ЛЮДИ И СУДЬБЫ

Валентин Гефтер

История одного историка

Главы из книги

Прежде чем приступить к изложению задуманного, остановлюсь на том, что, собственно, может представлять собой будущий текст. Возможно, это связано с тем, что в доступных мне книгах современных авторов, во многом основанных на фактическом материале, указываются источники, которым они обязаны. Есть известные тексты, которые более других отвечают моему замыслу.

Один из них — это книга Марии Степановой «Памяти памяти», в которой помимо отсылок к современным исследованиям проблем памяти в культуре довольно много личных совпадений с тем, о чем пойдет речь ниже. Еще в большей степени на мое намерение повлиял Себастьян Хафнер — автор «Истории одного немца», интересовавший Михаила Гефтера задолго до ее перевода на русский язык. Кстати, в предисловии к книге ее переводчик Никита Елисеев замечает, что «Хафнер, подобно Гефтеру, был парадоксалистом по самой своей природе». При прочтении моего текста будет ясно, почему именно эта книга Хафнера (хотя и написана в 1930-х по следам катастрофы немецкого еврейства и прусского консерватизма) привлекает внимание сегодняшнего читателя.

Что же может представлять собой будущий текст? — наверное, это не столько реконструкция жизни моего отца, его поколения и страны, в которой это поколение прожило свою жизнь и во многом сформировало ее историю, а она в свою очередь — их судьбы. Но тем более не исследование истории нашей страны в ХХ веке и общественно-политического характера советского строя. Скорее всего, это попытка представить возможному читателю, как жизнь и судьба человека, историка, родного отца повлияли на меня. Как на наблюдателя в квантовой физике, когда сам наблюдатель становится частью физического явления (в нашем случае — исторического события).

К настоящей публикации отобраны главы моих воспоминаний, относящиеся к последнему периоду жизни Михаила Гефтера. Думаю, то время может быть более всего интересно потенциальному читателю сегодня. Наряду с этим кажется необходимым ознакомить его с основными идеями Гефтера-старшего, касающимися представления о сути Истории. Истории человеческого рода «между гибелью и эволюцией» — так называется недавно вышедший из печати сборник его наиболее актуальных текстов.

Валентин Гефтер

Еретик, аутсайдер, инакомыслящий

Катастрофа, произошедшая с сектором методологии истории^[1], как можно было бы ожидать, не привела к завершению интеллектуальной жизни Михаила Гефтера. Само закрытие сектора длилось недолго: к концу 1970 года от него остались только воспоминания. Возможно, то, что произошло, способствовало катарсису в понимании истории, и не только ее, но и вообще смысла существования — по крайней мере, в голове и сердце моего отца.

С моей точки зрения, надо говорить о том, что в 1970-х и первой половине 1980-х годов он все больше перестает быть историком в привычном значении этого слова, хотя не сразу и не до конца. Впоследствии, в одном из своих финальных текстов, он это кратко сформулировал так: «История — позади? Историк — человек лишний?» Тогда это не ощущалось так ясно: впереди была дорога к новому прочтению уже не исторического материализма и марксистской догматики, а к перемене собственного мировоззрения. И она была нелинейной, разноречивой и многогранной. В этой главе перечислю такого рода иногда спорадические, иногда закономерные, а чаще случайные варианты интеллектуального бытия Михаила Гефтера в период жизни страны, который принято называть застойным. Но это не был застой в эволюции его взглядов.

Вынесенные в заглавие главы три дефиниции каким-то образом переплетаются друг с другом, и трудно отделить одно от другого. Наиболее «приземленное» из них — аутсайдер. Да, Гефтер стал аутсайдером и в профессио­нальной среде, и в каком-то смысле среди многих из тех, к кому его можно было бы отнести, используя два других термина. Он был нетипичен в той ситуации: не эмигрировал, не ушел в частную жизнь. Поначалу он выпал из рядов отечественных историков. Начиная с 1972 года ему все труднее было вернуться к работе в секторе истории капитализма, куда его перевели после разгрома сектора методологии. Не потому, что его спустили по карьерной лестнице (не думаю, что это его особенно тяготило, хотя, может быть, самолюбие было сильно задето). Главным образом он не смог вернуться к обычной работе историка с фактическим материалом, с изучением источников, с тем, что было и тогда, да и теперь общепринято для тех, кто занимается исследованием прошлого. Одной из его последних работ как историка определенного периода стал доклад на конференции в Свердловске о проблеме многоукладности в предреволюционной России. Он стал как бы квинтэссенцией многолетнего изучения автором природы российского империализма, смычки монополий с царской бюрократией и экономического развития России начала XX века. Это привело к осмыслению того, что впоследствии будет им сформулировано: «Россия как мир миров». Других публикаций 1970-х годов, и уж тем более далее, припомнить не удается.

Постепенно Гефтер склонялся к разрозненным рассуждениям «выпавшего из гнезда» человека, который ищет свой язык, собственное осмысление прошлого и настоящего. Наверное, в этом смысле естественным был его переход на актуальную проблематику, связанную с возникновением в 1977 году самиздатского журнала «Поиски». Идея этого издания (а схожих с ним по форме, но не по содержанию, тогда было немало) была предложена, кажется, Вячеславом Игруновым. В те же годы молодые диссиденты, будущие «мемориальцы» Арсений Рогинский, Александр Даниэль и другие их друзья и коллеги привлекли Гефтера к продумыванию и осуществлению самиздатского альманаха «Память». Первый был душой этой затеи и нередко наведывался в Москву из родного Питера и обсуждал с Михаилом Яковлевичем будущие материалы сборника. Он составлялся со всей возможной академической строгостью, комментариями и научным аппаратом, содержал воспоминания и материалы, посвященные забытому или вычеркнутому цензурой из интеллектуальной и культурной жизни предыдущих поколений двух последних столетий. Наверное, Гефтер не был повседневным участником его подготовки и не считался главным редактором или идеологом. Но, безусловно, его влияние на молодых, издававших альманах, было значительным. При этом он был постоянным автором журнала; привожу список опубликованных там его работ: «Приглашение» (1977), «Есть ли выход? Заметки в связи с проектом новой конституции» (1977), «Pro domo sua» (1979), а также «Последнее заявление редакции журнала „Поиски“». Позднее в зарубежном издании «Поисков» были напечатаны фундаментальные работы Михаила Яковлевича: «Из письма американскому коллеге», «Россия и Маркс», «Накануне». При этом в одном из последних выпусков альманаха впервые был опубликован его «Несостоявшийся диалог», актуальный и сегодня.

Почти одновременно с созданием «Памяти» Михаила Яковлевича привлекли к работе над журналом «Поиски» Глеб Павловский, Валерий Абрамкин со товарищи и более старшие члены редакции — Раиса Борисовна Лерт и прошедший лагерь и ссылку Петр Маркович Абовин-Егидес. Целью журнала провозглашались поиски диалога с властью на позициях, равных ей по заинтересованности в судьбе страны. При этом, по мнению редакции, желательно было найти не только новый язык взаимопонимания; поиск был принципиально основан на том, что его идейный фундамент еще не выработан и его нужно строить, а не закладывать готовым исходя из догматов идеологии государства «реального социализма». В каком-то смысле это напоминало логику Пражской весны 1968 года, трагически закончившейся не только для Чехословакии, но и для всего социалистического лагеря, и для Советского Союза, в котором движение вполне легальной, подцензурной мысли настолько застопорилось, что единственным местом, где идея диалога с властью появилась в явном виде, стали «Поиски». В 1977 году, когда был опубликован и потом принят проект новой Конституции СССР, ничего нового не открывавшей даже по сравнению со Сталинской (или Бухаринской?) Конституцией 1936 года, возникли повод и момент для попыток диалога с официозом, который предлагали авторы и редакторы «Поисков». Михаил Яковлевич был автором предуведомления, опубликованного в первом выпуске этого журнала. Не помню сейчас, были ли подписаны им тексты в других номерах этого издания, но его дух и содержание были пронизаны соображениями Гефтера, хотя текущую работу осуществляли более молодые редакторы — Павловский, Абрамкин и другие. Отсылаю читателя к опубликованным впоследствии номерам этого недолго выходившего издания.

Конечно, наполнение и распространение «Поисков» довольно скоро привлекли внимание соответствующих органов. И уже в начале 1979 года начались репрессии против молодых членов его редакции. Издание перестало выходить, а его немногочисленные экземпляры были изъяты властями. Тогда же в квартире Гефтеров в Черемушках прошли два обыска, инициированных московской прокуратурой. В итоге после многочасового изъятия большого числа книг и рукописей в нашей совсем небольшой квартире, в первую очередь текстов самого Михаила Яковлевича, он остался свидетелем по делу «Поисков»; до обвинения в нарушении уголовных статей дело не дошло. Обвинялись более молодые — Валерий Абрамкин, Виктор Сокирко и позже Глеб Павловский. Первые двое были арестованы и содержались в Бутырке. Помочь в такой ситуации было почти невозможно, даже свидетельствуя в их защиту на следствии и суде. Обычно власть сознательно не «трогала» таких, как отец, предпочитая расколоть и обессмыслить мирное несогласие с ней в обществе, про которое сам Юрий Андропов как-то заметил, что мы его не знаем по-настоящему. На процессе над Валерием Абрамкиным осенью 1980 года Михаил Яковлевич был вызван в зал суда как свидетель. Молодые друзья и сочувствующие Абрамкину так или иначе присутствовали либо в зале, либо вокруг, а Глеб Павловский даже забрался на крышу здания, соседнего с Мосгорсудом на Домниковке, и, помнится, кинул камень в оконные стекла зала заседания. Осудили к лишению свободы только одного Абрамкина. Сокирко после нескольких месяцев отсидки был освобожден, а Павловский, согласившись с частью обвинений, был сослан в Коми на Печору на несколько лет.

В каждом из этих случаев судьбы молодых были покалечены. В первую очередь Валерия Абрамкина, который отбыл даже два срока в сибирских лагерях и вышел только в середине 1980-х. Он сам потом описал свою лагерную жизнь, и нет нужды пересказывать его опыт неволи, который позволил ему в послесоветское время стать правозащитником и одним из лидеров защиты прав осужденных и заключенных. Для Михаила Гефтера это были очень тяжелые времена. Он чувствовал свою моральную, как бы отцовскую, ответственность за то, что произошло с молодыми. Отсюда его письма того периода генеральному прокурору СССР, прямые и косвенные попытки, даже путем диалога с КГБ, если не ошибаюсь, облегчить участь своих соратников.

