НАШИ ПУБЛИКАЦИИ

БОРИС ДЫШЛЕНКО

Swanland

 

Последние два года оказались удачными для творческой истории Бориса Ивановича Дышленко: в конце 2024 года в издательстве «Ибикус Пресс» вышла полная версия цикла «Жернов и общественные процессы», поддержанная в 2025 году серией рецензий и презентаций, в том числе в редакции журнала «Звезда» — с 1990-х годов основном публикаторе произведений Дышленко, а издательство «Престиж Бук» начало большую работу над собранием текстов. Все это достойно фиксирует памятные даты: 10 лет со дня ухода (27 ноября 2025) и 85 лет со дня рождения (8 февраля 2026). Это тем более важно, что издательский (и стоящий за ним читательский) интерес к писателю возник отнюдь не в преддверии дат, даже вне знания о них, а согласно неким внутренним закономерностям литературного и общекультурного процесса. Кажется, что это определенный знак качества и подлинного места в литературе. Места, которое крайне редко по-настоящему ощущается при жизни, разве что во внутреннем, высоко ироничном принятии себя: «Борис Иванович (это мой папа, лицо русской литературы — Борис Дышленко), — пишет Елена Дышленко в своих зарисовках в ЖЖ, — спит в своей комнате, двери нараспашку… над его головой развеваются, тихо звеня, рождественские колокольцы…»

Публикуемый текст «Swanland» («Лебединая земля») в этом смысле оказывается очень показательным. Здесь в формате антиутопической повести с загадкой соединяется ранний и поздний Дышленко, и отчетливо виден путь, превращенный в авторскую стратегию: от изучения отчужденного в абсурдированной реальности человека к демонстрации механизма бесконечно длящейся, но никогда не свершающейся самоидентификации. Причем эта проблематизированность самоидентификации настигает не только человека, но и саму реальность. И здесь уже возникает та нонфинальность любого становления, которая и связывает Дышленко с общепостструктуралистскими идеями и формирует его концепцию «порога» и «пороговой оптики» с автономизацией самого порогового пространства вне установки на выход или преодоление (трансценденции или трансгрессии), с погружением в процедуру формирования границ и одновременной демонстрацией неизбежной безграничности, с обнаружением неразличения Я — Другой и идентификацией одного в другом.

И это тот Дышленко, который будет узнаваем и его читателями 1960—1980-х годов, и прочитавшими его в 1990—2000-е, и открывшими в 2024-м. Здесь и «Антрну» с изучением априорного страха, и «Контуры и силуэты» с обнаружением неисчерпаемого потенциала тождеств-различий, и вновь актуальный «Жернов» с ощущением попадания в закольцованную симулятивную серийность. Кажется, «Swanland» сводит все занимающие автора идеи.

Текст публикуется впервые, он не закончен, есть несколько тезисно намеченных фрагментов. Очевидно, автором была бы проведена окончательная шлифовка, вычитка. Однако и в настоящем виде он ощущается вполне целостным как с точки зрения концепции, так и стилистики и — что важно — характерно дышленковским.

Публикация и в целом доступ к папке с неопубликованными текстами, сохранившимися на компьютере, стали возможны благодаря сыну Б. И. Дышленко Ивану Дышленко. Папка ценнейшая и для исследователя — поскольку содержит наброски, версии уже известных произведений, аннотации и рекомендательные отзывы о коллегах, — и для читателя. Думается, последний еще будет иметь возможность увидеть неизвестного Дышленко: среди неопубликованных текстов — пьеса, небольшие рассказы и образующие цикл микрорассказы. К слову, в этой же папке был найден фрагмент «Жернов и эпилог», завершающий жерновский цикл и прежде неизвестный; впервые он был опубликован в недавнем издании «Ибикуса».

Судя по датировке файла, «Swanland» последний раз редактировался 11 апреля 2008 года в 01:00. Хотя автоматическая датировка файла на компьютере крайне ненадежна, другой информацией мы не обладаем. Так или иначе, время работы над текстом совпадает с датировкой других произведений с родственной тематикой или проблематикой. Приблизительно в это же время пишутся пьеса «Канатоходец» (опубликована в 2010 году на сайте премии Андрея Белого) и цикл «Малые Шведки и мимолетные упоминания о иных мирах и окрестностях» (опубликованный в «Звезде», № 7 2010, хотя датировка компьютерных файлов показывает, что работа над циклом велась и в 2012 году), завершается роман «Людмила» (издательство «Юолукка», 2012).

Почему «Swanland» остался незавершенным и автор не возвращался к нему после 2008 года, неизвестно. Б. И. Дышленко мог переключиться на другие тексты, главным образом на важнейший для него роман «Людмила», в особенности когда возникла возможность его публикации. С другой стороны, «Swanland» как антиутопия могла казаться Дышленко неким самоповтором, тогда как параллельная работа над «Шведками», аттестуемыми автором как мини-утопия, открывала более широкие перспективы деконструкции жанра и самого формата концептуального послания. Сходная ситуация с пьесой «Канатоходец», построенной на ключевом для Дышленко мотиве игры — в данном случае актерской, как профессиональной, так и рассеянной во множестве архетипических и символических вариантов: подражание, отражение, копирование, метонимическое замещение, выдавание за, симуляция, подмена, подстановка и т. д. Как представляется, в жанровом отношении эти два текста давали больше возможностей для любимой Дышленко работы с нестабильными формами и их слоями, чем «Swanland».

Вместе с тем «Swanland» как будто не мог не появиться и предсказан всей логикой творчества, в основе которого цикличность. Постепенное собирание-приращение цикла воспринималось Б. И. Дышленко как закономерный способ организации его текстов: «Ждешь определенного момента, когда что-то снова придет к этой теме», — объяснял он этот механизм на презентации романа «Людмила». Но, как мы сегодня видим, в варианте Дышленко циклизация — это не столько тематическая группировка, сколько серийность в том смысле, в каком серия предполагает версию, интерпретацию, импровизацию на заданную тему. Поэтому его циклы всегда открыты. И «Swanland» появляется как новая реплика из цикла «Правила игры», начатого еще в 1970-е годы: связь с текстами, входящими в него, отчетлива как на концептуально-мотивном уровне, так и в конкретных образах и персонажах.

Елена Тюленева

 

 

Материал

Летом и осенью 19** года орнитологами Европы была отмечена беспрецедентная по своему масштабу миграция лебедей. Такое явление могло бы дать повод для многочисленных исследований, но в то время европейская часть материка была охвачена эпидемией гражданских войн, впоследствии получивших общее название Большой Войны Амазонок, хотя международное женское движение сыграло всего лишь вспомогательную роль в этой войне. По мнению многих историков, подлинной причиной катастрофы послужил мощный демографический взрыв, происшедший в условиях длительно сохранявшегося мира при накопившихся в этих условиях огромных запасах агрессивной энергии. Одновременно с тем под угрозой термоядерной войны мир стал единственной возможностью сохранения жизни на Евразийском континенте. Как ни парадоксально, накопленная молодежью агрессивная энергия вылилась в антивоенное движение. Уже не волна, а колоссальной силы прилив протеста захлестнул Западную Европу. Демонстрации, марши, палаточные лагеря у военных баз — одна форма сменяла другую, порождая десятки и сотни всевозможных партий, направлений и сект. Движимая эсхатологическим страхом молодежь, как во все подобные исторические периоды, желала как можно полнее насладиться нажитым положительными предками богатством, одновременно обвиняя старшее поколение в стремлении захватить мировые природные ресурсы. Естественно, что при таких настроениях основным лозунгом бунтующих подростков стал лозунг «Занимайтесь любовью, а не войной». Правительства, сами стремившиеся сохранить мир, но пытавшиеся использовать для этого более традиционные средства, ничего не могли противопоставить этому лозунгу, так как процесс общественного распада сопровождался обвальным падением религиозного чувства. Полчища разнополых подростков организовывались в коммуны, единственным занятием которых было протестовать и предаваться диким оргиям. Банды из этих лагерей, чтобы добыть себе пропитание, совершали нападения на фермы окрестных крестьян, временами встречая организованное сопротивление, но по пути вовлекая в свое движение младшее поколение тех же крестьян. Группы хиппи шатались по Европе, разлагая студентов, яппи и даже младших офицеров. Всё больше и больше молодых рабочих покидали предприятия и примыкали к движению, практически утратившему первоначальный смысл. Появились эклектические теоретики, называвшие себя марксистами, возник термин «сексуальная революция». Подобно реформаторскому движению шестнадцатого века, движение стало интернациональным. Огромные массы молодежи перемещались из страны в страну, оставляя старшему поколению заботиться о множестве внебрачных детей. Время от времени эти массы вступали в столкновение с полицией и армией, но и рядовой армейский состав разлагался. Опасность межнациональных конфликтов отпала, заменившись острыми конфликтами внутри каждой нации, — началась затяжная общеевропейская гражданская война. Разноязыкие толпы молодежи захватывали города во всех странах, и в военных подразделениях в это время можно было увидеть погоны и знаки различия всех армий. Стратегическое оружие не могло быть применено в этой войне из-за того, что армия и силы повстанцев дислоцировались в непосредственной близости друг от друга, иногда частично друг в друга проникая, и, конечно, ни о какой линии фронта не могло быть и речи: повстанцы вели преимущественно партизанскую войну. Так или иначе, а гражданская война, несмотря на огромные потери, спасла Европу от термоядерной катастрофы. Итогом Войны Амазонок явилось истребление несметного количества граждан всех национальностей и колоссальная всеобщая разруха, на преодоление которой понадобилось два десятилетия.

Естественно, что в этих условиях никому не было дела до наблюдений орнитологов. Война притупила общественный интерес ко всякой науке, а голоса немногих одиночек-ученых, увидевших в миграции лебедей один из симптомов мирового морального дисбаланса, во время гражданской войны, обусловленной именно всеобщим моральным упадком, могли вызвать только недоумение. Ученые также не смогли установить исходный пункт миграции птиц, ни даже существует ли такой пункт вообще, или же движение лебединых стай является просто общей миграцией с запада на восток, но против последнего говорит тот факт, что ни в то время, ни позже не наблюдалось сколько-нибудь заметного переселения лебедей с Евразийского на Американский и Африканский материки. К тому моменту, когда гражданская война в Европе, так и не увенчавшись ничьей победой, постепенно улеглась, уже ничего нельзя было установить.^[1]

 

Ты, на горних высотах орлиим клекотом возвестивший минарный день, продли Минус для продлесь Тебя. Меня же сам приявший в лоно твое, Священный Минус, ибо, вычитающий из двух равнополых и освобождающий и обращающий в силу самодовлеющую, иже под знаком твоим вседержащую, сущую, производящую минус от минуса для Минуса торжества бесконечныя, во всея вселенныя, ибо в бесконечности вычитаема, к бесконечности же стремящася, в малости меньшая и того меньшая и тех меньшая и в сей же малости истинное величие обретех. Повсеместным уменьшением разложи дни наша на бесконечно малая для жизни ничтожной и преходящей, Минус.

