здесь, как повсюду, всегдашний,

Бродит школьный учитель, томя прописною моралью.

 

Эти стихи не кажутся особенно выдающимися, и не совсем понятно, что такого «нового» увидел в них сам автор. Может быть, потому и не был уверен, нужно ли их печатать: хотя, вероятно, надеялся на одобрение петербургского мэтра. Но нет никакого сомнения, что каждое слово и каждая строчка были пропущены им через свою душу. Разумеется, многочисленные гроты можно было встретить в помещичьих усадьбах по всей России, в том числе и в Тверской губернии. И даже в совсем далеких от его родины краях он обнаруживает нечто схожее. В письме 1909 года к В. К. Ивановой-Шварсалон из Каира Гумилев так описывает свои ощущения: «Каждый вечер мне кажется, что я или вижу сон, или наоборот проснулся в своей родине. В Каире, вблизи моего отеля, есть сад, устроенный на английский лад, с искусственными горами, гротами, мостами из цельных деревьев. Вечером там почти никого нет, и светит большая бледно-голубая луна. Там дивно хорошо».^[18]

Чем не описание царскосельского сада, где «вечером и страшно и красиво» и где на берегу Большого пруда будто бы плывет и выплывает из него голубой Грот архитектора Растрелли. И фея, блуждающая муза, обитательница грота, под властью «хранителя» и «волшебника», который «опутает душу печалью», словно бы как та женщина (или ее реинкарнация), что «как серна боязлива, / Во тьме к прохожему спешит» (из стихотворения Гумилева «Памяти Анненского»).

«Легкокрылая» фея, находящаяся под властью едва ли не чернокнижника («У нее есть хранитель, волшебник ревнивый и страшный, / Он отмстит, он, как сетью, опутает душу печалью»), может ассоциироваться с кем угодно или ни с кем конкретно вообще, но в роли повелителя феи — музы из грота — может выступать сам Гумилев, наследник поэтического чародейства и волшебства Иннокентия Анненского. Или же это двоящийся образ самого Учителя в гофмановском фантазийном духе: он и темный волшебник, он и обыкновенный «всегдашний» нравоучитель, бродящий по пятам с утомительными этическими проповедями. В стихотворении 1912 года, обращенном к Анненскому, Гумилев лишь штрихом фиксирует это превращение «спокойного и учтивого», слегка седеющего поэта в обладателя не только нежного, но и зловещего голоса («И этот голос, нежный и зловещий, / Уже читающий стихи!»). В черновом варианте этих стихов, посвященных Анненскому, Гумилев написал:

 

То муза отошедшего поэта,

Увы, безумная сейчас.

Беги ее, в ней нет отныне света,

И раны, раны вместо глаз.

 

Как отмечал Николай Оцуп, первоначальная версия «лучше показывает самого Гумилева: он музы Анненского боялся и был прав. Для мужественной цельности автора „Колчана“ у автора „Кипарисового ларца“ слишком сильна обманчивая двойственность, разрушительная приблизительность». («Он отмстит, он, как сетью, опутает душу печалью» — у Гумилева.) Эти строки созвучны дальнейшим размышлениям Оцупа: «Гумилев, герой легенды, певец свободных просторов, опьяненный природой, нет, не для него этот сумеречный свет лампы, зловещие тени в углах, тайная боль похоронного трилистника, пронизывающая всю поэзию Анненского».^[19] И вот по мановению руки Гумилева всего лишь три точки отделяют «ревнивого и страшного волшебника» от проповедующего «прописные морали» гимназического учителя, вызывая не то отторжение, не то изумление («…И поверить нельзя…»).