Немного позже, в начале 1980-х дошла очередь и до сборника «Память», который готовили и публиковали не только в машинописном виде у нас, но и переправляли в Париж, где этот альманах выходил в солидном виде. Процесс над Арсением Рогинским в Ленинграде стал для Михаила Яковлевича еще одним ударом — судили близкого человека, который вместе с тобой делал общее дело, молодого и более уязвимого. И если поначалу обыски и вызовы в прокуратуру как свидетеля по делу журнала «Поиски» еще не стали решающими, то арест и суд над Рогинским вызвали более сильную реакцию Михаила Яковлевича: в начале 1982 года он лично сдал партбилет секретарю Черемушкинского райкома. Так закончилось пребывание Гефтера в партии (одной-единственной в то время), начавшееся с предвоенного кандидатства и сорокалетнего пребывания в ней.

И все же, сколько ни преследовали и ни сажали (а Михаил Яковлевич все чаще подписывал письма протеста и ходил к судам над диссидентами), но джинна инакомыслия и пассивного сопротивления загнать обратно в сталинское время было невозможно. То ли порох отсырел, то ли люди осмелели, да и шум от преследований расходился по миру, небывалый ранее. Множились разного рода издания и радиопередачи «оттуда», печатались и распространялись сам- и тамиздатская худлитература и публицистика. Люди думали и узнавали многое из того, что власть не хотела допустить в той или иной мере. И такая «обратная связь» нарастала запретами и посадками, многое и многих удалось власти прикрыть к концу 1970-х — началу 1980-х. Был ли — и в чем — выход для людей нашего круга, образа мыслей и переживаний происходящего?..

Слово «отъезд» возникало все чаще еще с начала 1970-х, вскоре после двух арабо-израильских конфликтов (1967-го и 1973 годов). С 1967 года советская власть снова повернулась своей антисемитской стороной, что привело к росту почти не скрываемой этнической дискриминации, подогреваемой возросшим желанием заметного числа «лиц еврейской национальности» эмигрировать в Землю обетованную. Плохо прикрытый антисемитизм прямо на глазах «помогал» не только немногим сионистам, но и другим евреям осознавать, что нужно вырваться из Союза куда угодно, лишь бы подальше. Многие из них стали готовить себя и близких к смене постоянного места жительства любой ценой. В части семей это приводило к раздраю и конфликтам, тем более что власти придумали, как их умножить и спровоцировать. Они требовали разрешения от родителей или от супругов, которые даже в разводе оставались с подавшими на выезд. Предлогом объявлялась забота о материальном положении тех, кто оставался в СССР. Не говоря уж о введенном было «налоге» на отъезд, связанном якобы с выплатой суммы, которую государство потратило на высшее образование эмигранта. И все под пропаганду детанта во внешней политике середины 1970-х, когда власти не решались совсем уж захлопнуть калитку — перед Западом надо было делать вид, что право на свободу передвижения в СССР соблюдается так или иначе (скорее иначе!).

Тогда, как и позже, проявления антисемитизма и желание по этой причине эмигрировать семью Михаила Яковлевича не коснулись. Да и не сразу они стали повсеместными и создающими реальные трудности большому числу людей в разных слоях общества. Но следующий, тот самый 1968 год изменил многое — сначала в головах, а потом и на деле. Да, перемены в советской политике, внутренней, а потом и внешней, происходили начиная уже с середины 1960-х, где символичным, и не только, моментом стало удаление Хрущева с поста безальтернативного лидера страны, вождизм которого мало кому импонировал. При этом голову подняли разные люди, не принимавшие его эскапад и так называемого волюнтаризма, принесшего немало вреда естественному ходу эволюции режима к более нормальному виду существования. Наступал период не только застоя, но и связанной с ним эмиграции политического толка — окончательно разочаровавшихся в советской власти, в том числе историков типа Некрича и Восленского. Но эти общие рассуждения неприменимы к нашей семье — вернее, мы не представляли себе жизни врозь или вместе вне отчего дома и того, что нас много лет окружало — язык, культура, быт, друзья и родные. Об исходе тогда в нашей семье не говорилось, а может быть, даже и не помышлялось. Напротив, отец по-прежнему всем был обязан именно отечественным истории и культуре. Хотя с этим временем связаны разные события и в большом мире, которыми привычно интересовалась наша семья.

Возвращаясь назад, необходимо упомянуть и о других направлениях мысли и работы отца в 1970-е годы. Одним из них стала подготовка «Антологии народничества». Сам импульс и интерес к этой теме понятен, если вспомнить, чем занимался Михаил Яковлевич вместе со своими коллегами по Институту истории ранее, еще в 1960-е годы, и то, что он был редактором первого тома новой истории КПСС, посвященного как раз предтечам социал-демократии и большевизма, то есть в первую очередь народовольцам и народникам. Целью стало собрать и прокомментировать комплекс текстов, принадлежащих перу самих народовольцев, главным образом вождей «Народной воли», в том числе погибших на эшафоте после теракта 1 марта 1881 года, или тем или иным образом ушедшим на каторгу, в тюрьмы и в небытие. Речь шла не только об их идеях, но и об их моральных императивах и жизненных устоях, о том, что двигало ими не только в их основной, как теперь бы сказали, террористической деятельности. Ее экзистенция была совсем другой, чем преобладающая в современном политическом терроризме. Михаил Яковлевич задумал не только расположить в определенной последовательности тексты народовольцев, но и успел, до обысков и изъятия его рукописей, написать часть «мостиков» между разными главками, разными текстами революционеров XIX века. И по-моему, они представили бы несомненный интерес для современного читателя, если бы сохранились. В архивах Московской прокуратуры и КГБ СССР эти тексты не нашлись. Видимо, их уничтожили по каким-то бюрократическим правилам, а может быть, не только бюрократическим, но и связанным с падением советского строя. Поэтому сохранились (и то случайным образом благодаря их переправке в Париж) исходные тексты «Антологии», принадлежащие перу революционеров XIX века. В наше время удалось их собрать и издать. Но, конечно, это издание неполное по сравнению с замыслом Михаила Яковлевича и во многом носит историографический характер. Но актуальность его и теперь неоспорима; первый тираж и допечатки разошлись довольно быстро.

Вернемся к названию этой главы, чтобы объяснить, был ли Михаил Яковлевич еретиком еще во второй половине 1960-х, возглавляя сектор методологии истории в одноименном институте. Понимание ереси предполагает, что базовая догматика остается основой идей классических еретиков. В них заложено, как сказали бы в наше время, новое прочтение того же учения — религиозного или рационально-марксистского. Такого рода еретичество Гефтера было заметным, но продлилось недолго: в начале 1970-х он уходит из публичной сферы, а вслед за этим — из академической науки вообще.

Окончательно он стал аутсайдером в публичной жизни после того, как восстановил инвалидность по результатам ранений, полученных во время Великой Отечественной войны, от которой было отказался в послевоенный период. А теперь, чтобы получать пенсию, не дожидаясь своего 60-летия, он в 1973 году проходит медкомиссию и начинает получать ее по инвалидности, а не по возрасту. Это позволило отцу, не обязанному ходить на службу даже изредка, полностью погрузиться в домашнее существование. Время проходило больше в прогулках с появившейся собакой по имени Топ, ставшей новым членом семьи, и походах в магазин, что не всегда было легко и просто в те годы, а «ксива» — удостоверение инвалида ВОВ — позволяла без очереди покупать те или иные продукты. Конечно, основным было то, о чем говорилось выше, — писа`ние в стол. Не обязательно в виде готовых текстов, хотя и они были закончены в те годы, а позже вошли в сборник «Из тех и этих лет».

Помимо этого жизнь состояла из множества контактов и встреч с разными людьми. В 1970-х круг общения Гефтера и опосредованно у всех нас постепенно менялся. Профессиональных историков становилось вокруг меньше, зато появлялись люди другого типа. О некоторых из них говорилось раньше, но появились новые — кто моложе него, как бы ученики, и более статусные зарубежные собеседники. Из молодых в первую очередь упомяну двоих, которые были очень близки к Михаилу Яковлевичу. Это Марк Печерский из Харькова, знакомый многих других коллег-учеников, о которых говорилось выше. Он стал почти членом нашей семьи, целыми днями пребывая у нас дома, а иногда и ночуя. Марик до своей недавней кончины жил в Сан-Франциско и лучше меня мог бы рассказать о том, что его притянуло и сблизило с Михаилом Яковлевичем.

Незабываема также Вероник Гаррос, появившаяся в 1970-е годы, молодая коллега по Institute Etudes des Slaves, то есть Институту славянских исследований. Упомяну также переехавших в Париж Клаудио Ингерфлома и Тамару Кондратьеву. Она стала близка Михаилу Яковлевичу и всем нам духом свободы и любви ко всему русскому. Конечно, были и ученые старших поколений. Если начать с Востока, то это Харуки Вада из Японии, впоследствии профессор Токийского университета, историк советского периода, который стажировался в те годы в Академии наук. Он пришел к отцу и стал таким человеком, для которого мнение Михаила Яковлевича по многим вопросам, его интересовавшим, было очень важным. Упомяну об одном связанном с ним курьезном эпизоде: через какое-то время Харуки пропал, а потом обнаружилось, что он сломал ногу, перелезая через забор дома, где в Алма-Ате жил ссыльный Троцкий.

Бывали встречи с приезжавшими из Западной Европы или Соединенных Штатов людьми, которых интересовали идеи и мнение Михаила Яковлевича. Из профессионалов следует отметить Моше Левина, человека и историка с очень большой и непростой судьбой, работавшего одно время в Париже, а впоследствии в Штатах. Оттуда же были Роберт Такер из Принстона, автор трехтомной биографии Сталина, и его ученик Стивен Коэн, биограф Николая Бухарина. Первый, будучи сотрудником американского посольства с конца войны, долго добивался руки своей жены Жени, поскольку браки с иностранцами в то время были наказуемы. Впоследствии их брак состоялся и пережил все политические режимы; мы всегда были рады принимать их в Черемушках.