 

Как всегда, после вечерней молитвы из динамика, укрепленного над крышей штаба, прозвучал сигнал отбоя, сыгранный на каком-то механическом инструменте, имитирующем трубу. Сверху можно было бы увидеть, как солдаты, стоявшие до сих пор в четком, словно вычерченном каре, рассыпались, как будто площадку вокруг флагштока неожиданно и сильно встряхнули, но Свон был здесь, на площадке, среди других и увидел только, как задвигались вокруг него, сменяя и заслоняя друг друга, разные, но странно похожие под серыми беретами плакатно-жесткие лица солдат. Сегодня был необычный день. Гнетущее ощущение потери время от времени напоминало о себе, как после похорон, витало где-то рядом и над головами. Светлые сумерки белой ночи, соединяясь с этим настроением, создавали впечатление какой-то тревожной гармонии. На площадке не было обычного вечернего гула; расходились как бы в легкой задумчивости и недоверии. Утром после первого ошеломления состояние шока сменилось напряженным ожиданием грозы с надеждой на следующее за ней облегчение, но гроза не наступила — все было гораздо серьезней, — и только полковник, стоя перед строем, в крайнем волнении сломал свой стек. Облегчение так и не пришло, и, хотя гроза миновала, солдаты чувствовали некоторую усталость и отпущенность, как после стрельб, чувство ожидания и тревоги не проходило. Еще на внеочередном дневном построении рядом с полковником присутствовал какой-то приезжий штатский. Никто не знал, кем он был, но, безусловно, все понимали, что его появление связано с утренним событием. О, Свон, как ты нарушил размеренную жизнь заставы. Когда теперь твои товарищи перестанут напрягаться при встрече друг с другом? Днем, после приезда штатского из центра, Свон, один из всех офицеров заставы, был вызван в штаб. Свон не удивился, оказавшись в обществе тезок: смутные догадки о собственном имени уже давно беспокоили его, но, не найдя разрешения, в конце концов превратились в данность. Исчезнувшего офицера звали Свон.

Сейчас лейтенант вынес из клуба натянутый на планшет, великолепно отпечатанный цветной и глянцевый портрет этого офицера. Многократно увеличенная этикетка виски «Long John», ямочка на подбородке, открытые в военной улыбке ровные белые зубы — кто мог подумать! Наверное, в штабе сейчас этот плакат без злости, а скорее с сожалением полковник изрежет на куски, чтобы потом сжечь вместе с остальным мусором на свалке, находящейся в двух километрах от заставы: дикий пустырь со следами фундамента какого-то большого, сложной планировки особняка, с вросшими в землю обломками бетонных блоков и сорной травой вокруг. Последнее время Свон любил приходить в это грустное, как кладбище, место, посидеть на перекошенной ноздреватой грани бетонной глыбы, покуривать, осторожно установив у ног на неровной земле бутылку крепкого вина, и, чувствуя постепенно заливающее опьянение, смотреть на деловитых ворон, расхаживающих среди костей и истлевших обрывков газет. Одному — ему здесь чего-то не хватало.

Штатский непринужденно пошутил насчет тезок, собравшихся на совет, добавив, что это обстоятельство упрощает и делает более естественной беседу, и Свон подумал, что, в сущности, так оно и должно быть даже и без всяких шуток, отметив таинственную закономерность, в силу которой люди, носящие его имя, обычно легко собирались в никем и ничем не определенные сообщества. Он не знал, тяготеют ли носители других имен к своим тезкам, до сих пор такой вопрос не приходил ему в голову.

— В семье не без урода, — сказал штатский, и только тогда Свон заметил, что тот уже несколько минут о чем-то говорит.

— Да-да, — сказал Свон и стал прислушиваться, чтобы из дальнейшего восстановить пропущенное.

— Это обидно, — сказал штатский, — до сих пор, — (это с легким оттенком шутливости), — наше славное имя еще ничем не было скомпрометировано.

— Да-да, конечно, — поспешно, хотя тоже как бы в шутку, согласился Свон, про себя немного удивившись тому, что такой серьезный, облеченный властью человек тоже как будто придает какое-то значение этому совпадению. Ведь преступление мог совершить кто угодно другой, необязательно Свон, и, конечно, никто всерьез не стал бы говорить, что оно бросает тень на это имя в целом. В конце концов, и сам президент носит это имя. Нет, конечно, никакой мистики, подумал Свон, он просто шутит, этот штатский человек, хотя, может быть, он не такой уж и штатский, но, вообще, просто шутит. Это, конечно, очень неприятно, что такая история случилась с носителем патриотического имени, хотя, с другой стороны, никто не доказал, что именно Свон провел эту широкую меловую черту.

— Эти два происшествия необязательно должны быть связаны, — сказал человек в штатском, но если не связаны, то тем хуже. После вашего сообщения, — штатский блеснул очками на полковника, — естественно, было проведено расследование. То есть оно, собственно, продолжается. Был прослежен путь этого офицера по городу, установлены связи, но, по-видимому, не все.

— Хуже всего, — сказал штатский, — что нигде не обнаружен мундир. Он, конечно, мог быть уничтожен. Даже в многомиллионном городе трудно раствориться, имея на себе форму пограничника. Зато в этой форме легко попасть в погранзону. Если связать его исчезновение с появлением белой полосы, — (штатский предпочитал выражаться эвфемизмами), — то можно предположить, что он и до сих пор где-то поблизости. Правда, это чистое безумие — рваться из густонаселенного города туда, где он будет как на ладони, но, учитывая местное ЧП, нельзя исключать и такую возможность.

— Но я не могу понять, — продолжал штатский, — что могло побудить привилегированного (будем называть вещи своими именами)… да, привилегированного офицера, офицера с блестящей перспективой, дезертировать из армии. Мне это вообще непонятно, — штатский взял торжественный тон, — человек, отказывающийся от трех основных принципов, принципов, дающих неоспоримые преимущества… Но это вопрос идеологический, — махнул штатский, — а нас сейчас, увы, интересуют более конкретные вещи. Не буду посвящать вас в ход расследования, скажу только, что делается все возможное, чтобы найти исчезнувшего. В частности, изъят со склада и отправлен назад, в типографию, остаток тиража плаката с его портретом. На нем будет допечатан текст обращения к гражданам с просьбой помочь в розыске преступника.

Привилегированный, отмеченный знаками отличия офицер, чей портрет, отпечатанный в несколько красок, был ко Дню революции расклеен на афишных тумбах рядом с портретами знаменитых артистов… Теперь по улицам столицы прошел человек без имени и лица и, приложив к украшенной наградами груди деревянную рамку с натянутой сеткой, где ровно, где не очень, а где с нечаянной смазкой, потому что в тот момент, когда он проводил резиновой пластинкой по сетке, рамка правым углом съехала вниз, отпечатал черную пугающую строчку:

«РАЗЫСКИВАЕТСЯ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПРЕСТУПНИК».

Последнее время этот офицер вел себя, пожалуй, несколько странно. Впрочем, что странного? Время от времени у кого-нибудь из офицеров наступала депрессия. Что ж, пограничная жизнь: хоть и на природе, но без повседневного крестьянского труда, который, что ни говори, отвлекает от лишних мыслей, точнее просто не допускает их, поскольку, утомляя физически, своими плодами приносит удовлетворение, а здесь хоть и понимаешь полезность и необходимость своей службы, но умозрительно, потому что это не твой личный опыт — это то, чему тебя научили твои воспитатели и командиры. Да, служба не работа: порой становится невыносимо скучно и тоскливо. Размеренная, однообразная пограничная жизнь: разводы, караулы, иногда короткие учения и никогда никаких происшествий. Не считать же происшествием стрельбу по камышам? И в этой однообразной жизни такие же однообразные поездки в ближайший городок, там танцульки в городском саду, просмотр какого-нибудь фильма: исторического или из европейской жизни, иногда классические экранизации, но их редко показывали и еще реже смотрели, потому что тех отношений никто не понимал. Свону иногда казалось, что там как будто что-то мелькает, что-то, чего он никогда не знал, и даже как будто — может быть, оттого что не знает, — желанное, но оно тут же ускользало от него. Действительно, трудно было разобраться в неестественных отношениях, существовавших в том обществе. Да, фильмы в кинотеатре, обед в ресторане, где еда все-таки разнообразней и лучше приготовлена, чем в офицерской столовой; женщины, которые за эти несколько лет были перетасованы, как замусоленная колода карт. С некоторыми можно было поболтать о том о сем, услышать какие-нибудь забавные подробности о последних впечатлениях (твой предшественник), но у всех какая-то затаенная жадность в глазах — Свон не понимал этого. Все равно скука: маленький приграничный городок, где все друг друга знают по именам.

Книг в гарнизонной библиотеке в общем-то было достаточно, но многое, особенно переводные романы и опять же классика, было непонятно. Остальное — приключенческие или научно-фантастические сборники, исторические романы… Да ведь не станешь же все время читать! Так что депрессия, даже у такого человека, как пограничный офицер, вполне возможное явление. Но тут обычно подходил очередной отпуск, и через месяц офицер возвращался из столицы, усталый и изможденный, но заряженный впечатлениями на весь служебный год.

Да, похоже, у этого офицера последнее время была депрессия. А может, и не депрессия. Может быть, довольно стойкое отвращение, во всяком случае Свону казалось, что тогда его мучила какая-то постоянная мысль или, наоборот, отсутствие мыслей — это тоже было знакомо. В свободное время он часами лежал на застеленной койке, заложив руки под голову, и без выражения смотрел в обитый вагонкой, беленый потолок. По вечерам, наскоро поужинав в офицерской столовой, он уходил раньше всех, может быть, для того чтобы не оставаться с товарищами у телевизора смотреть эстрадную программу, или запись позавчерашнего матча, или уже прокрученный по всем экранам страны боевик для взрослых, — видимо, общество офицеров было ему неприятно.

Что ж, в депрессии всякое общество неприятно, и однажды, возвратясь из поездки в городок и в темноте (офицер задернул маскировку) только по огоньку сигареты определив, что он здесь, Свон спросил его об этом, но тот ничего вразумительного не сказал, а только, глубоко затянувшись, что, может быть, заменило ему вздох, ответил:

— Лучше на свалку.

Cвон внутренне сжался. Это была тайна, которую он не доверял никому, и тогда ему показалось, что сосед каким-то образом проведал ее. Но если проведал, подумал Свон, то, наверное, одобряет, наверное, считает, что это и в самом деле лучше, чем притворяться у телевизора футбольным фанатом. Но теперь подумал, что, может быть, это была просто метафора, что, может быть, просто для сравнения он тогда выбрал самое гадкое, по его мнению, место, но такая мысль могла появиться только у предателя. Но вот же и у него появилась. А потом… Его собственные прогулки на свалку, на настоящую свалку, — разве это не та же мысль, только выраженная не словами, а действием? Подсознательное желание может быть и опасней четко выраженного мнения. Нет, это просто усталость от природы. Конечно, и то была усталость — не метафора. Через несколько дней офицера вызвали в штаб, а оттуда он уже вернулся жестким, собранным и готовым к действию. Его направляли в командировку в столицу с заданием особой важности, о котором он, разумеется, не стал распространяться, а Свон, естественно, не расспрашивал. Он лишь порадовался за своего соседа: он надеялся, что ответственное задание, впечатления от столицы, просто перемена обстановки подействуют на него успокаивающе. А через неделю офицер исчез.

Обо всем, что предшествовало исчезновению, рассказывать этому штатскому, конечно, не имело смысла, потому что мало ли что покажется задним числом, а главное, потому, что именно Свону предстояло разыскать пропавшего офицера.

Для этого нужно поставить себя на его место, говорит этот штатский, превратиться в него, чувствовать, как он. Все это общие места, он, наверное, принимает Свона за школьника. Он, Свон, пограничник — всему тому, о чем говорит этот штатский, его учили в училище. Да, всему тому и еще кое-чему.