В 1916 году, через семь лет после смерти Анненского, когда дом Гумилевых на Малой улице сначала был сдан в долгосрочную аренду, а потом и вовсе продан, Ахматова и Гумилев покинули пределы Царского Села. Но память о тех годах, отмеченных в том числе и уютным патриархальным каждодневьем, по-видимому, оставалась с поэтом. Ведь и «безбытная», по сути, Ахматова неоднократно с теплом говорила об этой царскосельской обители и с горечью призналась Павлу Лукницкому, что, уйдя от Гумилевых, она потеряла дом.^[20]

Среди милых примет утраченного быта были и домашние питомцы. Особенно отмечена в воспоминаниях и письмах бульдог Молли. С этой собакой связаны были и курьезные случаи почти анекдотического характера, так как она обычно безмолвно присутствовала на заседаниях Цеха поэтов, проходивших в доме на Малой. Молли стала практически членом семьи, и ее неоднократно поминал Гумилев в письмах к Ахматовой. «Молли наша дохаживает последние дни (в ожидании щенков. — Н. К.), и для нее уже поставлена в моей комнате корзина с сеном. Она так мила, что всех умиляет», — писал он из Слепнева.^[21] И даже из африканских путешествий и с фронта не забывал в конце писем приписать: «…погладь Молли».^[22]

Эту симпатичную и любимую всеми бульдожку, наверное, можно было назвать рыжей, но вряд ли косматой. Однако в стихотворении Гумилева 1917 года «Осень» появляется такая «рыжая» и «косматая» собака, которая ему «милее / Даже родного брата» — верный и преданный друг, и без Молли тут определенно не обошлось. Слишком много чувств вложил Гумилев в эту фразу.

 

Оранжево-красное небо…

Порывистый ветер качает

Кровавую гроздь рябины.

Догоняю бежавшую лошадь

Мимо стекол оранжереи,

Решетки старого парка

И лебединого пруда.

Косматая, рыжая, рядом

Несется моя собака,

Которая мне милее

Даже родного брата,

Которую буду помнить,

Если она издохнет.

Стук копыт участился,

Пыль все выше.

Трудно преследовать лошадь

Чистой арабской крови.

Придется присесть, пожалуй,

Задохнувшись, на камень

Широкий и плоский,

И удивляться тупо

Оранжево-красному небу,

И тупо слушать

Кричащий пронзительный ветер.

 

Эти «осенние», безусловно, царскосельские стихи Гумилева, в подтверждение слов Ахматовой, тоже похожи на сновидение. Автор мысленно переносится на Садовую улицу Царского Села, по одну сторону которой тянутся остекленные дворцовые оранжереи (а далее, между прочим, находятся Манеж — «Лошадиная школа» — и Нижние конюшни), а по другую — за «решеткой» раскинулся «старый» Екатерининский парк с «лебединой» аллеей и «лебединым» прудом. Через озеро открывается вид на полыхающие вечерами закаты. Герой стихотворения безуспешно пытается догнать и обуздать строптивого скакуна (прошлое, мечту, судьбу?) и в изнеможении опускается на «широкий и плоский» камень (символ настоящего?), безысходно («тупо») глядя на «оранжево-красное небо» и слушая «кричащий, пронзительный ветер» (предчувствие грядущего?).

Смятенные стихи, в которых и безжалостные ветры будущего уже полноправно бушуют, и его кровавые зори светят.

Права ли Ахматова, когда делает заключение, что Царское Село было для Гумилева «такой унылой неизменной прозой»?^[23] В бытийном отношении — несомненно, но в чем-то другом — совершенно неизвестно. Он не воспевал Царское Село, как это было принято, не спешил к нему, как та же Ахматова. Но здесь оставались и частица его детства, которым он всегда дорожил, и юношеские годы, ведущие Гумилева за порог Царского Села в поиске новых путей к тем высотам и свершениям, которых ему удалось достичь в необузданных желаниях и мечтах.

Пожалуй, более всего отражено у Гумилева Царское Село — не так явно и наглядно, а внутри строк — в поздних стихах: «Детство» (из книги «Костер») и «Память» (из книги «Огненный столп»). Не безусловное великолепие Царского Села привлекло внимание Гумилева, а какие-то душистые луга, перелески, сухие травы, придорожные кусты и мать-и-мачеха с лопухами.