Приходили представители итальянских левых кругов, которые появлялись в нашем доме через корреспондента «L’Unità» в Москве Адриано Гуэрра и его жену Морезу, способствовавших тому, что многие итальянские интеллектуалы узнали о Гефтере, а он — о них. Это были не только еврокоммунисты, но и люди более широких кругов интеллигенции из Италии и Франции. Другим «мостом» к ним была работавшая в Институте истории Каролина Мизиано, дочь одного из основателей итальянской компартии. Дружба с ней продолжалась годами. Помню также беседы Михаила Яковлевича с историком Джузеппе Боффа и литератором Витторио Страда — на равных и даже с некоторым пиететом перед инакомыслящим мыслителем общей с ними «крови». Приходил к нам и миланец Лоренцо Скабароцци, работавший тогда на швейцарском радио и записавший продолжительные интервью с Михаилом Яковлевичем обо всем на свете. При этом отец не говорил ни на одном иностранном языке, что не мешало его общению с зарубежными интеллектуалами, большей частью левого толка.

Из Великобритании приезжал молодой Джеффри Глейзнер, тоже левых взглядов, печатавший на коленке малым тиражом журнальчик «Detente», который был посвящен не только разрядке, как можно понять из названия, но и в целом сближению разных интеллектуальных кругов Запада и Востока. Бывая в Москве, он брал интервью у Михаила Яковлевича, а потом публиковал в своем журнале. Даже столь малотиражное издание продвигало идеи Гефтера среди малочисленных читателей.

Именно тогда Михаил Гефтер стал известен в определенных кругах на Западе, а ему стало яснее, о чем думают и пишут западные интеллектуалы леволиберального направления, как бы сказали теперь. Поэтому он не был аутсайдером в полном смысле этого слова, а таковым лишь по отношению к тогдашнему официозу. Не прекращались контакты и встречи со многими исследователями и людьми из немногочисленной части тогдашнего общества, которую трудно назвать советской. Помню, как невозможно было оторваться от нескончаемых разговоров у нас дома — например, с историком Натаном Эйдельманом о русском XIX веке, когда разговор велся о декабристах и, в частности, Лунине, книгу о котором Михаил Яковлевич подробно разбирал. В целом символом того периода можно считать возросший интерес отца и его размышления о мировой литературе прошлого. Их главными героями можно назвать Пушкина и шекспировского Гамлета, которым посвящено немало страничек его блокнотов и воспоминаний гостей о беседах с отцом. Конечно, имели место регулярные встречи с близкими по интересам людьми. Чаще других приходили живший недалеко Юрий Левада, известный уже к тому времени социолог, и Юрий Буртин — сотрудник «Нового мира» Твардовского до его разгона в 1970 году. Юрий Григорьевич, его дочь Елена и другие члены семьи были близкими людьми для всех нас; позднее Буртин стал известным публицистом.

Вместе с ними в круг общения Гефтера входили оставшиеся в живых интеллигенты довоенных поколений и их потомки, в том числе из репрессированных — живший рядом уцелевший оппозиционер со стороны так называемых правых большевиков Элькон Григорьевич Лейкин и Раиса Борисовна Лерт. Снова это позволяет считать отца не выкинутым из жизни аутсайдером, а инакомыслящим, не одиноким среди других близких по духу. Инакомыслящим по отношению к советскому официозу не только внутри академической науки. Среди тех, с кем власть обходилась гораздо жестче, была Лариса Иосифовна Богораз; отец часто бывал в ее доме на общей с нами улице Гарибальди. Из прежних друзей и знакомых вспоминаются Лев Зиновьевич Копелев, Евгений Александрович Гнедин и Анна Михайловна Ларина-Бухарина, дома которых были центрами притяжения многих людей этого круга.

В домах двух последних было по-разному тепло на душе и близко по уму. Если в гнединском многолюдье бывало редко (причиной строгость Надежды Марковны и бóльшая отдаленность по возрасту и месту жительства), то в ларинских двух семьях вечно было много народу. Общий дух интеллигентно-леволиберального толка плюс артистизм художника Юры Ларина и писательские наклонности троих Гнединых, включая дочь Татьяну, и жены Юры Инги создавали особый ареал литературного творчества как смысла жизни. Так что дело не в одной политике и истории ХХ века, которые сбили нас в одно дружное целое, обогащая новыми знакомствами и дружескими связями с эпицентром в этих домах.

В Черемушках у Лариных бывали Камил Икрамов, писатель и сын расстрелянного первого секретаря ЦК Компартии Узбекистана, и Антон Антонов-Овсеенко, тоже сын одного из руководителей штурма Зимнего в 1917 году и посла в Испании, позднее уничтоженного Сталиным, — сами прошедшие лагеря, и другие, кто тогда и позже вошел в этот круг. Немаловажно, что это были члены семей пострадавших так или иначе от советской власти, как проведший детство в детском доме Юрий Ларин и дети от второго брака Анны Михайловны Лариной, прошедшие ссылку в Сибири Надя и Миша.

Среди них и семья Алексея Владимировича Эйснера, человека замечательной судьбы: в молодости участника Белого движения, эмигранта и соратника мужа Цветаевой Сергея Эфрона, адъютанта генерала Лукача во время испанской войны, вернувшегося в СССР и попавшего в жернова сталинского террора. Его жена Инна работала вместе с моей мамой, в 1968 году ушедшей от преподавания в школе и работавшей в Институте информации по общественным наукам (ИНИОН АН СССР). Кстати, там тоже было немало критически настроенных людей, близких по взглядам и общавшихся не только на службе. В первую очередь и одними из самых близких отцу были Виктория Чаликова и Алексей Коротаев, ставший впоследствии моим коллегой по правозащитной деятельности. Приходили к Гефтеру и сотрудники находившегося рядом ИМЭМО — Виктор Шейнис, реже Юрий Гарушянц и Кива Майданик. Уверен, что своей многолетней привязанностью к работам мыслителей середины XIX века, в первую очередь Герцена и Чернышевского, Гефтер во многом был обязан более молодым философам и историкам общественной мысли XIX века — Игорю Пантину, Александру Володину и Евгению Плимаку. Того же поколения был Лен Карпинский — попавший в немилость секретарь ЦК ВЛКСМ и член редколлегии «Правды».

Можно сказать, что без всех них и каждого в отдельности наша жизнь стала бы в те годы менее содержательной и осмысленной, а местами даже пустой. И наоборот, без Михаила Яковлевича и мамы, менее заметной, но необходимой многим, этот круг был бы далеко не полон. Их ценили, совсем по-разному, и любили как старшее поколение, так и молодежь этих семей и их знакомых. Таким образом можно обозначить значимые связи нашей семьи, в первую очередь Михаила Яковлевича, в те годы.

Многое в его инакомыслии исходило из продолжавшихся занятий историей. Как мы знаем, важный пласт суждений Михаила Яковлевича относился к отечественной истории XIX и начала XX века, начиная от Пушкина и Чаадаева до Герцена и Чернышевского, а дальше через народников и до Ленина. Это был тот фундамент, из которого выросли своеобычные взгляды Гефтера на исторический процесс, эволюцию того, что происходит с человечеством вплоть до наших дней.

Со стороны трудно объяснить существо его инакомыслия, далеко не совпадающего с еретичностью и тем более аутсайдерством в академической науке и в обществоведении предшествующего периода. Это некая перемена в самом характере мысли Михаила Яковлевича, которую невозможно точно восстановить. Поэтому последующее — не более чем мои предположения…

Мне кажется, постепенно он приходил к представлению о том, что вообще истории как целого, как Истории с большой буквы, как «единственно верного» описания прошлого одного человека, класса, страны, и тем более всемирной, не существует. Скорее История — составленный комплекс самых разнообразных мнений, представлений, возможно, с взаимоисключающих «кочек зрения» не только действующих лиц, но и авторов этих описаний. Одно время Гефтер увлекался идеей так называемого исторического времени, отличного от астрономического не только своими масштабами и неравномерностью, но и возможностью обратного хода исторических часов, как бы против «стрелы времени».

Вряд ли такой взгляд был четким и ясным, как выше изложено мной. Наверное, это представление постепенно складывалось в голове отца из разных уголков его занятий и разговоров. В том числе из размышлений об истории российского общества XIX века, в частности народничества, а затем о содержании текстов Ленина. Недаром несколько полок в книжном шкафу в его кабинете-«пенальчике» были заставлены ленинскими сборниками, стенограммами всех съездов ВКП(б) и КПСС, разного рода книгами, относящимися к ленинскому наследию. Но не только Ленин (может быть, один из главных персонажей его занятий) был в центре внимания все эти годы, начиная с 1970-го, когда готовился сборник к 100-летнему юбилею Ильича. Были и другие, из российского ХХ века, кто так или иначе был причастен к обеим революциям 1917 года и формированию советского катка, которым более семидесяти лет ровняли наше общество. Среди них Николай Бухарин и отчасти меньшевики — Плеханов, Аксельрод, Дейч и Вера Засулич, которыми одно время Михаил Яковлевич интересовался. Возможно, его соображения были связаны не только с социал-демократами старого образца, но и с тем, что сталось с их последователями, пережившими сталинский террор и большевистскую революцию в целом.

Важно отметить, каков был характер рассуждений и общения Михаила Яковлевича с другими людьми, кто занимался этими же сюжетами. Не только упоминавшимися выше отечественными специалистами, но и зарубежными собеседниками, которым Михаил Яковлевич доверял свои мысли. Часто среди них были не марксисты или те, кто переболел марксизмом в молодости или перешел в то время на позиции так называемого еврокоммунизма с их недогматическими взглядами на политику и историю ХХ века. Их инакомыслие вмещало в себя инакость по отношению к ортодоксальному марксизму и тем более ленинизму-сталинизму, но не исключало различий во мнениях с коллегами и исследователями тех же сюжетов. Одним из основных предметов дискуссий становилось не только то, что произошло, но и альтернативы свершившемуся прошлому. Ключевым моментом для Гефтера все больше становились неосуществившиеся варианты развития и связанные с ними идейно-нравственные поражения. Недаром мы с ним обсуждали явления так называемой бифуркации сложных систем, при котором они перескакивают на новую траекторию развития, ранее не известную и иногда даже непредставимую современниками. Так постепенно складывался мыслительный багаж и историософия Гефтера, не оформленная в виде монографии или иного развернутого текста с последовательным изложением его идей читателям и коллегам.