Но этот штатский о чем-то умалчивает, чего-то недоговаривает. Конечно, как начальник он не обязан раскрывать все карты, но у Свона было такое чувство, будто штатский не дает ему именно ориентировку, скрывает следы. Но ведь это не военная игра, в конце концов, это же серьезное дело, и, вместо того чтобы давать Свону советы, как ему действовать и во что превращаться, он мог бы сообщить ему больше точных данных, ведь он что-то знает. Или тайна, которой обладает пропавший офицер, столь велика, что ее не должен знать даже тот, кто раскроет ее? Свон усмехнулся бы, но при исполнении служебных обязанностей полагается быть непроницаемым. Свон усмехнулся.

Впрочем, никто не заметил усмешки Свона. Штатский в ответ на удивленный жест полковника подтвердил свое сообщение.

— Да-да, — сказал штатский, — это факт. За десять дней, за неделю до исчезновения его как минимум дважды видели на западной свалке.

Как и тогда в казарме, Свон внутренне сжался. Он отвлекся и некоторое время не слушал полковника, но оказалось, что речь о другом.

— Что это могло быть? — спросил полковник. — Какая-нибудь встреча?

Нет, это была не встреча. Что-то другое. Может быть, поиски? Скорей поиски, только Свон не знал — чего.

— Не знаю, — задумчиво сказал штатский, — просто сидел и пил вино. Его видели одного.

«Значит, штатский тоже считает это странным», — подумал Свон, но опять ничего не сказал.

Он не думал, что это была какая-нибудь встреча, — он понимал это по своему опыту, по своему тайному пристрастию.

«Это личное, — подумал Свон, — личное разобщает». Конечно, личное разобщает, он знал это со школьных лет — это логика. Личное находится внутри человека, это тайна. Тайна, разделенная на всех, перестает быть тайной, перестает тяготить. Личное, разделенное на всех, освобождает человека изнутри, снимает ответственность.

«Но в этом случае, — думал Свон, — в этом случае… Здесь, кажется, оно не разобщает, напротив, сближает, и, может быть, его слова не были иносказанием? То есть, может быть, можно понять и так, но все началось с обыкновенной свалки, на которую он ходил, и сидел там в одиночестве, и пил вино». Это личное, но оно было у него, и, может быть, стоило исходить из этого тайного порока. Но Свон и сам хотел бы знать это: почему его так тянет в это захламленное, загаженное место, что заставляет его именно там искать уединения? Уединение? Может быть, в этом и ответ? Нет, быть свободным и одиноким можно и на природе. Где, как не на природе? Нет, что-то другое. Вот это другое и следует понять.

Однако как много знает этот штатский. Свон опять напрягся. Видно, у него и здесь хорошая агентура. Знает то, чего еще не знал полковник. Интересно, что он еще знает? «А что еще можно знать? — подумал Свон. — Здесь всё на виду, все на виду».

Что он оставил, этот офицер? Свон назвал то, что оставлял сам. Повседневную и парадную формы (ведь в командировку ездят в выходной), два журнала легкого содержания, стопку чистого белья да кое-какие мелочи вроде флакона туалетной воды, солнечных очков, еще что-то. Точно он не помнил всего. Да какая разница? Много ли имущества у офицера? Сосед по комнате с интересом смотрел на него, когда Свон укладывал вещи. Видимо, он понимал, что дело связано с исчезнувшим офицером, но ничего не спросил — это было служебное. А вещи…

— Важно все, — сказал штатский, — каждая мелочь. Но мы займемся этим.

«Кто он?» — подумал Свон, но этот вопрос еще в большей степени касался другого, того, кто начертил меловой прямоугольник, если, конечно, это не тот же офицер, потому что и он наверняка знал, что делает. А портрет неизвестного не расклеишь на рекламных щитах. И если не один, так другой, он здесь, он намеренно оставил след — вертикальную меловую полоску; не черту — вертикальную полоску такой же ширины, как горизонтальная, так что не было сомнений: не просто поставил — перечеркнул.

«Плюс, — подумал Свон, — плюс. Никому не хочется произносить это слово, как будто смысл совершенного меняется от слов. И все-таки не решаются, обходятся эвфемизмами, обходят. Не знают, связать ли это с исчезнувшим Своном, что было бы слишком уж неприятно… С другой стороны, если это не так, то тогда нужно предположить существование другого лица, а это еще менее приятно».

Происходило ли что-нибудь на заставе? На участке? Ничего особенного, всё как всегда. Какой-нибудь шум в плавне? Всегда шумы. Всегда что-нибудь слышится. То кабан, с треском ломая камыши, прочавкает кочкарником, то рыба всплеснется в озерце, то ночная птица, хлопая крыльями, промчится над водой. Всегда что-то есть, потому что плавня такое место… Здесь смешались соленая вода из залива и пресная из устья реки. Пить эту воду никто не станет, так что не было смысла и запрещать, тем не менее кое-где у спуска на столбах вывешены предупредительные плакаты о том, что пить эту воду категорически запрещается. Здесь вообще запрещенное для посторонних место. Здесь, в устье, в плавне, все заросло камышом, и в белую ночь над стелющимся, ползущим туманом неподвижно стоят темные султанчики рогоза, но если долго смотреть в одно место, то кажется, что они не стоят, а целыми островками плывут в океан. Встряхнешь головой — снова видишь расползающийся, подбирающийся низкий туман. Что там делается — никто не знает. Иногда раздается громкий плеск или крик, похожий на человеческий. Кто так кричит: выпь, гагара, козодой? А может быть, лебедь? Дикий лебедь — видимо, их много там, потому что по утрам, когда спадает туман, говорят, что по реке к океану иногда плывут трупы человеческие и лебединые. Но откуда они берутся там? Лебеди — это понятно. Но люди… Среди солдат ходит много всяких суеверий. Что может произойти? Да ничего. Иногда, обходя посты, на какой-нибудь шум, а больше чтобы предупредить о своем появлении задремавших солдат, посылал по камышам длинную очередь из автомата, туда, где, очевидно, никого даже случайно не мог подстрелить, и, когда стаи птиц, с шумом промчавшихся в узкой протоке и набиравших скорость, задевая крыльями, летели над тростниковыми зарослями, он напряженно следил за их еще тяжелым полетом, пока они, поднявшись, не исчезали в белых сумерках. И всегда непонятное ему чувство сопричастности охватывало Свона. Почему так трудно расставаться с птицами? С теми самыми, которых ты случайно можешь подстрелить в камышах.

Продолжая обход, Свон добирался до того места, где белой каймой песчаного пляжа заканчивалась страна. Там, оставляя четкие на мокром после утреннего отлива песке следы, проходил до серой кромки океана и смотрел, как в светлеющей дали все резче определяется линия горизонта. Туда, за эту черту, уходили иногда далекие и темные корабли. Далеко, в Европу и в Америку, где отечественные дипломаты несли свою трудную службу, где страшно и в то же время захватывающе, где люди живут непонятной, совершенно чужой жизнью. Как звери, обитающие в плавне, как эти птицы.

Океан. В государственном гербе он не был пространством, он стоял вертикально, занимая нижнюю половину щита, и над этой серебряной плоскостью, на голубом, символизирующем небо, поднимались три зеленые вершины, за которыми в виде алого диска вставало солнце. Однажды в такой момент Свон подумал, что вот сейчас за его спиной оно поднимается из-за восточной оконечности острова, а оттуда из-за видимого ему горизонта, если есть там, за горизонтом возвращающийся из дальних странствий корабль, тогда на фоне неба и океана Родина явится морякам как государственный герб. Это была хорошая мысль: не его — художника. Хорошая мысль — придумать и нарисовать такой герб. Чтобы человек, приближаясь к родным берегам, вместе с радостью возвращения чувствовал священный трепет. Свон попытался представить себе этот вид из-за горизонта, но увидел герб на щите, а за щитом изгородь и аккуратные домики гарнизона. Этот образ вызвал у него улыбку. Нет, конечно, моряк не может увидеть оттуда белую горизонтальную полоску на солнце.

О, Свон, как ты нарушил размеренную жизнь заставы! Но может быть, это не Свон? Может быть, кто-то другой?

Ни штатский, ни полковник не могли не признать, что это было бы еще хуже: два преступника вместо одного. Очки штатского дважды блеснули, когда он покачал головой. Но в любом случае появление этой жирной меловой черты говорило о том, что исчезновение офицера не случайно. Свон украдкой взглянул на болезненное лицо штатского, на его дорогой, но мешковатый костюм, в котором все-таки была какая-то элегантность, впрочем, присущая скорее самому штатскому. Манеры его были сдержанны, властны, и, определенно, он был умен. Он, очевидно, понимал, что независимо от конкретной связи и исчезновение офицера, и появление широкой меловой черты на щите были результатом одного процесса.

— Рабству нельзя противопоставить рабство, — сказал штатский полковнику. — Я хочу, чтобы вы объяснили своим офицерам, что военная дисциплина заключается не только в соблюдении первой статьи Конституции. И может быть, — задумчиво сказал штатский, — может быть, меловая черта была даже не отрицанием трех важнейших принципов. Может быть, этим актом он хотел показать, что эти принципы не соблюдаются.

— Но-о, — несмело возразил полковник, — что же тогда с исчезновением?

— Одно может быть указанием на причину, а другое — следствием.

Штатский, очевидно, был умен, но Свон не понимал, почему они страшились этого слова, почему все время обходили его. Не скрывали же они от него общеизвестных фактов. Ведь эта меловая черта… Это же не просто протест, это сознательное утверждение противоположного.

Свон подумал, что в связи с этим ЧП, вероятно, будет отменен его отпуск, на который он надеялся как на лекарство от своей прогрессирующей болезни, отдых от долгого и слишком тесного общения с природой, от свежего воздуха, спорта и — чего уж там — расписанного по часам безделья, — но штатский опроверг его предположение. На вопрос полковника, не связано ли это с избытком возбуждающих факторов (телепередач, кинофильмов, литературы), штатский блеснул очками, и это выглядело как отрицательная улыбка.

— Напротив, — сказал штатский, — я думаю, основная причина как раз чрезмерный аскетизм. Больше отпусков, больше увольнений. В чем, собственно, идея? На что восстал тот, кто поставил меловую черту, и от чего бежал офицер? Кто он? — спросил штатский.

Его риторический вопрос относился не к субъекту, не к лицу, потому что он знал, что это лицо неизвестно, а к личности, посягнувшей на святая святых, на три принципа, положенных в основу конституции, гарантирующих соблюдение конституции, а не гарантируемых ею, в чем было принципиальное отличие минарной конституции от всех конституций мира. Свон понимал, что это не было обычной демагогией политиканов. Он с детства знал, что свобода — абсолютна, но только с возрастом начал смутно догадываться, что это не только право, но и обязанность; не только счастье, но и тяжелое бремя, потому что это не абстрактная абсолютная свобода, не пустота, в которой нет выбора и движение бессмысленно, потому что это движение ниоткуда и никуда, а тогда и сам ты никто, — а конкретная, осуществленная на практике свобода, гарантированная твоим одиночеством. Пока Свон не задумывался, может ли свобода даже и при условии одиночества быть конкретной, не заложено ли в самом слове «конкретный», в любом определении установление границ, но решение парадоксов не задача для офицера. Свобода была, была на самом деле, такая, где ни один гражданин (гражданка) не мог ограничить свободу другого, потому что ни у кого ни перед кем нет никаких обязательств. Кроме одного: быть верным идеалам свободы. Свобода, свобода…

— Но вероятнее всего, это один и тот же человек, — продолжал штатский. — Если он пожелал уйти из армии и жить жизнью частного лица, он мог бы подать в отставку. Кто держит? Нет, он дезертировал. Не логично ли предположить, что ему таким образом хотелось заявить протест? А если так, то можно предположить и то, что осквернение герба его же протест.