 

Я ребенком любил большие,

Медом пахнущие луга,

Перелески, травы сухие

И меж трав бычачьи рога.

 

Каждый пыльный куст придорожный

Мне кричал: «Я шучу с тобой,

Обойди меня осторожно

И узнаешь, кто я такой!»

 

Только дикий ветер осенний,

Прошумев, прекращал игру.

Сердце билось еще блаженней,

И я верил, что я умру

 

Не один — с моими друзьями,

С мать-и-мачехой, с лопухом,

И за дальними небесами

Догадаюсь вдруг обо всем.

 

Я за то и люблю затеи

Грозовых военных забав,

Что людская кровь не святее

Изумрудного сока трав.

 

Ничто в этом стихотворении как будто впрямую и не указывает на Царское Село. Ведь были в детстве Гумилева и Поповка и Березки. Но назвать себя ребенком он мог, только говоря о самом раннем своем возрасте. Николаю Оцупу первому удалось «привязать» описанные картины к реальным царскосельским пейзажам: «Царскоселы вряд ли ошибутся, узнавая в этих строчках знакомые места, например, по дороге на станцию Александровскую, где иногда приходилось сходить с дороги, пропуская огромное стадо великолепного племенного скота, которое гнали с придворных ферм на „медом пахнущие луга“».^[24]

Теперь город Пушкин настолько изменился, что трудно представить, как подступали к нему со всех сторон поля, луга, дубравы и перелески с несущимся оттуда ароматным «медовым» запахом. Созвучны этим стихам и воспоминания Ахматовой, жившей тогда на окраине Царского Села и о буйно разросшихся травах знавшей не понаслышке. Из тех же лопухов, упоминаемых Гумилевым, плела она в детстве «корзиночки», а потом запечатлела их в стихах: «Я лопухи любила и крапиву…» Так или иначе, но их детство оказалось соприкосновенно даже в таких, казалось бы, мелочах, как простые сорные травы. И в этом больше поэзии, чем в любых велеречивых и пафосных панегириках.

В стихотворении «Память» Гумилев четко передает три состояния (три ипостаси) изменчивой души поэта в одном неизменном теле. Но это всего лишь частность. Могли ли понять современники, уже направленные идти по пути трагических преобразований, весь глубинный и скорбный смысл, вложенный Гумилевым в заключительные строки:

 

Крикну я… но разве кто поможет,

Чтоб моя душа не умерла?

Только змеи сбрасывают кожи,

Мы меняем души, не тела.

 

О том, как другие «меняют души», Гумилеву не суждено было бы узнать. Но каждое из описываемых им собственных преображений «души» может служить эпиграфом к трем периодам его жизни (детству, юности, зрелости).

 

Самый первый: некрасив и тонок,

Полюбивший только сумрак рощ,

Лист опавший, колдовской ребенок,

Словом останавливавший дождь.

 

«Сумрак рощ» невольно ассоциируется с царскосельскими садами, о которых писал еще А. С. Пушкин: «…Сады прекрасные, под сумрак ваш священный / Вхожу с поникшею главой».

 

И второй… любил он ветер с юга,

В каждом шуме слышал звоны лир,

Говорил, что жизнь — его подруга,

Коврик под его ногами — мир.

 

Он совсем не нравился мне, это

Он хотел стать богом и царем,

Он повесил вывеску поэта

Над дверьми в мой молчаливый дом.

 

Я люблю избранника свободы,

Мореплавателя и стрелка.

Ах, ему так звонко пели воды

И завидовали облака.

 

Высока была его палатка,

Мулы были резвы и сильны,

Как вино, впивал он воздух сладкий

Белому неведомой страны.

 

Эта неведомая европейцу страна звалась Абиссинией. Она стала для Гумилева едва ли не его второй родиной. Он стремился к ней, достиг ее, был ею очарован и назвал «колдовской страной». Дважды он использует в своих стихах этот эпитет: для себя самого («колдовской ребенок») и для далекой от Царского Села, но странно родственной ему Абиссинии («колдовская страна») в своем стихотворении «Абиссиния».