В целом Михаил Яковлевич был не в меньшей мере говорящим человеком, чем пишущим. Причем говорящим не только в больших компаниях, что, конечно, бывало и носило характер такого почти представления, художественного повествования. Но чаще всего случались беседы вдвоем-втроем, обсуждения, а не только монологи; скорее диалоги из вопросов, не всегда сопровождавшихся однозначными ответами. Недаром в 1990-е вышедший в формате журнала «Век XX и мир» трехтомник так и назывался «Аутсайдер — человек вопроса».

Возможно, мое объяснение его инакомыслия вышло довольно путаным и не вполне понятным, недостаточно насыщенным фактами, событиями и людьми, которые в те годы соучаствовали в работе его мысли, в выработке обновлявшихся представлений о героях, злодеях, еретиках и жертвах Истории. Можно ли было тогда, в середине 1980-х, предположить, что история «реального социализма», по крайней мере в нашей стране, может скоро завершиться…

«Переправа, переправа!
Берег левый, берег правый…»

Нелегко было назвать тем или другим словом заключительный период жизни Михаила Яковлевича Гефтера, формально помещающийся в рамки 1985—1995 годов, разделенный мной на две неравные по времени части. В эти десять лет вместились и перестройка с ускорением, и торможение горбачевских перемен, и первая пятилетка постсоветской России. Применительно к жизни самого Михаила Яковлевича может показаться, что речь идет о сильно отличающихся периодах или даже о разных людях. Первые годы этого десятилетия, условно обозначенные мной как 1985—1988, по видимости, мало отличались от предшествующего периода. Может быть, то, о чем думал, говорил и писал Михаил Яковлевич, стало более актуальным, относящимся к текущим событиям в стране. Связано это, конечно, с началом перестройки после прихода к власти Михаила Горбачева весной 1985 года. События и обстановка менялись тогда как бы нелинейно и не очень быстро. В одно и то же время происходили критически важные вещи. Они или продолжались, перейдя в наследие из предыдущих, так называемых застойных лет, или, наоборот, появлялись новые, не менее трагические факты и события, связанные с человеческими судьбами.

Следует сказать о двух вещах. В первую очередь Михаила Яковлевича беспокоила участь осужденных по уголовному делу «Поисков» и Арсения Рогинского. Отец не стал активным диссидентом, борцом за права многих из попавших под репрессии в то время. Началось все с озабоченности положением своих более молодых коллег, за которых он чувствовал свою моральную ответственность. Затем он объединил усилия с известными диссидентами, в первую очередь с Ларисой Иосифовной Богораз и Татьяной Михайловной Великановой — теми, кто оставался на свободе в этот период. Их письма и обращения с приходом Горбачева были адресованы не только «городу и миру», а направлялись прямо генеральному секретарю ЦК КПСС. В течение 1986 года Михаил Яковлевич передал два письма на имя Горбачева, видимо, через его помощника Анатолия Сергеевича Черняева, знакомого отца с довоенных университетских времен. На одном есть отметка о получении аппаратом ЦК КПСС, а другое, в конце декабря, отец, возможно, передавал из рук в руки. Видимо, тогда же было еще обращение в Президиум Верховного Совета СССР, подписанное Гефтером, Буртиным и Чаликовой. Все они касались самого неотложного в тот момент — освобождения политзаключенных. Попытки эти были, конечно, малоудачные, и вряд ли они привели к какому-то конкретному результату на тот момент. Но капля камень точит. Самым знаковым стал декабрь того года — смертельная голодовка Анатолия Марченко в чистопольской тюрьме «за освобождение политзаключенных» и панихида по нему в небольшой церкви на углу улиц Донской и Петровского, где собрались диссиденты и друзья семьи Ларисы Богораз. А самым громким и радостным событием того же декабря стало возвращение Сахарова и Боннэр из горьковской ссылки. Вскоре началось освобождение, хотя не всех сразу, советских политзаключенных из мест лишения свободы и практически отказ от новых уголовных преследований диссидентов. Процесс пошел, но медленно и со скрипом. Еще до этого, в 1985 году, вернулись, отбыв «срока», близкие нам Арсений Рогинский и Валерий Абрамкин. Пожалуй, это было время наибольшей правозащитной активности отца. А к концу 1987 года процесс освобождения политзаключенных в основном завершился.

В то же время чувства и мысли Михаила Гефтера были заняты насильственными конфликтами на окраинах СССР в виде массовых волнений, связанных с пробуждением, в первую очередь, этнического самосознания. Первым звонком стали события 1986 года в Алма-Ате вокруг замены первого секретаря ЦК Компартии Казахстана, казаха Кунаева, на русского Колбина. Разговоров и реакции на них в Москве было немного. А 1988 год привнес в общество новые потрясения, среди которых самыми острыми стали события на юге страны. Кроме страшного Спитакского землетрясения, остальные были связаны с межэтническими конфликтами в Закавказье, которые стали предвестниками будущих внутри- и межреспубликанских конфликтов, а потом и распада СССР. Началось с погрома в Сумгаите, жертвами которого стали местные армяне. В том же регионе возникла проблема Нагорного Карабаха с ренессансом националистически окрашенных суждений и действий прежде всего в Ереване, где был создан «Комитет Нагорного Карабаха». На эти события «центровая» интеллигенция реагировала острее, критикуя условный Кремль за силовое вмешательство либо страусиную политику по отношению к взорвавшимся погромами и боевыми столкновениями национальным окраинам. Выразителями этой реакции стали Галина Старовойтова, Елена Боннэр, Андрей Сахаров и другие. Позднее позиция самого Гефтера в связи со всеми этими событиями отразилась в сборнике «Ожог родного очага» (М., 1990), куда вошли «Несостоявшийся диалог» (по поводу письма К. Гамсахурдиа В. И. Ленину) и «Русские дóма» (беседа с Павловским). Казалось бы, эти тексты, относятся больше к сути подобных конфликтов, а не к описанию их текущего состояния. Во многом для современников это оказалось ожогом от того, что было загнано внутрь и казалось уже преодоленным в последние десятилетия.

Возникновение и последствия такого рода этнически окрашенного низового насилия на фоне других значимых событий поднимало волну самоорганизации, в первую очередь критически настроенной к власти интеллигенции. В течение 1988 года либеральным сторонникам горбачевской перестройки пришла в голову идея создания клуба «Московская трибуна» — периодического собрания известных интеллектуалов. Клуб был не первым явлением такого рода в годы гласности и перестройки; молодые неформалы уже «зажигали» вовсю, в том числе с активным участием тех, кто полагали себя учениками Гефтера. Стоит привести список подписавшихся под заявлением о создании «Московской трибуны»: Ю. Н. Афанасьев, А. Д. Сахаров, Л. М. Баткин, В. С. Библер, Ю. Г. Буртин, Ю. Ф. Карякин, Л. В. Карпинский, А. М. Адамович, М. Я. Гефтер, А. Б. Мигдал. (Для тех, кто помнит эти имена и знает нечто о них, мои комментарии излишни.) Почти все они, кроме физиков-академиков, были добрыми знакомыми и частыми собеседниками отца в обсуждении самых актуальных проблем истории и современности. Инициатива ее создания возникла при активном участии Михаила Яковлевича. А поскольку он в 1987 году перенес первый инфаркт и был затруднен в передвижениях, то некоторые встречи инициаторов «Московской трибуны» происходили у нас в квартире. Помню, как однажды эта компания собралась у нас в Черемушках и я встречал запоздавшего Сахарова на входе в нашей пятиэтажке.

Думаю, что без этого Клуба трудно представить и другие параллельные процессы, собрания неформалов, возникшие в том числе с возвращением из ссылки Глеба Павловского, Вячеслава Игрунова и других, более молодых и менее известных в обществе людей. Необходимо напомнить, что в эти годы я жил отдельно, на другом конце Москвы, и мог не знать о ширившихся контактах и встречах отца. Так, среди постоянных собеседников были более молодые — Володя Максименко, Евгений Кожокин, Татьяна Кальянова, печатавшая на машинке тексты Михаила Яковлевича, и другие, кого не припомню сейчас. Все вместе это создавало некий бульон разной степени бурления, в котором, по крайней мере, появилась незаорганизованная, не подчиненная единой идеологии среда разнодумающих и одновременно стремящихся найти выходы из политической или социально-экономической ситуации.

Так начинался новый период жизни Михаила Яковлевича, гораздо более публичной и политизированной, чем до этого. И это было связано не только с «Московской трибуной», первое собрание которой состоялось в октябре 1988 года, но и с его возросшей публицистической активностью, привлекавшей общественное внимание.

Благодаря Михаилу Яковлевичу Глеб Павловский стал работать ответственным секретарем небольшого бюллетеня «Век ХХ и мир», издаваемого «Советским комитетом защиты мира». Его редактор Анатолий Беляев согласился с кандидатурой Глеба, который быстро стал организатором работы над текстами, публиковавшимися в «Веке XX…». Там появились первые после долгого отсутствия интервью и заметки самого Михаила Яковлевича. Первым стал опубликованный в 1987 году текст «Надо ли нас бояться?»; более поздним стал вариант, нашумевший под названием «Сталин умер только вчера». Этот и другие более ранние тексты Гефтера публиковались тогда в журнале «Рабочий класс и современный мир». Пошли чередой публикации и в других, в основном малотиражных изданиях. Хотя одна из его прежних, более фундаментальных работ — статья «Россия и Маркс» — появилась в том же академическом журнале «Рабочий класс и современный мир». Эти материалы вписывались в тогдашнюю бурную издательскую деятельность, публикацию того, что раньше было в самиздате, новых журналистских материалов о прошлом или освещения главных событий настоящего. В целом публикационное присутствие Михаила Гефтера в тогдашней общественной жизни нарастало.