— В чем дело? Для того чтобы отречься от свободы, да еще подвергаясь опасности, нужен очень сильный фактор. Что это? Внезапно полученное знание? — штатский резко блеснул очками на полковника.

— Разложился, — сказал полковник и побагровел, — сфокусировался.

— «Сфокусировался», — задумчиво повторил штатский, — атавизм. Вы способны на психологический атавизм?

— Я всю жизнь военный, — сказал полковник. — У меня нет психологии. Военный — это монах.

В голосе полковника явно прозвучало раздражение, но Свону здесь послышалась горечь. Что-то личное показалось ему в тоне полковника. Личное разобщает. Штатский внимательно посмотрел на полковника, знает ли, но полковник ничем не подтвердил.

Сейчас перед Своном стояла задача: отправиться в столицу и разыскать исчезнувшего во время командировки офицера. Кто он? Теперь вопрос был поставлен конкретно: знал ли его Свон? О, конечно. Хотя кто может до конца познать человека? «Познай самого себя», — говорили древние. Нет, Свон не мог бы даже сказать, что знал его хорошо, лучше, чем других офицеров, даже так, как других. Дело в том, что этот офицер держался несколько особняком. Не то чтобы он был слишком замкнут — скорей отчужден. Может быть, занят своими мыслями. Личное разобщает. А может быть, еще и то, что он Свон. Ведь ни для кого не секрет, что это имя… В государстве всеобщего равенства это имя все-таки… Какой-то нюанс, выделяющий носителей этого имени… Нет, не то чтобы в касту, и, в конце концов, это ведь не какая-нибудь феодальная, наследуемая фамилия, всего лишь имя, но имя, которое каким-то неуловимым образом, ну да, именно своим звучанием отделяло его носителей от остальных. И ведь не привилегиями же, и между носителями этого имени нет, просто не может быть никакого родства, разве что случайно, потому что рождение человека есть тайна, священная тайна, к тому же охраняемая государством, и, разумеется, не может и речи идти о каком-нибудь родстве, потому что это означало бы существование анонимной олигархии, но все же это имя в глазах людей накладывает на его носителя особый отпечаток. Возможно, поэтому Свон и казался несколько замкнутым, отчужденным. Да, возможно, это только казалось, офицеры сами не вполне воспринимали Свона как своего и тем вытолкнули его из своей среды, можно сказать, предопределили его дальнейший путь.

— Пока никто не говорит о его пути, — без нажима, но твердо остановил штатский. — Мы пока не располагаем для этого никакими данными. Известно лишь, что один из офицеров не возвратился в гарнизон из командировки. Знаем также о появлении меловой черты на государственном гербе, но мы не должны связывать эти события, пока эта связь не станет очевидна. Если эти события связаны, то есть если меловая черта проведена действительно Своном, это может говорить о глубине падения офицера, если же нет (и неизвестно, что хуже), о том, что зараза коснулась другого или других военнослужащих. Но что касается Свона, его просто могло что-то задержать в столице: например, он мог стать жертвой бандитского нападения или ввязаться в какую-нибудь любовную историю.

— Разве это может быть? — с ужасом спросил Свон.

— Все может быть, капитан. Бывало.

Несмотря на ответственность задания и связанный с ним определенный риск, Свон был рад этой командировке, дающей возможность встряхнуться и нарушить однообразную рутину пограничной службы. Свободная жизнь без армейского распорядка и примелькавшихся офицерских и солдатских лиц, хорошие рестораны и варьете, красивые женщины, роскошные бани и, соответственно, хорошие командировочные, потому что этим путем должен был пройти исчезнувший офицер.

— Он был с девушкой, — сказал портье. — То есть он сначала снял номер, вечером он пришел с девушкой. Они переночевали.

— Как она выглядела? — спросил Свон.

— Ее звали Ольга, — ответил портье. — Это редкое имя, поэтому я запомнил. Он называл ее Ольгой. Красивая, стройная блондинка. Пожалуй, скандинавского типа: голубые глаза, волосы почти белые, распущены по плечам. Загорелая, употребляет розовую помаду. Красивая девушка, да и парень хоть куда.

 

Телевизор в гостинице огромный и цветной, не то что в офицерской столовой. Да, такой командировке позавидовали бы многие. И есть что рассказать по возвращении в гарнизон. Было бы кому.

Старинная, удобная, красного дерева кровать, как и весь номер, и сама гостиница еще от старых времен. Так называемый семейный номер (говорят, что до революции не регистрировали без паспортов, в которых были вписаны супруги). Дикость. Он лежал, положив ноги в сапогах на невысокую спинку этой семейной кровати, курил, смотрел в потолок, думая, может быть, о задании, с которым приехал, а может быть, о чем-нибудь другом, личном, может быть, о детстве, проведенном в корпусе, о городе, мало ли о чем… Смотрел телевизор, возможно, видеозапись, что там? Исторический боевик: много приключений и секс. Секс по ходу дела и секс напоследок. Секс как награда. Мужественная рука, которая на протяжении фильма столько раз сжимала пистолет, теперь сжимает обнаженную грудь освобожденной и завоеванной блондинки, и всегда, когда это происходит, Свону почему-то кажется, что из этой груди сейчас брызнет, польется, потечет по пальцам молоко, но ничего не происходит, и Свон знает, что никогда он не увидит, как течет молоко из женской груди. Отчего так грустно от этих мыслей? Не должно быть — что ему все это? А грустно. Личное.

 

Штатский сказал, что его видели как раз с блондинкой (как в кино), с какой-то красивой блондинкой, свободной гражданкой свободной страны. Возможно, именно с ней он познакомился в баре «Перспектива», хотя эта, кажется, слишком высокого класса для такого бара. Этот бар подозрительное место, поэтому там лучше не появляться в военном. Во всех отношениях лучше: и не так бросается в глаза, и все-таки честь полка. Исчезнувшего офицера звали престижным именем Свон, и он останавливался в гостинице «Лебедь». В гостинице его видели с красивой блондинкой, и (все правильно) он ночевал там с ней всего один раз.

О каждом дне командировки Свон должен был составлять краткий отчет и наутро следующего дня информировать полковника по телефону.

 

Номер в гостинице, разумеется, двухместный, но это на тот случай, если постоялец появится не один (почти всегда этот случай). На угловом столике дорогой цветной телевизор с записывающим устройством, если понравится какая-нибудь программа. И внезапная усталость, которая в течение долгих месяцев службы сдерживается дисциплиной и распорядком, но всегда овладевает тобой на свободе и в одиночестве. Как будто возвращаешься к себе. Это чувство возвращения тоже атавизм. Одиночество коварно. Свону пришло в голову, что последнее время он, пожалуй, слишком много занимается собой. Быть диким, быть первозданным, освободиться от культурного слоя, от личного. Вот и штатский говорит, что психоанализ — это дело врачей. Быть диким, быть первозданным — разве не об этом шла речь в самом начале? Разве не ради этого совершалась революция? Культура, то, что создано покойниками, накоплено ими, — оно разобщило и ослабило старый мир. Зависеть от покойников? Смешно. Когда нет живых, ищешь несуществующее, какого-то бога. Невидимого, недоказуемого, неисчислимого. Вот они и нашли. Разобщась, они пытались объединиться через него. Через культуру. Но культура ведет к вырождению. И к распаду. Накопление? Мы копим только потери. Если осознать это, если принять это как благо… Тогда нет страдания. Бесконечное уменьшение. Как сторона многократно удваиваемого многоугольника, меньше, меньше… Это и есть бесконечность. И ничего личного. Не надо. Это чувство — просто чувство узнавания. Город, где прошли твое детство и юность, но ведь ты не был один: кадетский корпус, потом военное училище. Высшее военное училище пограничных войск. Ты не был один, а это просто узнавание. Оно появилось еще в поезде, чувство узнавания медленно изменяющегося пейзажа. Уже тогда в твоей памяти беспорядочно, без видимой связи, как и должно быть, возникают эпизоды и лица из твоей жизни в корпусе и в училище и что-то совсем смутное до всего этого.

Да нет, в его сознательной жизни не было греха, и вряд ли его воспоминания можно толковать дурно, ведь если в них и есть личное, то не то, которое разобщает, потому что личность там была растворена в общем и уж скорей личностью он мог бы считать то целое, к которому он возвращался как его часть. Этот кадетский корпус считался лучшим в стране, и не потому, что был столичным и — избави от этого слова — как бы привилегированным заведением. Когда-то был, но от тех времен остались только великолепное здание с огромным садом, просторные дортуары и роскошные гимнастические залы. Ни еда, ни обмундирование были не лучше, чем в любом провинциальном корпусе, а дисциплина, пожалуй, еще строже, но были лучшие преподаватели и командиры-наставники, истинные подвижники службы, даже не службы, а скорее служения, но даже это не главное, а может быть, именно благодаря этому дух товарищества, полной растворенности господствовал в корпусе. Да, это при абсолютной дисциплине, притом что кадет содержали в непогрешимой строгости, в монашеском воздержании.

Все так, и все же Свон помнил свой первый пробуждающийся интерес, томление, тайные разговоры и непонятный ему стыд, когда кадет его роты принес в корпус и показал после отбоя в дортуаре взрослые открытки. Нестерпимо стыдно и в то же время невероятно интересно было Свону заглядывать через плечи товарищей на эти изображения. Он знал, о чем идет речь, ведь все это преподавалось на уроках физиологии, но там эти отношения были чем-то столь же сухим и абстрактным, как и точные науки, а ночные разговоры с кадетами были другими, волнующими и пряными, такими, от которых усиленно бьется сердце и кровь распирает виски. Но здесь он впервые увидел эту жизнь — жизнь другую, какую-то новую, жуткую и прекрасную, но почему-то и запретную, и не оттого, что это по возрасту было запрещено, — запретную по своей сути, потому что стыдно. Этот запрет живет в нем и сейчас, и, наверное, от него каждый раз возникает ощущение праздника и печали. Откуда печаль?

Теперь никто ничего ему не запрещал, собственно, разрешили уже в военном училище, а тогда в корпусе просто пресекалось, чтобы предупредить раннее развитие, предотвратить интерес, который, помимо того, что стал бы отвлекающим фактором, мог повести к извращениям, к самоудовлетворению, вызвать ослабление еще развивающегося организма, нервные или даже психические расстройства. В обществе все это не запрещалось, но и не поощрялось, так как ведет к вырождению, тем более в кадетском корпусе извращения категорически запрещены.