 

Между берегом буйного Красного моря

И суданским таинственным лесом видна,

Разметавшись среди четырех плоскогорий,

С отдыхающей львицею схожа, страна. <…>

 

Колдовская страна! Ты на дне котловины

Задыхаешься, льется огонь с высоты,

Над тобою разносится крик ястребиный,

Но в сиянье заметишь ли ястреба ты?

 

Иной раз может показаться, что Н. Гумилев был завзятым путешественником-одиночкой. Он действительно «бросался» в свои странствия навстречу желанным просторам свободы и независимости, без сожаления оставляя и прошлую жизнь, и родных и близких. Но при этом ему явно не хватало попутчика, соратника, содружителя, сопереживателя. Иначе не звал бы Гумилев отправиться вместе с ним к берегам Африки Ахматову (отнеслась к его предложению отрицательно), Веру Аренс (ждал, но не дождался), Вячеслава Иванова (согласился, но вскоре отказался). Есть разница между тем, чем можно поделиться и что можно разделить. Никто на призыв Гумилева тогда не откликнулся. Хотя в стихах «Приглашение к путешествию», датированных 1918 годом, он так усиленно взывал к гипотетическому другу или подруге (даже если это конкретная на данный момент Ольга Гильдебрандт-Арбенина)^[25]:

 

Уедем, бросим край докучный

И каменные города,

Где Вам и холодно, и скучно,

И даже страшно иногда. <…>

 

Уедем! Разве Вам не надо

В тот час, как солнце поднялось,

Услышать страшные баллады,

Рассказы абиссинских роз:

 

О древних сказочных царицах,

О львах в короне из цветов,

О черных ангелах, о птицах,

Что гнезда вьют средь облаков. <…>

 

Когда же Смерть, грустя немного,

Скользя по роковой меже,

Войдет и станет у порога, —

Мы скажем смерти: «Как, уже?»

 

И, не тоскуя, не мечтая,

Пойдем в высокий Божий рай,

С улыбкой ясной узнавая

Повсюду нам знакомый край.

 

 

---

1. О том, что офицеры-гвардейцы, квартировавшие в Царском Селе, «похвалялись» своим участием в абиссинских экспедициях, упоминала и Анна Ахматова. Она приводила сопровождавшие их «похвальбу» слова: «Ну, что там, съездить в Африку, привезти арапчонка…» (Лукницкий П. Н. Труды и дни Н. С. Гумилева / Под общ. ред. Ю. В. Зобнина. СПб., 2010. С. 89). И даже Гумилев не удержался и в своем письме Ахматовой в 1913 из Африки шутливо обыграл известное в Царском Селе выражение: «Леве скажи, что у него будет свой негритенок. Пусть радуется» (Гумилев Н. Избранное. М., 1991. С. 313). Надо отметить, что в Царском имелись и реальные истории, вызвавшие к жизни подобные «мемы». Так, офицер Е. И. В. Гусарского полка А. К. Булатович, участвовавший в миссиях в Абиссинию и позже ставший военным советником эфиопского негуса (императора) Менелика II, вывез оттуда подростка — «арапчонка» Ваську, поселил его в Царском, вырастил его и дал ему образование (Павлова С. «Привет тебе, наш Булатович бравый…» // Царскосельская газета. 2019. № 45. 5—11 декабря. С. 4). Интересно, что сам Булатович первым исследовал таинственную страну Каффу и написал об этом книги, которые, без сомнения, были известны его земляку по Царскому Н. Гумилеву. Через 10 лет он вторым из европейцев повторил маршрут бесстрашного путешественника.

Случай с «арапчонком» для Царского Села был не единичным. В начале 1890-х штабс-капитан И. С. Давыдов, служивший в 4-м стрелковом Императорской Фамилии батальоне, вывез из Эфиопии мальчика Габро Иисуса (Лавров В. Ю. Иностранцы и инородцы в Царском Селе в ХIХ — начале ХХ века // Царскосельский краеведческий сборник. Вып. 6. СПб., 2021. С. 49).