Позднее, ближе к 1990-м, ряд значимых, небольшого объема текстов Гефтера был опубликован во франко-советском сборнике «50/50. Опыт словаря нового мышления» (редакторы Марк Ферро и Юрий Афанасьев), готовившемся в издательстве «Прогресс», которое стало родным для многих, включая отца, авторов перестройки. В числе этих сравнительно коротких текстов были «Сталинизм» и «Десталинизация», «Октябрьская революция: события, эпоха, историческое значение», а также появившийся по предложению редактора издания Галины Козловой текст «Мир миров». Запомнилось, как мы с ним в подмосковной Удельной летом 1989 года обсуждали черновые варианты первых трех статей.

Необходимо упомянуть, что сам Михаил Яковлевич в те годы стал в большей степени слаб физически после первого инфаркта 1987 года, который был очень тяжелым. Его с большими усилиями вытащили в академической больнице из предсмертного состояния. Он всю жизнь был очень благодарен тамошнему врачу Елене Александровне. Несмотря на это, его умственная активность, в общем, не спадала в эти годы. Каким-то образом Гефтер ожил не только как человек пишущий, но и как участник повседневной общественно-политической жизни. Его имя стало на слуху уже не только в узких кругах.

Описывая последний период жизни Михаила Яковлевича Гефтера, хочется дать представление о том, из чего состояла не только его интеллектуальная и духовная жизнь, но и повседневность, в которой он существовал.

По крайней мере до рубежного 1991 года мало что изменилось в его жизни. Хотя сыновья выросли, женились — и в 1980 году у каждого из них родилась дочь. Жили мы отдельно от родителей; в черемушкинской квартире стало просторнее. Мама наконец жила в отдельной комнате. Лето родители теперь проводили по отдельности: отец чаще всего ездил в Прибалтику с общими знакомыми. Помню, как он несколько лет проводил в Звейниексе на Рижском взморье, иногда с семьей Лариных — Анной Михайловной и Юрой. Но чаще все эти годы снимали дачу, обычно по Казанской дороге — в Удельной, в Красково или Малаховке. Родители, особенно отец, очень любили дачные места, вольную жизнь. Там работалось лучше и дышалось хорошо. В общем, была обычная, рядовая жизнь. Понятно, что никуда за границу никто не ездил. Иностранцы иногда приезжали зимой в Черемушки, а летом на дачу.

В эти годы исчезали с нашего горизонта близкие люди — эмигрировали, умирали. Уезжали, казалось бы, навсегда по большей части друзья сыновей Михаила Яковлевича. Поколение родителей теперь уже не трогалось с места. Скончались Евгений Александрович Гнедин в августе 1983 года — после долгой и нелегкой болезни, а также жена Юры Ларина Инга Баллод и Вика Чаликова — довольно быстро сгоревшие от рака. Но в целом семейная жизнь была не то чтобы благополучной, но более или менее бессобытийной до 1990-х, если не считать естественного старения родителей и их, родителей, болезней. Но все это закончилось к началу последнего десятилетия ХХ века, когда жизнь поменялась и заторопилась. Перестройка и ускорение — такие слова можно применить и к личной жизни многих из нас, в том числе Михаила Гефтера. Конечно, и здоровье не помогало переносить сильные пертурбации, но все-таки к 1990/1991 году, оправившись после первого тяжелого инфаркта, Михаил Яковлевич снова вошел в рабочую колею.

Наверное, одним из первых новых впечатлений и направлений публичной активности с конца 1980-х стала дружба Михаила Яковлевича с молодым поколением перестройщиков. Из Набережных Челнов приезжали ребята во главе с Валерием Писигиным, которые организовали там Политклуб имени Бухарина с идеями обновления социализма, поначалу на местном уровне; затем они вышли на московских светил; при этом они были провинциалами, участниками кооперативного движения. В конце 1980-х оно набирало обороты: они получили какие-то доходы, пускали их в дело и начали заниматься поддержкой тех идей и людей, которые представляли для них интеллектуальный и общественный интерес. Для Валерия Писигина в первую очередь такой была семья Николая Бухарина. Но этот круг быстро разрастался, и они довольно интенсивно стали помогать Михаилу Яковлевичу с изданием первого для широкого читателя сборника его текстов «Из тех и этих лет», который вмещал в одном томе книги работы Михаила Гефтера разных периодов. Хотя почти все вошедшие в него работы не были фундаментальными (типа монографий), но все равно представляли актуальный общественно-политический интерес, да и большая их часть написана в перестроечные годы. Издательство нашлось быстро — «Прогресс», в котором и директор Александр Аверичев, и редактор Галина Козлова, ставшая близким нам человеком, были очень заинтересованы в издании книги Гефтера. Книга была собрана и отредактирована к концу 1990 года. Не стану перечислять, что вошло в нее; лишь отмечу, что тексты там были разного уровня — и более историософские, и преобладавшие в сборнике публицистические, некоторые из них упоминались выше.

Для отца подготовка книги к публикации имела принципиальное значение; думаю, поэтому он меньше времени в тот год уделял выступлениям на публике и совместной работе с единомышленниками, круг которых расширялся за счет «новых» людей. В этом же сборнике появилась большая работа Михаила Яковлевича «От анти-Сталина к не-Сталину: непройденный путь», как бы подводившая итог его осмыслению сталинизма. Прежде был написан очерк «Судьба Хрущева: история одного неусвоенного урока?», напечатанный в январском номере журнала «Октябрь» за 1989 год. А под новый 1990-й вышла его статья в «Московских новостях» «Заслон смуте — в ком он? Одно отечественное слово и три китайских иероглифа», где подводился итог событиям года на фоне того, что случилось на площади Тяньаньмэнь в Пекине. В предположениях, что может произойти в СССР ввиду возможной катастрофы.

Как видно, публикация первой книги Гефтера была не единственной в то переломное время. До этого его небольшие тексты печатались в бюллетене «Век XX и мир», хотя он был очень малотиражным изданием. Но чем дальше, тем больше его работы появлялись в более тиражных и заметных изданиях, таких как «Московские новости» и «Известия». В последних были напечатаны несколько его текстов, например «Ульянов, он же Ленин», и в двух номерах — к 50-летию начала Великой Отечественной войны «Человек за человека. Человек против человека».

Появлялись интервью с отцом на телевидении и на радио, хотя не так часто, как в печати. Тем не менее его основная умственная работа, связанная с другими людьми, заключалась в беседах, разговорах и диалогах с теми, кто приходил в дом в Черемушках или на дачу, когда это было летом. И там уже появлялись не только те, кто раньше принадлежал к андеграунду или к аутсайдерам, как сам Михаил Яковлевич ранее. А многие, кто стал заметен на публике в политической жизни страны.

Заходили несколько раз Геннадий Бурбулис из Свердловска, который потом на недолгое время станет госсекретарем новой России; Григорий Явлинский и другие, не считая старых друзей, кто пошел в политику, как Виктор Шейнис, который в 1990 году стал депутатом Верховного Совета РСФСР по Севастопольскому избирательному округу, и Юрий Левада. Возникли новые общественные связи и знакомства. Например, Татьяна Ивановна Заславская, социолог, работавшая прежде в Новосибирске, а теперь в Москве, организовала с Тео­дором Шаниным Высшую школу социальных и экономических наук. Круг знакомств все более расширялся, в том числе за счет заезжих иностранцев.

В целом и обычная, рядовая жизнь семьи, и публичная жизнь Михаила Яковлевича примерно шла в том же русле, что и раньше. Нельзя было ожидать, что уже вскоре произойдет полная смена политических декораций, или, с иной точки зрения, «крупнейшая геополитическая катастрофа ХХ века».

«История позади? Историк — человек лишний?»
(М. Гефтер)

Наверное, самым переломным оказался, как и для всей страны, 1991 год. Не помню, чтобы Михаил Яковлевич до этого выезжал за границу, хотя, наверное, возможности тогда уже могли появиться. Весна 1991 года мне запомнилась рядом событий. В первую очередь — появлением постоянного помощника у Михаила Яковлевича в лице его секретаря Елены Высочиной, которая, как оказалось позже, последние пять лет жизни отца сопровождала его ежедневно. Но лучше всего помню лето 1991 года, когда Михаил Яковлевич был в Литве, остановился в Тракае, где Галина Козлова устроила его
на месяц в конце лета. У нее были хорошие связи с литовскими общественными деятелями, поскольку Литва тогда стала одной из первых республик СССР, практически, но еще не формально, начавшая отделяться от центра.

Я встречал отца, сразу после путча вернувшегося из Литвы, в день его рождения на Белорусском вокзале. Мы ехали домой на такси, и главной темой стало произошедшее в три путчевых дня — и что ждет страну дальше. Многие из посещавших ранее и в это время Михаила Яковлевича так или иначе вошли в правящие круги, в новые элиты. Некоторые, как Григорий Явлинский, не попали в ельцинско-гайдаровскую команду, которую формировал тот же Бурбулис осенью того года. Ранее, летом 1990 года, Явлинский несколько раз был у нас дома и обсуждал с Михаилом Яковлевичем тот казус, что Горбачев сначала принял, а потом отверг его план «500 дней» экономического реформирования и выхода из все углубляющегося кризиса в советской экономике. И помню, как это горячо обсуждалось в нашей квартире с автором этого плана.

Вскоре после осени 1991 года и конца существования Советского Союза Михаила Гефтера пригласили (видимо, с подачи одного из упомянутых выше его «гостей») в формирующийся консультационно-аналитический Совет Президента России — орган, который, в общем, никакого влияния на текущую политику не оказывал, но был скорее интеллектуальным привеском к правящему слою новой ельцинской России.