Говорят, в годы становления все, до тех пор запрещенное, считалось естественным, а если не естественным, то во всяком случае прогрессивным, потому что случалось, что и естественное стояло на пути прогресса, но уже следующее поколение старались ограничить и оградить от излишеств. Тем не менее даже в корпусе встречались иногда манерные юнцы, которых тихо, чтобы не поощрять нездорового интереса, исключали под предлогом состояния здоровья. Свон помнил одну такую пару, о которой уже после их изгнания еще долго шептались в дортуарах. <…>

Те, кто был постарше, как полковник или этот штатский, например, знали, конечно, что теперь к естественности относились по-другому, чем в первые годы революции. Тогда говорили, что то, что считалось естественным в доминарную эпоху, на самом деле было неестественным, потому что являло собою продукт цивилизации. И потом еще некоторое время, пока живы были пережитки феодализма и из умов большинства не были полностью вытравлены прежние представления о естественном, против этих остатков выступали молодые и самые прогрессивные силы страны. Тогда был возрожден призыв английского писателя Оскара Уайлда «Поменьше естественности!» Естественность — тормоз прогресса, естественность — дикость, говорили тогда. Дикость — это естественность, говорит сейчас штатский. Это современная точка зрения, это современное понимание естественного. Ведь всякая несвобода, всякая закрепощенность, всякая претензия человека на человека, конечно же, неестественны.

— Кто он? — спросил штатский. — Кто он, человек, отказавшийся от свободы? Извращенная натура? Тиран или раб?

Отречься от равенства и братства мог только человеконенавистник и отщепенец, жаждущий ограничить свободу как чужую, так и свою собственную; человек, желающий властвовать или подчиняться, а скорее властвовать и подчиняться; заменить естественные отношения условными; вместо свежего воздуха дышать запахом отбросов. Свон вспомнил мрачного офицера, свалку. Нет, то был только образ — конечно же, мимолетное, ни о чем не говорящее замечание, и это действительно какая-то патология. Просто там всегда тихо, и никто не стреляет. Можно посидеть, подумать, хотя думать особенно не о чем.

«Да, надо начинать со свалки», — подумал Свон.

 

Да, видимо, начинать надо со свалки. Здесь мнение Свона совпадает с мнением штатского. Свалка — это притягательное место, там есть какая-то тайна, которую Свон пока разгадать не мог. Ведь он не скрывался там, просто ходил. А может быть, скрывался. Скрывался от высасывающей чистоты плавней, от лебедей, от товарищей офицеров, с которыми обо всем переговорено, от однообразных утомительных телепрограмм, от каких-то мыслей, которые и мыслями-то не назовешь. Так, образы, какое-то шевеление в мозгу. Вообще, все ли в порядке с психикой? Больше всего Свон боялся психического расстройства, и знал бы он, что этого боится каждый офицер и даже этот штатский боится.

Но на этой столичной свалке, здесь кое-что другое. Лучшего места, чтобы скрываться, не найти, но власти смотрят на это сквозь пальцы, потому что если здесь и оказываются заговорщики, то за пределы свалки все это не выходит, и их заговор не порождает последствий, и детский крик никогда не раздается над отбросами. Здесь, не угасая, горят костры — вечный огонь смрада, страха и позора, и за этим огнем, вырывая норы в грудах зловонного мусора, кочуют грязные, спившиеся пары подонков — отбросы общества, отбросы среди отбросов. Здесь может оказаться этот (уже бывший) офицер, лицо которого… Вот оно, на плакате над пугающей черной надписью с нечаянной смазкой:

«РАЗЫСКИВАЕТСЯ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПРЕСТУПНИК».

Да, жесткое, волевое лицо и ослепительная военная улыбка, и синие, с ледяными бликами глаза — все, что прежде было признаками мужества и отваги, теперь говорило о том, что этот человек опасен. Он принадлежал к одной из лучших пограничных частей, он окончил лучшее военное училище, где его тренировали и натаскивали, учили драться с собакой и с вооруженным противником, быть невидимым и преодолевать высокие стены, — этого человека нужно было обезвредить. Так он стоял на краю свалки, размышляя… о чем?

Свон взял оплавившийся, с почерневшей, застывшей пеной ящик из-под бутылок, перевернул его, присел. Впереди по относительно ровному, густо покрытому шевелящимися обрывками бумаги полю, держась за руки, удалялись два силуэта — он и она. Мужчина был в бесформенных, жестких и топорщащихся штанах, узкоплечий, не то в узком, обтягивающем свитере, не то в трикотажной нижней рубашке — отсюда было не рассмотреть, — в шляпе с помятыми полями. Она — тоже худая, с распущенными длинными волосами, в болтающемся, не очень длинном, но все же ниже колен, может быть, подобранном здесь же, на свалке, платье и, кажется, босая. Она остановилась и наклонилась, опустив правую руку к колену, а он сделал еще шаг, пока ее рука не остановила его. Он выпустил ее руку, повернулся. Женщина, наклонившись еще ниже, подняла правой рукой подол и спустила с ноги чулок, приподняв ногу, сдернула его и, размахнувшись, бросила его в сторону, но он, легкий, отлетел всего шага на три и медленно упал. Она сняла второй и бросила его в другую сторону. Снова взялись за руки и пошли дальше по усеянному клочками бумаги мусорному полю.

Эта сцена гипнотически подействовала на Свона. Как будто он впал в какой-то транс. Так он сидел, погрузившись в оцепенение, пока не понял, что снова думает об этом офицере, что ему, пожалуй, как советовал этот штатский, удалось войти в его образ, в какой-то мере превратиться в него настолько, чтобы понять, что опасность, которую он представляет, может быть вызвана только чьей-то агрессией, как ответ на нее. Но в чем, собственно, может заключаться реальная опасность, что он может сделать, этот офицер: поднять восстание, возглавить группу диверсантов? Они слишком уязвимы, эти эвентуальные заговорщики, уязвимы, как американские конфедераты, как ку-клукс-клан, потому что их идеи неосуществимы. Можно представить себе американский юг до Гражданской войны, можно представить ку-клукс-клановца, желающего восстановить рабовладение, но можно ли вообразить американского негра, добровольно возвращающегося в рабство? Тем более негра, никогда не бывшего рабом.

Хорошо, здесь несколько иная ситуация, и допустим, что человек с извращенной психикой, с извращенной психологией может согласиться на такое добровольной рабство, если одновременно с ним он получит право быть господином, — можно допустить такую возможность, — но как создать общество из таких рабов и господ? Рабов-господ… Так какую же опасность может представлять этот офицер? Офицер по имени Свон.

Какой-то оборванный бородач (здесь все были бородачи) раскапывал палкой груду заплесневелого хлама. На ближнем конце палки был приделан проволочный крюк. Разрыхлив груду, оборванец повернул палку крюком вперед и, ловко зацепив пластиковую бутылку, вытащил ее из кучи. Бросил к нескольким уже валявшимся у его ног. Свон подошел и стал смотреть, как он работает.

— Капитан, — сказал этот бородач, — я потерял кредитную карту. Пока удастся восстановить…

Свон усмехнулся. Вытащил из нагрудного кармана приготовленную десятку, протянул ее оборванцу.

— Может, у тебя найдется помельче, офицер? — спросил оборванец. — Мне нечем дать тебе сдачи.

Свон улыбнулся. Спросил бородача, первый ли он офицер, которого тот встречает здесь, на свалке.

— В форме не видел, — ответил оборванец, — а без формы как его отличишь? Ну разве что раньше где-нибудь видел, а, капитан?

Тон оборванца не понравился Свону.

— Может быть, видел, — он может быть на плакате. Такой красивый плакат. Расклеен по городу. Там еще надпись о розыске, ты точно не видел?

— Я в город не хожу, — отвечал оборванец. — Если дело в десятке, то я могу ее вернуть. На, бери, — оборванец вытащил из кармана штанов уже помявшуюся купюру, протянул ее Свону.

Свон выставил руку ладонью вперед.

— Ты видишь, я один, — сказал он. — Я его однополчанин. Сосед по комнате. Не скрою, у меня задание найти его, но я пока просто хотел бы с ним поговорить.

Ему действительно хотелось поговорить с дезертиром. Ему хотелось узнать, для чего он (если это он) перечеркнул горизонтальную линию.

— Ты точно уверен, что он еще не пришел сюда?

— До сих пор не было, — сказал оборванец, пристально вглядываясь в лицо Свона, — но, может быть, увижу.

— И что тогда? — спросил Свон.

— Передам, что ты его ищешь, — усмехнулся бородач. — Скажи, где остановился, — он тебя найдет. Если захочет, — добавил он, подумав.

 

«Сфокусировался», — предположил полковник. Если это так, то, может быть, попытаться переубедить?

— Эта болезнь неизлечима, — сказал штатский.

И в любом случае военная карьера для него, конечно, закрыта навсегда. А если белая полоска проведена им же, тогда и речи не может быть о переубеждении, тогда это не преступление по слабости, это идеологическое преступление, которое карается долгими годами военной тюрьмы.

Конечно, трудно было бы представить, что кто-нибудь там может сфокусироваться, как говорит этот штатский, хотя и необязательно подонки. Так, любители злачных мест и новых ощущений, но и эти не очень склонны сосредоточиваться на чем-нибудь определенном, — завсегдатаи, разумеется, штатские — они ни в чем не участвуют, но могут что-нибудь знать; есть и такие — как женщины, так и мужчины, которые зарабатывают в таких местах на жизнь. Что ж, есть любители покупать за деньги то, что другие получают бесплатно. Во всяком случае, от всего этого сброда не приходится ожидать идеологического несоответствия, скорей может быть всякого рода уголовщина, но это не его сфера.

Но если по этим местам проходит офицер с определенным заданием, человек, настроенный разобраться в нестандартной ситуации, здесь не исключена никакая опасность. Может ли такой человек сосредоточиться? Теоретически и это не исключается. Путь к заговору лежит через моральное падение, потому что это как алкоголизм или наркомания, можешь и не заметить того момента, когда перестаешь контролировать ситуацию. Здесь ты нарушаешь… статью конституции: это — заговор. Но это общее место, суждение высшего порядка — установление правового силлогизма не входит в задачу Свона.

Бар «Перспектива» тоже местечко для всякого сброда, притон. Сюда можно зайти вдвоем по второму и третьему разу или даже встретиться здесь. Назначить встречу и встретиться. Здесь на такие вещи закрывают глаза. Здесь накурено, грязно, в сущности, та же свалка, даже дымные факелы, прикрепленные наклонно к стенам, напоминают тамошние костры.

 

Свон приходит в бар в поисках Ольги, которую видели там с офицером. Сутенер наезжает на него, потому что узнает в Своне того самого офицера. Свон удивлен, хочет сказать, что никогда здесь не был. Потом решает поддержать игру, чтобы что-нибудь выведать.

— Что, маленький роман в средневековом стиле? — спросил тот, что повыше. — Тебе ж говорили, не нарушай приличий.

— Я не один такой, — сказал Свон. — Я видел и другие пары в вашей клоаке.

— Место занято, — сказал крепыш. — Здесь свои правила. Необходимое даром, но за роскошь надо платить.

Свон не был наивен, он знал о таких отношениях и таких местах, о том, что секс (добровольное в принципе дело) продается и покупается, что продается и чужой секс. Это было так далеко от него, что даже не возмущало, но сейчас эти отношения коснулись его самого, и он не собирался позволять каким-то подонкам диктовать ему запрещенные законом условия.

— Тебе говорили, чтоб ты не разевал рот на чужой каравай, — сказал тот, который повыше и покрепче.

— В нашей стране нет чужого, — сказал Свон, — так же как и своего.

— В нашей стране свобода контролируется, — сказал крепыш. — Ты заходишь по второму разу, парень.

— Я не понимаю, чего ты хочешь, — сказал Свон.

— Я хочу, чтобы ты здесь больше не появлялся.

— Ты же здесь не хозяин, — сказал Свон.

— Сейчас ты увидишь, кто я.