2. Николай Гумилев постоянно посещал гостеприимный царскосельский дом Аренсов, где регулярно собиралась творческая молодежь. Он учился с их сыном Львом в Николаевской гимназии, и, по утверждению последнего, их семьи были тесно связаны: «Наши родители были дружны. С. Я. Гумилев был знаком с моим отцом по делам служебным. Мой отец работал в Адмиралтействе, а Степан Яковлевич был морским врачом. И наши матери дружили» (Аренс Л. Е. Воспоминания // Жизнь Николая Гумилева. Воспоминания современников / Сост., авт. коммент. Ю. В. Зобнин, В. П. Петрановский, А. К. Станюкович. Л., 1991. С. 28.

3. Гумилев Н. С. В огненном столпе / Вступ. ст., сост., лит.-ист. коммент. и имен. указ. В. Л. Полушина. М., 1991. С. 219—220.

4. Там же. С. 221; Лукницкий П. Н. Труды и дни Н. С. Гумилева. С. 145.

5. Ахматова А. А. Собрание сочинений. В 6 т. Т. 5. Биографическая проза. Pro domo sua. Рецензии. Интервью / Сост., подг. текста, коммент., ст. С. А. Коваленко. М., 2001. С. 120.

6. Последняя строфа стихотворения Веры Аренс «Адмиралтейство». Примеч. публикатора.

7. Ахматова А. А. Собрание сочинений. Т. 5. С. 129.

8. Там же.

9. Там же. Ахматова была совершенно права, узнать действительно «не легче». Даже в одном весьма солидном издании, посвященном Гумилеву, эта «башня» аттестуется как «Большой каприз». Мало того, под представленным там изображением помещена надпись: «Баболовские ворота и Большой каприз в Царском Селе». Баболовских ворот на фотографии нет, да и, собственно говоря, быть не может. К тому времени от них осталась одна караулка.

10. Гумилев Н. Избранное. С. 313.

11. Ахматова А. А. Собрание сочинений. Т. 5. С. 91.

12. «Синие кирасиры» Ея Императорского Величества стояли в Гатчине.

13. Ахматова А. А. Собрание сочинений. Т. 5. С. 129.

14. «…Очень рано… в Ц<арском> С<еле> я стала для Г<умиле>ва в стих<ах> (почти Лилит, т. е. злое начало в женщине)» (Там же. С. 90).

15. Там же. С. 129—130.

16. Там же. С. 91.

17. Гумилев Н. Полное собрание сочинений. В 10 т. М., 2007. Т. 8. С. 155.

18. Там же. С. 140.

19. Оцуп Н. А. Океан времени. Стихотворения. Дневник в стихах. Статьи и воспоминания / Сост., вступ. ст. Л. Аллена; коммент. Р. Тименчика. СПб., 1993. С. 563.

20. Лукницкая В. Николай Гумилев. Жизнь поэта по материалам домашнего архива семьи Лукницких. Л., 1990. С. 119.

21. Гумилев Н. В огненном столпе. С. 249.

22. Там же. С. 250, 255.

23. Ахматова А. А. Собрание сочинений. Т. 5. С. 130.

24. Оцуп Н. А. Океан времени. Стихотворения. Дневник в стихах. Статьи и воспоминания. С. 559.

25. Лукницкий П. Н. Труды и дни Н. С. Гумилева. С. 605. Написано, предположительно, в марте 1918-го в Лондоне, регулярно переадресовывалось. В 1920-м посылает в качестве нового стихотворения, написанного в Бежецке, Арбениной. Она знала о пристрастии Гумилева: «У него была верная любовь к Абиссинии» (Гильдебрандт-Арбенина О. Н. Гумилев / Публ. М. В. Толмачева; примеч. Т. Л. Никольской // Николай Гумилев. Исследования и материалы. Библиография / Сост. М. Э. Эльзон, Н. А. Грознова. М., 1994. С. 443).

 

Публикация и вступительная заметка Марины Мощениковой