Начиная с конца 1991 года Михаил Яковлевич постоянно жил за городом: Глеб Павловский, который к тому времени имел возможности и материальное положение, организовал информационное агентство «Постфактум» и пригласил его в дачный поселок писателей на Красной Пахре, хотя реально он располагался неподалеку от реки Десны. Сначала там снималась небольшая дача, а позже появилась возможность снимать целый дом. Это место стало «гнездом» встреч и разного рода умных разговоров, записываемых на диктофон, а также обсуждения текстов Гефтера, его монологов и диалогов. Часть их была тогда же опубликована, некоторые вошли в уже посмертное издание книг Михаила Яковлевича, а часть осталась только на пленках. Хотя впоследствии в XXI веке Глеб Павловский издал несколько книг, основанных на расшифровке записей разговоров с отцом в 1990-е. Это вышедшие в издательстве «Европа» «1993», «Третьего тысячелетия не будет», «Неостановленная революция», а также поучительная «Тренировка по истории». Но и до этого, начиная с конца 1990-х годов, вышло несколько книг Гефтера, среди них: «Россия: диалоги вопросов», «Смерть-гибель-убийство», «Там, где сознанию узко и больно», «Твардовский А. Т., Гефтер М. Я. ХХ век. Голограммы поэта и историка». Практически все они состоят из отдельных текстов, набросков, записей в блокнотах и других материалов, представляю­щих панораму самых разнообразных мыслей и замечаний историка.

Следующим рубежным моментом в публичной жизни и в душевном состоянии Михаила Яковлевича стал, конечно, 1993 — год, который был ознаменован конституционным кризисом, соперничеством Верховного Совета России и президента Ельцина. Михаил Яковлевич остро переживал этот кризис, все более обострявшийся и дошедший до вооруженного противостояния осенью, в первых числах октября 1993 года. Принадлежа формально как член упомянутого выше Совета к президентской стороне, он понимал, насколько взрывоопасным может стать этот конфликт, превращавшийся в политическую катастрофу. В сентябре его внимание было сосредоточено на переговорах в Даниловом монастыре под эгидой патриарха, которые так и не увенчались примирением сторон. И отец был сильно огорчен негативным результатом. А после событий 3—4 октября — так называемого расстрела Белого дома — мы с Павловским настаивали на необходимости выхода отца из президентского Совета, потому что невозможно было поддерживать ту сторону, которая, может быть, была более правой в этом конфликте, но прибегла к насилию и неприемлемым методам его завершения. В конце 1993 года Михаил Яковлевич сначала, видимо, де-факто, а потом окончательно вышел из президентского Совета. Чувствовал он себя неважно, сердце барахлило, но все-таки справился, хотя в тот период, возможно, у него был необнаруженный второй инфаркт. Позднее Гефтер побуждал «мемориальцев» к сбору и анализу свидетельств о жертвах этого конфликта с обеих сторон, о чем активный участник этой работы Александр Черкасов часто вспоминал.

Следует сказать о других проявлениях публичного участия Гефтера в общественной жизни начала 1990-х. Возможно, самое известное — создание научно-просветительского центра «Холокост», первым президентом которого он стал. Начало этому было положено с приходом в наш дом Ильи Альт­мана и Елены Якович, которые с разных сторон — как архивист и журналистка — понимали необходимость появления в стране такой общественной организации. Позднее многое из того, что волновало Михаила Яковлевича по так называемому «еврейскому вопросу», отразилось в нескольких текстах его книги «Эхо Холокоста». Упомяну в связи с этим его поездку в Гамбург в январе 1993 года на Международный антифашистский конгресс по случаю 60-летия прихода нацистов к власти и его яркое выступление там. В те же годы были и другие поездки отца в Европу, во Францию и Испанию, а также в Варшаву, где по его просьбе Адам Михник устроил встречу с Ярузельским, бывшим руководителем Народной Польши в 1980-е. Кажется, они обсуждали введение военного положения в 1981 году, благодаря которому удалось, как считал сам Ярузельский, спасти Польшу от советского военного вторжения а-ля Прага-68. Были ли еще другие заграничные поездки — не знаю, помню только, как Михаил Яковлевич с женой прожили месяц в Бремене по приглашению Вольфганга Айхведе, директора Института изучения восточной Европы. В 1990-е годы к нему нередко заезжали иностранные гости. Трудно припомнить сейчас их имена хотя бы потому, что я тогда не часто бывал у отца. Вспоминается, если не ошибаюсь, германский историк Нольде, известный своей особой позицией о коллективной ответственности немцев за нацизм. Наверняка это были не только журналисты или знакомые прежних времен, как Вероник Гаррос, которая даже сняла комнату неподалеку в том же дачном поселке. Постоянно виделся с хорошо знакомыми ему Викой Чаликовой и ее дочерью Галей (обеих давно нет в живых) и Владимиром Павловичем Наумовым, одним из ведущих архивистов, работавшим в бывшем архиве Политбюро ЦК КПСС. Не только он, но и другие, допущенные после 1991 года к тайнам КПСС и КГБ, как Арсений Рогинский, сообщали ему многое из не известного ранее в советской истории. Перекину от этого «мостик» к написанной им тогда же работе «Апология человека слабого», посвященной письмам Бухарина с Лубянки бывшему другу Кобе и в целом трагедии «любимца партии», по выражению Ленина, накануне его гибели. Гораздо позже, почти через 25 лет, Глеб Павловский вновь опубликовал этот текст в книге «Слабые», приложением к которой стали расшифровки разговоров Бухарина с сокамерником З-м, видимо подсадной уткой, тоже расстрелянным. Эти материалы в тот же день попадали на стол к Ежову, а потом к Сталину. Несмотря на всю аморальность такого подслушивания и на то, что читать их по-прежнему очень тяжело, из песни слов не выкинешь…

Больших собраний у Михаила Яковлевича на даче не помню; знаю только, что в августе 1993 года многолюдно отмечалось его 75-летие. Там были Григорий Явлинский, Сергей Ковалев и, наверное, другие известные к тому времени демократы первой волны и просто старые друзья. К этому юбилею были собраны воспоминания и эссе о месте и роли Гефтера; их сброшюровали в небольшом количестве и раздали авторам. Позднее, после его ухода из жизни, они стали основой трехтомника «Век ХХ и мир», посвященного его памяти.

Рубежным событием, окончательно, можно сказать, добившим отца, стало начало Первой Чеченской войны в конце 1994 года. Он всегда остро реагировал на этнополитические конфликты, шедшие по окраинам Советского Союза еще с конца 1980-х годов, на Кавказе, в Средней Азии, в Тбилиси, Баку, Риге и Вильнюсе. Трудно было ожидать, что подобное произойдет в новой России. Но аналогичный гражданской войне конфликт высокой интенсивности и с большими жертвами и разрушениями начался с ноября 1994 года на Северном Кавказе, на территории Чечни. Часть людей, близких по своим взглядам или позиции к Михаилу Гефтеру, были если не причастны к возбуждению этого конфликта, то по крайней мере имели к нему непосредственное отношение, находясь в президентской команде или будучи сторонниками Ельцина.

Если причастность к конфликту 1993 года еще как-то могла быть оправдана противостоянием с так называемыми «красно-коричневыми», хотя этот термин очень неудачный применительно ко всей массе разнообразного люда, который сгруппировался вокруг Верховного Совета, то в 1994-м поддерживать новый внутренний вооруженный конфликт, еще более кровавый, для Михаила Яковлевича и некоторых людей (помню, он упоминал среди них Эллу Памфилову) было невозможно. Речь шла не только об оценке происходящего, но и о том, что следует делать гражданам в такой ситуации — это можно было услышать от него не только дома. То, что было написано Гефтером в тексте, посмертно опубликованном в «Московских новостях» в мае 1995 года под названием «Кодекс гражданского сопротивления». (Именно в этом месяце я поехал в рамках так называемой миссии Ковалева в Чечню и Ингушетию, и это стало моим первым шагом к правозащите.) Показательно, как у историка возникла мысль, что в условиях новой России необходимо мощное разнообразие политических и общественных трендов, пусть даже оппозиционных, относительно правящей партии, которая тогда в основном была ельцинско-гайдаровской. И это, не сразу и не у всех, входило в плоть и кровь интеллектуалов и общественных деятелей.

Печальный финал — новогодняя трагедия, ознаменовавшаяся гибелью многих российских военнослужащих и разрушением Грозного, по крайней мере всей его центральной части. В общем, всем тем, что оказалось кровавым пятном на репутации новой России. Пережив это лишь на полтора месяца, сердце Михаила Яковлевича не выдержало. В ночь с 14 на 15 февраля 1995 года у него случился еще один обширный инфаркт. Удалось довезти его до бывшей кремлевской, ныне президентской больницы в районе метро «Молодежная». Но спасти отца не вышло. Описание похорон, на которых было немало народа (и в морге этой больницы, и потом на кладбище, где были похоронены члены нашей семьи), не может быть подробным. Наверное, еще и потому, что я был в тягостном состоянии и не очень хорошо помню все эти печальные дни середины февраля 1995 года. Поминки организовали в «Мемориале», в здании на Малом Каретном; хотя формально Михаил Яковлевич не был отцом-основателем общества «Мемориал», но многие его более молодые коллеги во главе с Арсением Рогинским были как бы членами нашего большого духовного сообщества. Официоз, видимо, не участвовал во всех этих поминальных мероприятиях, хотя были, конечно, телеграммы и, наверное, краткие слова от тогдашней власти, но все-таки Михаил Яковлевич умер сугубо как частное лицо и как человек, которому многие люди новой России были обязаны своими идеями, находясь под влиянием его личности.

Послесловие: жизнь после смерти
(тридцать лет спустя)

Михаил Яковлевич Гефтер умер в неполные 77 лет (не так уж мало по меркам ХХ века), прожив дольше, чем его родители и однокурсники, не пережившие войну и Холокост. О его жизни и судьбе можно судить, глядя не из тех печальных дней 1995 года, когда он ушел от нас, а теперь, спустя довольно продолжительное время. Не в последнюю очередь следующие ниже замечания могут показаться неточными, поскольку автор данного текста — не гуманитарий и тем более не историк. Впрочем, судить о столь фундаментальных вещах дозволено и непрофессионалу, по моему мнению.

Примечательно, что его жизнь совпала с периодом существования того государства, возникновение которого пришлось почти на момент его рождения. И умер всего через четыре года после кончины советского строя, государства с его основополагающей идеологией, со всем, что сопровождало существование людей, не только живших на одной шестой земной суши, но едва ли не всего человечества.

В Советском государстве с его жестокостями и достижениями не всегда легко отделить одно от другого. Имеется в виду та возникшая общность, которой во многом обязан Михаил Гефтер и с которой неразрывно связан.