Крепыш сделал резкое движение, но для Свона оно не было резким. С кошачьим криком он взлетел и сверху впечатал свой каблук точно посредине широкой груди. Неглубоко, на каких-нибудь полтора сантиметра, но крепыш хрюкнул, лицо его в один момент сделалось серым, и он осел на грязный асфальт, как будто состоял из одной одежды. Второй, парализованный ужасом, прирос к месту и не двигался. Свон наклонился над лежащим телом, пощупал пульс.

— Жив, — сказал он. — Помоги ему добраться домой. — И пошел к открытой двери бара.

 

— Ты знаешь, где Свон?

Александр с тяжелой улыбкой посмотрел на Свона. Он стал медленно водить пальцем по краю стакана. Потом выражение его лица стало грустным и отчужденным.

— Ты спрашиваешь про предателя? — спросил Александр.

— Ты знаешь, о ком я спрашиваю, — сказал Свон.

Александр задумался. Продолжал водить пальцем по краю стакана.

— Может быть, я и скажу тебе это, — сказал он неожиданно трезвым голосом, — только не сейчас.

— Почему не сейчас? — спросил Свон, и в голосе его была угроза.

Александр без страха посмотрел на него.

— А я не знаю. Еще не знаю, предатель ли он.

— Это неважно, — сказал Свон. — Мне нужно знать, где он находится. Остальное я выясню сам.

— Познай самого себя, — усмехнулся Александр. — Я не знаю, о чем ты говоришь, — сказал он и снова опьянел.

 

Эта Ольга до крайности распущенная особа, посетительница ночных заведений, жрица любви. У нее нет других интересов, кроме мужчин. Это, конечно, не порок, но вот же она соглашается на вторую и на третью ночь. И ее родители состояли в тайной связи. Порок в том, что они вообще были: не только мать, но и отец. Вот какая она, Ольга. А интересы? Свон недавно думал об интересах. Но нет, не в этом же дело. Ее интересы — это ее интересы. Личные интересы, в этом порок. Может быть, она с радостью сошлась бы с кем-нибудь, как это делали ее родители. Правда, Свон понимал, и это внушало ему некоторое уважение к Ольге, она была смелой женщиной. Сейчас, правда, речь не шла о том, чтобы разоблачить предательницу, — она что-то знала. Возможно, вообще всё знала. Всё, и, может быть, об исчезновении Свона. Похоже, что существует какое-то сообщество, какая-то тайная организация, которая скрывает предателей и беглецов.

Когда звонившего переключили на номер Свона, он некоторое время колебался, но потом подумал, что портье все равно знает, что он здесь, так как деревянной груши с ключом нет там, в ячейке, и тогда, все еще недоумевая, сел на кровати. Да ведь его предупреждали. Голос незнакомый, но доброжелательный, и разговаривает как с хорошо знакомым человеком. Что ж, значит, может позволить себе этот тон. Нет, речь не идет о какой-нибудь помощи, просто предлагают принять участие, присоединиться. Ну да, он ведь с самого начала знал, что эта командировка, скорей поощрение, чем задание, хотя… Однако в голосе не то чтобы звучали нотки приказа, а так, чувствуется, что присутствие его на приеме обязательно. Возможно, там он получит какие-нибудь рекомендации: то, что штатский по своему положению просто так приказать не может?

— Возможно, вы получите какие-нибудь рекомендации, — сказал штатский, — ну там, местные условия и все такое.

— Да, разумеется. Разумеется, я буду, — сказал Свон. — А форма?

— Лучше одному. О вас позаботятся. Может быть. А может быть, вам уже что-нибудь будет известно. До той поры.

«Вряд ли, — подумал Свон. — Откуда?»

— Chercher la femme, — сказал штатский.

— Что вы сказали? — сердито спросил полковник.

— Я говорю, что, вероятно, вы правы: в деле замешана женщина. Одна женщина, нужно ее найти.

— Так просто? — иронически спросил полковник.

Штатский предпочел не заметить иронии.

— Не просто, — сказал он, — но непременно одна.

— Вы понимаете меня? — обратился он к Свону.

«Дважды или трижды, — подумал Свон словами штатского. — Портье говорит, что нет, но может быть, он соврал. А могут быть другие гостиницы. Может быть, у женщины есть комната. Они могли встретиться в лесу. Вряд ли сразу пошли на свалку: психологически на это трудно решиться, во всяком случае ему».

— Они где-то должны были начать, — сказал штатский, — где-то встретились. Где?

— Где? — повторил Свон.

В принципе это было неважно. Место первой встречи, вообще первая встреча не имели значения. Важно было то, что происходило потом. Место первой встречи было просто отправной точкой, откуда вести поиски. Вторая встреча, третья встреча, возможные свидетели и как эти двое, теперь пара, вели себя? Если это, конечно, было так.

— Попробуйте пройтись по злачным заведениям. Там встречается всякое. Местные подонки не фокусируются, это у них исключается. Зато там есть свои отношения, неформальные отношения: сводничество, сутенерство, вымогательство. Попробуйте по этим местам.

«Начинать с конца, — подумал Свон. — Тот офицер начал с конца. „Лучше на свалку“, — сказал он тогда. Конечно, это могло быть и иносказанием и, вероятней всего, так и было, но закончиться это могло и настоящей свалкой. Это зависит от того, один ты или вдвоем: для двоих нет другого пути. Но все начинается со свалки, с этого настроения, потому что именно здесь появляется желание сфокусироваться. Откуда я могу это знать?» — возразил себе Свон, но при этом понимал, что это так и что он это знает. А вообще, конечно, нужно знать наверняка, потому что и собственная уверенность ничего не значит. Предположения, принимаемые за знания только потому, что это твои предположения…

— Атавизм, — сказал штатский.

Конечно, атавизм. Значит, истоки где-то там, в истории. В доминарной истории, потому что все эти чувства… Штатский ничего не советует, но он, Свон, понимает, что он недостаточно образован, чтобы разобраться в этом щекотливом деле. Однако при чем здесь плюс? При чем здесь эта вертикальная полоска? Если даже он сфокусировался, то при чем это? Или в самом деле, отрицая три принципа, человек отрицает всё? Всё, относящееся к Минусу? Что это, недифференцированное мышление? Не может отрицать, не отрицая самого отрицания? Нет, это не просто нигилизм — что-то более глубокое. Что?

В детстве в корпусе преподавали историю, но, видимо, так, в общем объеме. Изложили законы эволюционно-революционного развития общества. Сформулировали основные положения, охарактеризовали исторические эпохи. Водили кадет в Исторический музей и Музей революции и каждый год немного расширяли экскурсию, потому что детям еще нельзя было показывать все материалы, особенно фотоматериалы послереволюционных лет: все эти демонстрации и пирамиды. Вот эту, например, состоящую из мужских и женских фигур, молодых, здоровых, совершенно обнаженных — сила и радость. Эти пирамиды провозили на военных грузовиках с опущенными бортами, перемежая стройными колоннами голых спортсменов и спортсменок. Почему-то потом праздники стали менее пышными. Да, то был восторг первых лет свободы. Да и политически… Еще не до конца были изжиты в обществе феодальные предрассудки, и нужно было распространять и пропагандировать новый образ жизни. Все имеет свою обратную сторону: злоупотребление и излишества вызывают усталость. Общество, как и человек, проходит в своем развитии через ошибки и заблуждения, и можно было рассматривать чрезмерную свободу как перегибы. Злоупотребление свободой? Что ж, в этом нет ничего удивительного. После тотального запрета. Здесь, как говорится, навались — подешевело. Можно значит нужно — многие так понимали свободу. Бывало, что заставляли, принуждали. Принуждали к свободе — абсурд. Конечно, со временем все пришло в норму. Потребовался какой-то регламент. Нет, не запрет — регламент, просто некоторые ограничения. Еще когда-то один из классиков сказал: «Любовь — огромная сила: если направить ее в нужное русло…» Что-то еще он сказал, Свон точно не помнил, но смысл был в том, что секс может быть главным стимулом любого общественно полезного дела и это необходимо использовать. Та старая мораль умерла вместе с тем словом, которое еще по старинке использовал классик. То есть, конечно, любовь как явление общественное и гражданское существует и развивается (любовь к Родине, любовь к народу), но любовь как частное явление, как эгоистическое желание владеть и быть единственным…

Может быть, там, откуда звонили, дадут какую-нибудь ориентировку. Желательно одному, сказал этот человек. Интересно, знают ли там, что он один, а если знают, то как расценивают? В конце концов, и молодому человеку иногда хочется побыть одному. После стольких месяцев гарнизонной жизни… А могут счесть это экономией. Многие офицеры так делают: экономят командировочные, чтобы что-то купить в столице или побывать в разных интересных местах: в консерватории, например, — интерес к симфонической музыке поощряется. Ведь она не вредит минарной идеологии. Некоторые не любят мелькать в военной форме — тоже денег стоит. Но могут и не знать, а то, что желательно быть одному, может означать и что-то другое. Свон слышал разные слухи, хотя и не придавал им значения, правда, иногда (гнал от себя эти мысли) приходило в голову, что, может быть, не анонимность, а только секретность и кто-то знает? Анонимность для всех, а для кого-то секретность. В словах штатского и о тезках, и об уродах в семье прозвучало что-то такое… Как будто какой-то намек. Но может быть, просто разговор о патриотическом имени? Но как и почему оно присваивается? Кому? Имя…

Раньше, до революции, были другие имена, видимо, связанные с религией. Иаков, Иоанн, Саломея… Их давали в честь людей, совершивших какие-то подвиги. Разумеется, по их понятиям подвиги. Хотя, конечно, это наверняка были сильные люди, и, наверное, их дела потребовали немалого, а может быть, даже исключительного мужества, так что это, пожалуй, и действительно можно было бы назвать подвигом. Но они жили где-то на Востоке, эти люди, и это всё иностранные имена. Вера, Надежда, Любовь… Какая любовь у этих детоубийц. Песчаный пляж был усеян брошенной одеждой. Было много одежды: женской, мужской, детской. Какая любовь! — детоубийцы. Ради права владеть, владеть людьми, владеть детьми… А если не мне — так никому. Всем в океан. И вокруг, на дюнах, повсюду костры. Костры повстанцев. Там — темнота. Утром, когда толпы голого люда спустились с дюн, пораженные остановились. Никого, только шум океана.

Молчание, и волосы встали дыбом. Трудно было даже поверить в такое злодеяние, но страшный, потрясающей художественной силы фотодокумент — непрерывной цепью тянущаяся по кромке пляжа одежда на пустынном белом берегу. Этот снимок был одним из самых убедительных документов, свидетельствующих против той отжившей, изжившей себя системы, системы тотального насилия и подавления; тотальной зависимости, где каждый был одновременно рабом и рабовладельцем; системы, питаемой невежеством и фанатизмом, — он теперь, увеличенный до огромных размеров, выставляется на площадях городов каждую годовщину революции. Говорят, что история случается дважды: первый раз в виде трагедии, второй раз в виде фарса. Нет, трагедия японского острова Сайпан повторилась в виде трагедии.

И все же иногда Свону приходила в голову страшная еретическая мысль, что было что-то героическое, что-то даже античное в этом безумном акте самоуничтожения: ведь никто из повстанцев, окруживших остатки армии феодалов, не слышал ни криков, ни звуков борьбы. Видимо, все эти люди — и женщины и дети — спокойно и торжественно и… Свон, представляя это себе, каждый раз ужасался своему впечатлению, но действительно величественно они ушли в океан.