К тридцатилетию со дня смерти Михаила Яковлевича в Москве вышел сборник его трудов — статьи, интервью, беседы, заметки, напечатанные при жизни и вошедшие в посмертные издания, а также тексты, которые были почти не известны даже продвинутому читателю и исследователю. Название сборника «Между гибелью и эволюцией» принадлежит автору и, по-видимому, относится к эволюции и гибели человеческого рода — вида homo sapiens, зародившегося 30—40 тысяч лет назад и пришедшего в состояние, которое мы называем «современностью». Михаил Гефтер имел в виду гибель homo sapiens «от самого себя», не избирательную гибель, которая, с его точки зрения, отвечала этапу эволюции с названием «История», а возможную полную гибель в результате ядерного апокалипсиса или иного типа всемирной катастрофы. Что понималось им под эволюцией, объяснить еще труднее. Возможно, не биологическая эволюция человека, как бы она ни была переменчива и изучена не только учеными, но и мыслителями разного рода. Скорее всего, эволюцию взглядов, идей, ценностей, сопровождающих траекторию нашего существования как части живого — того, что в первой четверти XXI века труднее всего дается нашим современникам.

При этом нужно не забывать и о собственной судьбе моего отца. Почему ее тоже можно обозначить этими словами — «между гибелью и эволюцией»? Конечно, он с большой вероятностью мог умереть раньше того февральского дня, когда он ушел из жизни. Это могло произойти в 1930-е годы: первый учебный год в МГУ он жил у родного дяди, расстрелянного в пик сталинского террора. Это могло случиться в Крыму от нацистской пули, как погибли его мама и двоюродный брат. Это могло быть на фронте, особенно под Ржевом, где за неполные два года погибло столько людей. Наверное, в так называемые мирные годы, хотя с гораздо меньшей вероятностью. Задаюсь вопросом, имеет ли смысл и получится ли сравнить жизнь и судьбу Михаила Гефтера с чьей-то другой, реальной или воображаемой. Здесь первым приходит на ум такой человек, как писатель Василий Гроссман вместе с героями его последнего романа «Жизнь и судьба». Наверное, это сравнение выбрано мной не случайно: Михаил Яковлевич знал и ценил военную прозу Василия Гроссмана — романы «За правое дело» и «Народ бессмертен». В том числе нелегкую судьбу их автора, обласканного и одновременно вызывавшего настороженность писателя-фронтовика. Скорее всего, дело не только в художественном уровне этих произведений Гроссмана, сколько в том, что Гефтеру было близко ви`дение писателем войны и событий, связанных с ней. Интересно, что позже, после смерти Сталина, ближе к 1960-м, оба они — и Гроссман и Гефтер — эволюционировали схожим образом, как бы от догматического марксизма-ленинизма к пересмотру их прежнего, довоенного опыта и мировосприятия. Конечно, Гроссман это делал заметнее, ярче, публичнее — на то он и писатель, особенно в своих книгах последнего периода, таких как повесть «Все течет» и тот самый роман «Жизнь и судьба». Но и Гефтер разделял с ним и разными его героями последнего романа многие черты трагедии того времени. В первую очередь гибель матерей от рук нацистов — то, что теперь принято называть Холокостом.

Естественно, что Гроссман как бы распределял всё, что переживали он и страна, среди разных героев своих романов и повестей. А Гефтер имел возможность сосредоточиться на себе и своих близких — родных и друзьях по университету. Но оба менялись со временем: Гроссман был вынужден не по своей воле перейти к прямому противостоянию с правящим режимом; по команде сверху — с подачи недоброжелателей из писательской среды и усилиями всемогущего КГБ — арестовали знаменитый роман. Михаил Гефтер осознавал себя как человека, работающего в сфере исторического анализа, исследования того, что происходило с человечеством вообще, и не только в XX веке. Но в отличие от многих отец дожил до новой России, много думал о ее переходе к современному состоянию и особенностях этого транзита. Можно упрекнуть Михаила Яковлевича в том, что он был если не одним из авторов-провозвестников идей 1990-х и далее первых десятилетий XXI века, то, по крайней мере, способствовал тому, что они приобрели те вид и результат, которые мы наблюдаем сегодня. Скорее это можно адресовать его «первому ученику» Глебу Павловскому, но не самому Михаилу Яковлевичу, и о причинах этого попытаюсь сказать ниже.

Для Гефтера было очень важно не столько оценивать те или иные события последних лет его жизни (хотя он от этого не уходил), сколько представить причины и основания происходящего здесь и сейчас. Вспоминаю, как знакомые часто спрашивали меня в 1990-е годы (до его смерти, естественно), что` он думает о происходящем и как он смотрит на ближайшую перспективу развития страны. Я всегда отвечал, что Гефтер не футуролог, не предсказатель будущего. Он человек, который помогает нам мыслить самостоятельно, собственными глазами и умом вглядываться в прошлое и настоящее и только поэтому иметь возможность думать о будущем. Не знаю, удовлетворяло ли такое объяснение вопрошающих. Видимо, здесь можно перейти к его основополагающим мыслям и идеям о ходе истории, о том, что движет человечеством вчера, сегодня и завтра. Как бы они ни были сложны и запутанны, не менялись на протяжении по крайней мере последних тридцати лет его жизни. Для следующих поколений вопрос о том, кем он был и что думал, остается открытым. Диапазон широк: гуру-наставник, мыслитель-аутсайдер, философствующий историк. Все эти ипостаси могут быть применимы и одновременно относительно расплывчаты. Не получается выбрать только одно из них и отдать приоритет тем или другим характеристикам наследия Гефтера. И это составляет самую большую трудность для автора настоящего текста и для его возможного читателя; при этом вся ответственность за интерпретацию взглядов Гефтера я должен взять на себя.

Приведу примеры коронных для него тем и понятий, которыми он чаще всего оперировал — может быть, не всегда последовательно и доступно непрофессионалам. Следуя при этом не только тому, что отложилось в моей памяти, а в большей степени высказываниям теперешних заинтересованных читателей-гуманитариев по прочтении ими текстов Михаила Яковлевича и после знакомства с его творческой биографией. За последний год состоялось несколько обсуждений книги «Между гибелью и эволюцией», что позволяет перечислить ряд откликов и комментариев по поводу его интеллектуального наследия.

Первое связано с отечественной историей, интеллектуальной и событийной, последних двух веков. Перечислю те ключевые понятия, которые Гефтер использовал в тех или иных своих текстах и заметках. Начну с «пространства отсутствия». Как и другое — «логический роман», почерпнутое у Герцена. Под первым из них, думаю, Гефтер понимал пространство, которое открывается перед страной и обществом, их лидерами после революционного поворота или иных исторических событий подобного типа. Очевидные примеры — обе революции 1917 года, а по Герцену — Французские революции 1789-го и 1848 годов. И таким образом оно становится пространством отсутствия, характеризующимся дефицитом актуальных идей и практик, равнозначных по масштабу и новизне приведшим к рождению исторического события. И во многих случаях это пространство наполняется неприемлемыми для Герцена, а потом и для Гефтера и, может быть, для многих других мыслителей контрпродуктивными и даже трагическими явлениями. Для Герцена это то, что можно назвать обуржуазиванием, пошлостью современного ему западноевропейского мира. А к середине ХХ века дело дошло до самого страшного и гибельного для всего человечества — двух мировых войн. Одновременно революционное противостояние умеренности XIX века породило не менее страшных монстров — внутригосударственный террор и Холокост, названный Гефтером «геноцидом против всех».

В связи с этим можно упомянуть другой гефтеровский термин — «заложники развития». Модернизация, которая часто следует за упомянутыми революционными переворотами, имела место и в XIX, и в XX веке, а вероятно, и ранее. В любом случае происходит скачок в развитии — научно-техническом, промышленном и социально-экономическом. И его заложниками становятся массы людей, чуть ли не все общество — и то, что можно отнести к ноосфере в целом. Именно заложниками — потому как превращаются в жертв прогресса, не всегда прямых, а возможно, косвенных и лишь потенциальных — в лице будущих поколений. Не находится ли мир на подобного рода этапе, отягощенном новыми угрозами и вызовами планетарного масштаба?

К предыдущему можно добавить немаловажное для Михаила Яковлевича понятие «неостановленной революции», приведенное в названии одной из книг, изданных Глебом Павловским по записям их бесед. Имеются в виду не внешние факторы торможения революции и даже ее поражения. И не контрреволюция в традиционном и не только в советском толковании этого термина. А сама неостановленная, вернее, не остановившаяся в своем движении революция. Продолжающаяся как бы в «пространстве отсутствия», когда не сумела остановиться или не ставила перед собой такую цель. Во многом по инерции — благодаря продолжающемуся применению исходных методов и зависимости от достигнутых результатов. А может быть, подобный эффект заложен в природе революционных изменений. Применительно к XX веку и Советскому Союзу можно говорить о не состоявшемся в полном объеме НЭПе и о состоявшейся радикальной сталинской модернизации, совершавшейся методами революционного насилия, превысившего своим размахом и «технологичностью» раннесоветский период.

Комбинация такого рода понятий и связок между ними исходила не из одних абстрактных рассуждений, голой теории, а возникла из анализа конкретного исторического материала. Возможно, в меньшей степени связанными с событийной прагматикой стали интересовавшие Гефтера дефиниции исторического времени и исторической памяти. Применительно к самому предмету истории, понимаемой как определенный этап эволюции человеческого рода — homo sapiens. Понимание его для Михаила Гефтера определялось наличием начала и конца истории. И если начало связывалось с возникновением первичных видов социума, а потом и государства, то ее конец представлялся Гефтеру в виде завершения периода, характеризующегося, по его словам, избирательной гибелью людей, когда войны, геноцид и иные механизмы гибели приводили к исчезновению отдельных частей человечества — целых наций и социальных структур. Финальной точкой могут стать ядерный апокалипсис или другие всемирные катастрофы, приводящие к гибели человечества. Именно такое представление о конце истории, присущее Гефтеру, отличается от понимавшегося Фукуямой как победа либерализма во всемирном масштабе. Для Гефтера, в более широком философском аспекте, речь шла об «исчерпании истории» — вероятно, это даже более точное определение, чем ее конец. Возможно, такому представлению об истории соответствуют понятия исторической памяти и исторического времени. Если первое обычно понимается как память людей о прошлом, то, наверное, Гефтеру ближе память не как свойство отдельного человека, а коллективная — как часть культуры, являющаяся неотъемлемым свойством исторического этапа эволюции homo sapiens. Без памяти этот этап не мог состояться. И наоборот: не будь истории в том понимании, о котором мы говорили выше, не было бы и исторической памяти.