«Мы смогли бы так? — думал иногда Свон. — Смогли бы мы так? — Но однажды, осознав всеобщее одиночество, спросил себя: — А кто это мы?» Этот вопрос вызвал у него страх, и больше он старался к нему не возвращаться.

Да, имена. Иоанн, Петр, Константин, Вера, Надежда, Любовь. Теперь другие имена: есть новые, а есть те, которые были еще до той религии, — эти не были изгнаны. Свон — одно из таких имен.

В семье не без урода, сказал этот штатский, как будто подразумевая какую-то семью — понятие устаревшее и, по великой конституции, преступное. В этом заключался некоторый парадокс, потому что тот преступник как бы отрекся. Но от чего отрекся? В какой семье он мог быть уродом, если не существует никакой семьи, никакой кровной общности? Урод среди носителей этого имени? Патриотического имени. Но как выбирается, как присваивается это имя, если его дают при рождении? Свон подумал, что, может быть, следовало бы присваивать имя за какие-то качества, как это делают индейцы, подумал: рождение анонимно, а присвоение имени… Оно секретно? Что, если оно указывает на происхождение?

И если все-таки общность, то что за общность? Во всяком случае не генетическая. Ведь ради уничтожения той общности все и происходило. Свободный человек не должен знать своих корней, он должен в любой момент быть готов. Только ветви распространяются во все стороны, сплетаясь с ветвями других свободных личностей, и все это покрывает остров единым народом, и среди этого народа такое же не укорененное, но разветвленное… племя, орден или какое-то также анонимное, неизвестное и самим его членам сообщество? Штатский как бы намекнул на какую-то общность, на какую-то причастность, может быть, особое предназначение. Но кто его каждый раз определяет? Какие-нибудь врачи? Психологи? Антропологи? И по каким признакам? Как в древней Спарте? Не может быть, это слишком бесчеловечно. Нет-нет, ведь никто не уничтожает слабых: учитываются и их таланты, и возможности. Но при рождении… Почему это имя? Может быть, все-таки существует какой-то отбор?

Интересы… Если когда-то и были интересы, то это были интересы маленького ребенка: детская боль, которой не помнишь. Разве можно запомнить, когда тебе перерезают пуповину или отнимают от груди. Даже если что-то позже, но этого, наверное, не было на самом деле — это относится к атавистической памяти. Мальчик в коротеньких штанишках бежал по лужайке, он упал. Мальчик упал, и баночка, которую он уронил, разбилась, и осколок рассек ему бровь. Этот шрам остался на всю жизнь, маленький, заметный только на ощупь, но остался, а тогда… Свон помнит, как кровь заливала ему лицо. Женщина несла его на руках — это он тоже помнит. Но и сейчас он готов поклясться, что мужчина, который заглядывал ему в лицо… Между ним и этой женщиной существовала какая-то связь, и, кажется, этой связью был Свон. Но что же он, потомок феодалов? Этого не может быть, потому что революция произошла задолго до его рождения, и здесь, на Свонлэнде, ничего подобного быть не могло. И все-таки эта лужайка, мужчина, взгляд которого был испуганным, а после таким добрым и нежным. Свон знал, откуда-то знал, что эти глаза обычно были жесткими и испытующими, они смотрели в упор. Возможно, потом он не раз видел эти глаза, но боялся узнать. Может быть, они всегда, на протяжении всей его жизни следили за ним, как вездесущие глаза божества. Но почему? Свон подозревал, что где-то здесь находится разгадка его имени. Какое-то тайное братство. Страшно выговорить это слово: «родство». Но если духовное родство? Странно, но чем же он, Свон, лучше других? Разве он больше понимает, лучше других видит сущность этих отношений? Просто на уровне хорошего ученика, хорошего командира — вот и всё. Почему же именно за ним следят эти глаза? Да нет, с чего он взял, что они следят за ним, с чего он взял, что нужен им больше, чем кто-либо другой? Так это, бред.

 

Штатское платье? У него были деньги, чтобы купить его. Более того, ему не рекомендовалось надевать военную форму при выполнении его задания — в суть задания штатский не углублялся. Конечно, он мог купить его — это всем было понятно, и только полковник презрительно фыркнул: в его представлении ношение офицером штатского платья уже было позором.

 

Как, а главное, когда могла зародиться эта идея? Тогда, во всеобщей рассредоточенности? Когда четное количество молодых людей лежали на низком, упругом лежбище, покрытом огромной, как парус, простыней, и призрачный свет четырехугольной башни мерцал на обнаженных телах? Вот тогда, наверное, впервые Свон почувствовал отчуждение, потому что в нескольких метрах от тебя начинается борьба плохо различимых отсюда тел: мелькание ног, рук, движение непонятного отсюда, меняющего очертания монстра, какого-то волнующегося глубоководного существа, исторгающего какое-то чавканье, всхлипывания и стоны, и вдруг восставшая, как из надгробия, голубоватая статуя, шагающая над кишащими, белыми, устремляется туда, к этому катающемуся клубку, чтобы вползти в него и раствориться, и там все больше и больше не то борьба, не то пиршество, и эти внезапные взрывы, они прерывали всеобщее ленивое возлежание в мерцании света, почти лунного, но не лунного, и дух опустошенности и потери витал над поверженными, и время от времени полушепотом заводились тихие беседы, — вот тогда, наверное, впервые Свон почувствовал себя посторонним и, может быть, подумал (может быть): что, если и каждый так? Каждый мог быть здесь один? Но вряд ли тогда могло прийти в голову, что все может быть хуже, что каждый может оказаться здесь с кем-то одним. Да нет, не было этого — не могло быть. Но могло быть не здесь, а где-то еще. Кто-то был не один: посторонний и не один. Двое посторонних для всех, договорившиеся быть посторонними и ставшие посторонними.

 

Странно, у этих девушек какие-то чистые лица, такие как у тех, которых Свон встречал, но только… Только каждую один раз, потому что больше нельзя, и они бы не согласились, если бы кто-нибудь предложил, потому что… Потому что они были чисты. Ну конечно. Чисты. Что-то еще. Откуда-то из глубины, может быть, из прочитанного где-то и когда-то, из какого-то классика всплыло в памяти слово «благонравное». Ну да, у них такое благонравное выражение лица — у тех и у этих. Почему?

— Потому что они моральны, — сказала Ольга, — они никогда не смогли бы восстать.

— Те? Но ведь это же было безнравственно! — воскликнул Свон.

— Как сказать, — пожала плечами Ольга, — скорей аморально. С нашей точки зрения, аморально. С их точки зрения, мы аморальны. Ведь мораль — это то, чего требует общество. Это те самые девушки, — сказала Ольга, — потому у них такие благонравные лица. Вряд ли они способны на сильные чувства.

Безнравственность Ольги поразила Свона.

 

— История — ложь. Эта история — ложь.

— Как ложь? — воскликнул Свон. — Разве сразу же не настала свобода?

— Настала, — сказала Ольга. — А потом ее отняли. Почему?

— Не знаю. Историческое развитие, — пролепетал Свон.

— Была свобода. Была даже принудительная свобода, — усмехнулась Ольга. — Представляешь, принудительная свобода. Обязательные оргии: все со всеми и каждый с каждым. Принудительная сытость и всё даром. Так почему же ограничили эту свободу, вовсе отняли? Потому что всем стало все равно, все безразлично. У всех опустились руки, так что люди даже не могли больше себя прокормить. И тогда анонимные отцы поняли: свобода — это богатство. Это фонд, который нужно экономить, товар, которым можно торговать. Вот тогда и появились казармы. Случки стали распределять в качестве поощрения за хорошую работу, за верность и послушание. Это был второй этап, но разве ты не изучал это в школе?

— Да, конечно, — сказал Свон, — только в твоем переложении всему дано какое-то извращенное толкование.

— Ха-ха-ха! — Ольга рассмеялась. — Это-то и есть подлинное толкование. Неужели ты думаешь, что эти подлецы, которым за их высокую стену приносят их помеченных патриотическим именем детей, чтобы они могли удовлетворить свои родительские чувства, прав на которые они лишили всех остальных, — эти подлецы, которые оставили за собой права на чувства, право на слабость… Слышал ли ты когда-нибудь о таком правительстве, которое позволяло народу быть сильнее его?

— Не может быть! — с болью воскликнул Свон. — Этого не может быть. Ведь это их идеология.

— «Их»? — сказала Ольга. — Их. Наконец-то ты сказал это слово. Это их идеология. Это идеология твоего отца, которого ты не знаешь, но он знает тебя.

 

Дом, семья, жена — все это вещи одного порядка. «Не пожелай дома ближнего своего, ни жены его, ни осла его». Ты чувствуешь, чем это пахнет? Ты понимаешь? Право собственности. На дом, на осла, на жену. На женщину, на человека. Разве тебя не учили? Разве ты не знаешь, что такое собственность вообще? Дом, осел, жена… Пуговица и та порождает это чувство. Если вещи принадлежат тебе, то и ты принадлежишь вещам, а если женщина или мужчина…

Вот что такое собственность.

 

— Ложь от начала до конца, — сказала Ольга. — Посмотри вокруг себя: ты видишь только тлен и разрушение. Человек как паук, он не может не плести паутину, но он делает это для себя, для своих детей. Нельзя вить коллективное гнездо, где твоим детям придется снова участвовать в дележе, бороться за выживание. Твой труд не облегчит им существования. Общий дом — тюрьма. Пойми это. Никто не хочет строить тюрьму для своих детей. Вот почему они не хотят, чтобы мы их знали. Вот почему повсюду тлен и разрушение.

 

— Только поэтому? — спросил Свон.

— Поэтому. Ни у кого нет сил. Будущее заменено сиюминутным. Если твоя семья везде, значит, ее нет. Если твоя любовь везде, значит, ты никого не любишь.

 

О том, что когда-то мужчина и женщина любили друг друга, и это было единственное, что было, — все остальное менялось и исчезало, а это было всегда. Откуда она это знала? Откуда-то знала. Но это были сказки, и Свон не мог в это поверить. С грустью он слушал то, во что не верил, то, что — он знал — не может существовать, но без этого он больше не мог жить, ни за что бы не стал, и оставался один выход — умереть.

Ольга посмотрела ему в глаза.

— Ты не веришь? — сказала она. — Ты хочешь умереть?

Свон прикрыл глаза.

— Почему ты не веришь? — сказала Ольга. — Свон, дикий и сильный, почему ты не веришь? Разве сейчас это не так?

— Я не дикий и больше не сильный, — сказал Свон, — и я знаю: кроме того, что ты рассказала, ничего не может быть. Но я не верю, все еще не верю. Я проснусь и снова увижу казарму и уверую в Минус. Я снова превращусь в деревянную куклу и не буду ни чувствовать, ни видеть.

 

— Я больше никогда не прикоснусь к тебе, — сказал Свон с любовью и печалью.

— Наконец-то ты понял, — сказала Ольга. — Вот ты и стал предателем, мой милый Свон.

 

Все тлен и разрушение, и потому патриота не может не тянуть на свалку. В конце концов, это результат вычитания, остаток, и прийти сюда — все равно что прийти на край света. Он здесь, а не на берегу океана.