Другое понятие — «историческое время», которое не совпадает с астрономическим, текущим линейно от прошлого к будущему, от вчера через сегодня к завтра. Историческое время имеет совсем другую природу: оно развертывается, протекает нелинейно. То есть оно может либо ускоряться (как, предположим, в России в 1917 году или в Советском Союзе времен конца перестройки и перехода к новой России), а в другие периоды так называемого застоя может «стоять на месте». Для исторического времени характерно и еще одно: оно может быть возвратным, как бы повернутым вспять, когда общество и страна отбрасываются самим ходом их развития назад.

В дополнение к сказанному следует упомянуть еще одно довольно распространенное, хотя и в узких кругах, введенное Михаилом Яковлевичем Гефтером понятие «мир миров». С одной стороны, оно кажется довольно тривиальным, но все-таки имеет особый смысл в понимании российских, а возможно, и мировых реалий. Корни представления о «мире миров» лежат в занятиях Гефтера экономической историей царской России последних ее десятилетий и связаны с понятием многоукладности. В первую очередь с множеством социально-экономических укладов — и передовых для того времени, и обязанных отсталости России. Таких, как крепостничество, и других, связанных с территориальным разнообразием громадной Российской империи. И с так называемыми историческими укладами, сложившимися не только на отдельных территориях, но и в отдельных социумах, имущественных слоях того времени. Но позже Михаил Яковлевич, отталкиваясь от понятия многоукладности, перешел к обобщенному пониманию «мира миров» как сочетания и взаимного обогащения разных цивилизационных укладов — культурных, политических и, может быть, правовых. И они — то же самое, что пресловутые общественно-экономические формации, которые лежали в фундаменте исторического материализма. Представление о «мире миров» для него было многозначным и одновременно подводило к более глубокому пониманию истории не только России, но и всего человечества на современном этапе. Он говорил о «равноразных» людях, нациях и государствах, но шире и глубже — о цивилизациях, без сосуществования которых невозможен поиск решения общечеловеческих проблем современного мира. В первую очередь связанных с такими катастрофическими явлениями, как распространение и ограничения ядерных вооружений, изменение климата, терроризм и многое другое, что теперь на повестке дня. Поэтому понятие «мира миров» для него стало одним из ключевых, рассчитанным на более широкую аудиторию, чем другие теоретические понятия, о которых шла речь в начале данной главы.

Насколько можно обвинять Гефтера в том, что он прокладывал таким образом дорогу так называемому особому пути России? Думаю, что нельзя, потому как речь шла не об исключительном характере ее траектории, а о представлении и понимании многосложности и неоднозначности развития каждой из «больших» цивилизаций (по Тойнби и другим). И с точки зрения их административно-политического устройства, в том числе наличия или отсутствия демократии, а также исходя из множественности социально-экономических укладов. Когда Михаил Яковлевич говорил о России, речь шла не только о вкраплении элементов капитализма и преобладающем азиатском способе производства (по Марксу и Энгельсу), а о континууме разных и подчас противоречивых фрагментов социально-экономической жизни в их сочетании. Для отца было важно именно это базовое представление о том, как в наше время выжить перенаселенному «миру миров».

После того как мы обсудили различные понятия, использованные в его текстах и беседах, можно говорить о своеобычном языке Михаила Гефтера. У него были свои индивидуальные особенности, как у человека, предпочитавшего не только вопросы без ответов, но и отталкивавшегося от догматической, псевдомарксистской лексики советского периода. Гефтеровский язык принципиально амбивалентен: в нем нет установки на нечто окончательное, бесповоротное и требующее применения только разрешенных идей и понятий. Не только из цензурных соображений, но и потому что партийный новояз не допускал никаких сомнений принципиального характера. А язык Гефтера и многих людей начиная с 1960-х годов и далее исходно «открытый», он альтернативен единственно верному пониманию и иногда парадоксален, входя в противоречие с самим собой. Подчеркну его чуть ли не генетическую особенность, а не просто желание людей позднесоветского времени мимикрировать, спрятать какие-то мысли, чтобы не попасть под ту или иную форму преследования, отключения от официальной науки; из общественного дискурса вообще. Наверное, и это тоже присутствовало в их языковом обороте, но, с моей точки зрения, не было главным фактором.

Другая часть теоретического наследия Михаила Гефтера касается часто неосознаваемых, по крайней мере для непосвященных и неспециалистов, различий между историей, понимаемой как этап эволюции человеческого рода (существующий не только в нашем воображении, а состоящим из событий прошлого и т. п.), и историей как изучением, описанием и оценкой этого процесса. Часто в русском языке эти совпадающие наименования создают некоторую путаницу, но это отдельный предмет для разговора.

В одном из выступлений при обсуждении изданного в 2024 году сборника текстов Михаила Гефтера «Между гибелью и эволюцией» предлагались дефиниции разных типов историзма (вариантов подходов к исследованию истории). Понимаемого не как утверждение о так называемом объективном ходе истории, а как представление о влиянии человеческого фактора на характер ее изучения, в том числе на язык описания прошлого, настоящего и будущего.

Это относится и к Гефтеру, которого в упомянутом обсуждении причислили к одному из направлений историзма — радикальному. При этом упомянув его знаменитых предшественников — Ницше и Фуко. Характерным для радикального историзма Гефтера считается предположение или даже, может быть, утверждение Михаила Яковлевича о том, что ключевые исторические события, свершившись, влияют на представление о своих предпосылках. Получается как бы обратный ход исторического времени — нечто вроде двустороннего движения, при котором не только предпосылки создают свои следствия, что характерно для так называемого линейного историзма. Таким образом меняется сам ход событий по мере их развития. Это очень интересная и, может быть, не очень простая схема, состоящая в том, что исторический процесс абсолютно далек от детерминизма. Но одновременно он как бы саморазвивающийся, самоменяющийся. Гефтер приводил разные примеры из русской истории и из других времен и объектов в своих размышлениях. И для меня самое интересное, что это не совпадает с пониманием истории в целом как абсолютно случайного процесса. Хотя вопрос случайности или стахастичности, если говорить на языке физики и математики, тоже был предметом мысли Гефтера. Его понимание альтернативности исторических событий подразумевало, что альтернативы — это не просто выбор людьми того или другого направления, варианта развития. Например, пойти в 1921—1922 годах по линии НЭПа или по линии военного коммунизма, или по какой-то совсем другой известной к тому времени траектории развития страны. Гефтер понимал это с точки зрения того, что альтернативы часто возникают в результате так называемого процесса бифуркации, когда система «перескакивает» на другую траекторию, не известную до этого, или ту, которую никто не мог себе представить в качестве избираемого пути развития. Когда сами события в результате такого «фазового перехода» развиваются по неизведанной ранее или казавшейся неприемлемой модели — по крайней мере для данного социума. Важно, что гефтеровское понятие исторической альтернативы более фундаментально и не совпадает с представлением о переборе известных вариантов развития. Подчеркну при этом явный отказ от исторического детерминизма, от того, что исследователи справедливо приписывают Плеханову и другим отчасти догматическим последователям Маркса. Возможно, это было связано еще и с ограниченностью научного знания того времени.

С другой стороны, важно, что в связи с этим говорят о том, что Гефтер, принадлежа к направлению радикального историзма, отмечал, что историческое действие есть также результат теоретической мысли. Не просто так называемый объективный ход истории, при котором люди не являются ее творцами и демиургами, а скорее представляются субъектами приложения некоей надчеловеческой силы. Противоположная точка зрения исходит из Марксова тезиса о Фейербахе, о том, что философы призваны не только объяснять мир, но и способствовать его изменению. Имеется в виду, что люди не только участники событий, но своей мыслью, идеалами, утопиями со­здают Историю. Для Михаила Гефтера утопия как таковая — не бранное слово, отжившее и далекое от реальности бытия, а фактор, который возник из умов и сердец людей — таких как, например, народники или Ленин — и стал «материальной силой». Возможно, этот тезис довольно спорный и требует дальнейших осмысления и актуализации.

В заключение хотел бы остановиться на заглавии последнего раздела книги Гефтера «Между гибелью и эволюцией», где говорится не только об исчерпании истории словами «История позади?», но и продолжается вопросом «Историк — человек лишний?». Хочу надеяться, что к Михаилу Яковлевичу Гефтеру это не относится. Может быть, также и к современным исследователям, опирающимся на его идеи и представления о характере исторических процессов и вообще эволюции человечества. Историк может быть и нередко оказывается лишним в пространстве политики, поскольку мешает утверждать банальные истины или прибегать к пропагандистским уловкам. Рядовому, не озабоченному «высоким» человеку историк может желать более глубокого понимания того, что происходит со всеми, с каждым в отдельности. Советом не ограничиваться примитивным, тривиальным следованием тем или другим отработанным представлениям и идеологическим установкам. В противном случае историк может оказаться человеком лишним для сравнительно широкого круга людей.

А с точки зрения существования homo sapiens как вида (для его выживания и продолжения, возможно, в других постисторических условиях) историк все равно не может быть лишним, хотя он по определению ограничивается исследованием только отдельного этапа эволюции. Любая наука в своем становлении всегда выделяет в качестве своего предмета какой-то фрагмент природы, в том числе человека как ее часть. Поэтому и Михаил Яковлевич Гефтер (как историк, занятый не просто описанием событий, но не менее их философией) — человек далеко не лишний не только для меня. И тогда его взгляды, жизнь и судьба не останутся втуне и тридцать лет спустя после его ухода…

1. Образованный в 1964 в тогдашнем Институте истории АН СССР и возглавлявшийся Михаилом Гефтером сектор методологии истории стал центром притяжения многих гуманитариев, медленно, но верно освобождавшихся из-под глыб марксистского догматизма. Его сотрудники и их публикации подверглись заушательской критике отдела науки ЦК КПСС в 1970; вскоре сектор был расформирован в ходе неосталинистской реакции после подавления Пражской весны.