 

Молитва была составлена неграмотно, и в Свонлэнде могли бы и сейчас найтись знатоки древнего и срединного языков, которые доказали бы что слово продлесь, например, никогда и ни по каким правилам не могло образоваться от глагола продлить (продлевать), но могли бы найтись и другие эксперты, которые доказали бы, что минарный подход к вопросам развития языка предусматривает последовательное и бесконечное разложение языка с перманентным вычитанием его функций и что со временем язык вообще отомрет, постепенно вытесняясь качественно новым внелингвистическим мышлением. В доказательство приводилась Библия как пример ретроградной сущности языка, ибо «В начале было Слово», и вся история человечества, судя даже по этому антинаучному и враждебному минарной идеологии документу, есть история разложения слова, бесконечного уменьшения его значения до разделения на многие языки, и дальнейшее разложение есть на самом деле процесс объединения слова через уничтожение последнего.

Но эти вопросы решались в высших сферах, где пока целесообразно было сохранять эстафету авторства, здесь же, в казарме, подобными вопросами не занимались. Никто просто не знал о существовании таких вопросов. Молитва, собственно, была внедрена сравнительно недавно, после решения Синклита Авторов о дальнейшем проникновении Минуса в микросознание частиц.

Бессмысленная мешанина падежей и времен, говорила Гертруда.

 

Вчетвером они расположились здесь. Август на обгрызенном пластиковом ящике из-под молочных пакетов, Гертруда на рулоне рубероида, положив на него газетный лист, Свон с Ольгой устроились на вросшем в отбросы, широком бетонном кольце неиспользованной секции какой-то трубы. Свон повернул голову, чтобы посмотреть на нее. Тонкий, а теперь уже истончившийся профиль за слипшимися прядями тусклых волос, бледные губы. «Вычитание, — подумал он. — Вот оно, вычитание».

— «В бесконечности вычитаема, — сказал он, — к бесконечности же и стремящася, в малости меньшая и того меньшая…»

— «…и тех меньшая, — хором подхватили Гертруда и Август, — в сей же малости истинное величие обретех». «Обретех», чувствуешь, Свон? «Обретех», — сказал Август.

— Что?

— Это же прошедшее время, — сказала Гертруда.

— Это же молитва, — сказал Август. — Молитва, обращенная в прошлое.

— Да брось ты, — сказала Гертруда. — Чего ты от них хочешь? Просто безграмотный и бессмысленный набор слов. Так, высокопарный бред, ничего больше.

— Автор, наверное, имел в виду «на горных высотах», но это показалось ему недостаточно торжественным. «На горних», — Август значительно поднял указательный палец.

— А есть разница? — спросил Свон.

— Конечно, — ответила Ольга, — на горних это значит на верхних. На верхних высотах.

«„На горних“, „обретех“, — подумал Свон. — Молитва, обращенная в прошлое. В то, что отгрохотало, отжило и умерло».

— Оно умерло! — воскликнул Свон.

— Что умерло? — спросила Ольга.

— Что умерло? — повторили хором Гертруда и Август.

— То, что «обретех», — сказал Свон.

— Сдохло, — сказал Август.

— Сдохло, — сказала Гертруда.

— Сдохло, — сказала Ольга.

— Сдохло! — Все трое вскочили и принялись как безумные скакать и плясать, повторяя: — Сдохло! Сдохло! Сдохло!

 

— Так кто же мы? — мучительно, как птица, вскрикнул Свон.

— Мы? — удивленно сказала Ольга. — Мы муж и жена.

— Тогда почему мы… Почему мы отреклись?

— Потому что мы… Потому что мы сироты и не знаем, кто мы.

Да, они муж и жена и могли бы построить дом. Не надо большой, можно маленький: были бы четыре стены и занавески на окнах, лишь бы можно было закрыться. Да, они могли бы построить такой дом и вместе нарожать детей и… Чтобы из Ольгиной груди брызнуло молоко, да они могли бы так. Считалось, что это в человеческой природе: иметь своих детей и знать, кто они. И еще знать своих родителей и даже прародителей. И тогда они бы знали, что они не брат и сестра.

 

Но Август приподнял голову, как будто задумался. Снял очки и, достав из кармана носовой платок, неожиданно чистый, протер их. Надел. И только тогда, как будто не учуял, а увидел запах, сказал:

— Пахнет. Горит.

Но здесь всегда горит — Гертруду этот запах преследует постоянно, ей казалось, что в прошлой жизни… Но только эти хождения, потому что до этого ничего не было… Да, тогда в черном дыму по бесконечно длинным коридорам их бесконечно же туда и сюда носили на руках какие-то огромные, страшные существа — у тех были круглые, плоские глаза и консервные банки на месте носов и ртов. Их носили на руках, а вокруг вместе с удушливым дымом поднимался плач, и эти бежали, потому что надо было их унести от кого-то, кого никогда не увидели, и нельзя было расставаться. Но их отдавали. Ее отдавали. Кто-то с руками, кого она бесконечно любила, любит, с кем надо было тогда задохнуться там, в дыму — ведь дым не страшен. Это же не запах гари, запах случившегося, который не вокруг, а внутри, который не вынуть и не выветрить, и бродишь по пустым коридорам, пустым, хоть и натыкаешься, сталкиваешься с такими, как ты, только незнакомыми и хохочущими от страха. А где-то здесь, в коридоре, пахнущем гарью, осталась та женщина, она где-то спряталась, и Гертруда не понимает, почему она не видит ее, не чувствует даже ее запаха, а только запах гари, который заглушил все и проступает и проступит снова, желтый из-под свежей голубой краски стен.

Подружки не любили ее, и они ее боялись: им казалось, что она не одна, да и ей чувствовалось, что за ней всегда тянется тонкий голубоватый след, тонкий, как кислородная трубка, в которую не попадает запах. Она не знала, что это такое, но это было тогда, когда у нее было еще другое имя — она его не помнит, потому что она работала лучше всех — она штамповала половину птички «Дайте детству созреть в детях». Ей дали новое имя Гертруда (Героиня труда). Но запах гари преследовал ее повсюду. Впоследствии она полюбила огонь. Костер — о, костер! Она была счастлива на минарных сборах: ей — почти всегда ей — поручали это почетное дело — разжечь костер. О, костер или большое пламя, даже пламя пожара. Пламя и дым — они заглушали запах гари, они были как опьянение, а тот как похмелье после них.

— Горит, значит, горит! — Гертруда вскочила.

Но Август сказал, что горит не так, а как еще может гореть? Когда горит, заглушает запах гари. У Гертруды в голове была составлена карта пожара, карта из островков веселого пламени и дыма в этом удушливом желтом болоте, и она всегда старалась держаться поближе к огню.

— Горит!

— Это не тот дым, — сказал Август, — это чистка. Общая профилактика.

Тот, бородатый, с синими, как синее пламя, глазами, появился.

— Тревога! Общая профилактика!

Ловко помчался, перескакивая с груды на груду, на тонкую, готовую обломиться доску, — она не успевала. Он был уже на бочке. Спрыгнул, стал громоздить ящики один на другой.

Весь пластик вперед — там озерцо. Не озерцо, лужа. Свон уже не знал, но этот… Он действует грамотно — пластик в воду. Все остальное, что горит, собирать в кучи, в груды, в холмы. Чтобы все горело большими кострами и не распространялся пожар. Чтобы свалка превратилась в колоннаду пылающих столбов. Семь столбов. Откуда они взялись, эти столбы, и почему их семь, Свон не помнил. Где-то когда-то осели в памяти. Может быть, картинка, какой-то рассказ и что-то странное, но странное по-детски. Где он был тогда? Что делал? Кто перелистывал страницы? Нет, не вспомнить. Но на свалке они должны быть, семь пылающих столбов.

И еще: заваливать норы.

 

Когда Свон идет по первому кругу, его предшественник еще не покупал ни в одном магазине штатского платья. Позже Свон сам его покупает. Естественно, что на свалке офицер появился только один раз (с расспросами). Во второй раз появился человек в штатском.

 

— Ты не боишься, что кого-нибудь заинтересует, почему женщина и мужчина едут вместе? — спросил Александр.

— Там нет дорожной охраны, — сказала Ольга, — и это единственное место, где не задают таких вопросов. Там привыкли к тому, что мужчина и женщина бывают вместе.

 

Ехали порознь: мужчина и женщина, едущие вместе, всегда вызывают подозрение, а неизбежная в этом случае скованность и совместное молчание сразу бы выдали их. Ольга сидела спиной по ходу поезда почти у двери, Свон где-то посредине вагона у окна. Им нужно было видеть друг друга, и в случае опасности Свон должен был встать и пробираться, может быть, пробиваться в ее сторону к выходу. Между чьих-то голов и плеч Ольга видела шляпу, прикрывавшую низко наклоненную голову, но подбородок был предательски бел. Свон не послушался ее совета и перед путешествием сбрил бороду, и теперь незагорелые участки лица могли привлечь чье-нибудь внимание. Впрочем, в нем мало что оставалось от встреченного ею год назад щеголеватого офицера, он осунулся и поблек и стал немного сутулиться. Вряд ли кто-нибудь узнал бы его по портрету, да и самого портрета больше не было на улицах городов, но его вид был подозрителен. Чтобы казаться больным, он время от времени изображал долгий, мучительный кашель. Почему-то кашляющий человек вызывает меньше подозрений. Какая-то женщина попросила его поставить ее тяжелую корзину на сетку для поклажи, проходящую над окнами вдоль вагона, и в то время, как он поднял ее, сзади между скамейками остановились двое мужчин. «Кажется, будут брать», — холодно подумал Свон и замер, уже поставив корзину, но в это время один из них уже сел на лавку, а за ним, немного помешкав, и второй. Вытерев пот со лба, Свон напряженно опустился на скамью. Ольга видела все это и ошиблась так же, как и он, а убедившись в ошибке, как и он, почувствовала усталость.

Они сошли в небольшом городке в пятнадцати километрах от погранзоны. Можно было проехать еще километров двенадцать, но там, на совсем уж маленькой станции, меньше было шансов остаться незамеченными. Здесь тоже сошло не слишком много народу, но они, как и ехали, вышли порознь, и также порознь выбрались за город, и пошли вдоль шоссе, но повыше, лесом, чтобы их не видели с проезжавших грузовиков, тем более что здесь для Свона возрастала опасность быть узнанным.

 

Около часа Свон пролежал без движения. Он отключился, как их учили по методу североамериканских индейцев, чтобы не чувствовать холода и влажности травы. Когда последние, уже случайные звуки затихли, он встал перед щитом. Не оглядываясь, так как чувствовал отсутствие какого-нибудь даже случайного свидетеля, он достал из кармана кусок мела и начертил контур вертикального прямоугольника, а потом аккуратно затушевал его. Отойдя, он обернулся, чтобы посмотреть на знак плюса в красном круге. Ему было жаль, что он не увидит такого же на солнце.

 

Разрывая туман, они вдвоем вошли в воду. Впереди Свон, который умеет двигаться по воде тихо и плавно, как лебедь. Но если где-то рядом случайно всплеснется рыба и с берега в ответ, срезая стебли камыша, ударит автоматная очередь, тогда Свон закричит во все горло, и его крик, похожий на крик трубы, разнесется в протоках и вспугнет заснувших на воде птиц.

 

Свон продолжает встречаться с Ольгой после первой встречи, оправдывая себя тем, что через нее он выйдет на пропавшего офицера. Постепенно он сам становится этим офицером.

 

Публикация Ивана Дышленко, вступительная заметка Елены Тюленевой

---

1. Япония и Советский Союз не дали сведений, так как среди стай, останавливавшихся в этих странах, не удалось найти окольцованных особей.