НАШИ ПУБЛИКАЦИИ

ВИТАЛИЙ ШЕНТАЛИНСКИЙ

Майя

Написать могу, напечатать — нет.

В эпиграфе — реплика из разговора Виталия Шенталинского с Майей Плисецкой. Всё так… Очерк был написан, но напечатан не был. Не был напечатан и очерк «Уголь и роза» об отце Майи Михаиле Эммануиловиче Плисецком, расстрелянном в 1938 году, о котором писатель расспрашивал балерину. В 1980 году, когда происходила встреча, жесткая цензура зорко и прозорливо охраняла медийную зону, послушно служившую требованиям идеологической политики государства. А эта политика была направлена на сокрытие преступлений советской власти, в лучшем случае на нивелирование темы политических репрессий, тысяч «расстрельных судеб». Кроме того, проникшись доверием к собеседнику, Майя Михайловна, уже выйдя из запрошенной темы — отец, откровенно делилась своим отношением к закулисью Большого театра, нелицеприятно, «наотмашь» отзывалась о некоторых высокопоставленных партийных деятелях и чиновниках, заправлявших культурой, искусством. Это тоже было несовместимо с этикой советской печати.

Очерк остался «в столе», он не был начисто подготовлен к печати, в этом не было нужды тогда. В тексте не хватало необходимых пояснений, уточнений. Эта доработка, а именно примечания, сделаны мной, женой автора.

Татьяна Шенталинская

Встреча назначена на 16:00. Азарик^[1] предупреждает:

— Твои вопросы она забыла на даче. Говорит, ничего не помню, не знаю, что отвечать.

Улица Горького, дом против гостиницы «Минск». Азар волнуется больше меня:

— Я лет пять уже с ней не виделся… Она ведь, знаешь, какая… Может повести себя как угодно. Может молчать и ни слова не сказать, если человек ей не понравится, может выматериться…

Успокаиваю его, но чувство: будто на берлогу к медведице идем.^[2]

Квартира 31. Открывает Щедрин — приветлив, весел, предлагает чаю. Азар знакомит нас довольно невнятно: писатель, пишет книги об Арктике, участвовал в экспедициях.

Заговариваю о Золотареве^[3].

— Как же, помню, несчастная судьба, очень способный был… Однажды я возвращался поздно домой — стоит на лестнице у порога какой-то с баяном: «Я хочу поиграть вам свое сочинение…» Господи, думаю, только баяна мне не хватает. Поздно, как-нибудь в другой раз. Нет, просит, теперь. Ну ладно, пошли, придется слушать. Но, когда заиграл, я сразу понял: талант. Он баян очень далеко двинул. Я поддержал его…

— Помню, как он с вашей пластинкой прибежал: меня такие люди поддерживают. Это его окрылило.

— Но в больших сочинениях, не для баяна, ему еще многого не хватало, не хватало школы, техники, знания музыки. Я ловил его на таких вещах, без знания которых серьезный композитор работать не может. С трудом устроили его — через самого Свешникова — в консерваторию. А он взял и бросил — считал, что всё постиг. Очень подвел. Ловил меня, подстерегал несколько раз во дворе… Но его последние большие произведения были несовершенны, не сделаны, слабы, в них был художественный изъян — они требовали серьезной многолетней работы, а не наскока.

Рассказываю, как он нищенствовал, бегал от жены, истязал себя…

— После его смерти хотели устроить концерт его памяти — не разрешили. Фридрих Липс^[4] обратился ко мне с просьбой помочь. Я ходил к самому Шауро^[5] в ЦК, иначе было нельзя, Московский городской комитет (КПСС. — Т. Ш.) был против. Шауро нажал кнопку…

— Сейчас друзья Золотарева готовят небольшую публикацию о нем. Вы не могли бы написать краткое вступление?

— С вашей помощью…

Договариваемся, что я позвоню, когда дело дойдет до дела.

Приезжает Майя (молчаливый шофер стоит у порога) — прекрасно одетая, «на товсь». Въедливо меня оглядывает, несколько раз извиняется, хотя опоздала всего минут на десять. Щедрин уезжает, Майя идет переодеваться. Появляется в каком-то красном балахоне-джерси, который болтается на ней как на вешалке.

Из маленькой круглой прихожей-гостиной видна другая комната — большая. В этой какие-то полки с книгами, фотографии с автографами, круг­лый полированный стол с салфеткой и вазой (однажды, когда я передвинул магнитофон, Майя сказала: «Осторожно, не поцарапает?..»). Впечатление: нет богатства, нет стиля, случайно подобранные вещи, хозяева абсолютно равнодушны к быту.

Во время разговора рассмотрел и хозяйку, особенно руки — маленькие, в морщинках и веснушках, боже мой, неужели это те самые руки, покорившие весь свет? Сейчас они спали. Тело худенькое, рост ниже моего на голову, движется энергично, решительно, по-мужски. Черты лица мельче, чем на публичных изображениях и на сцене, много морщинок, нет сценической мас­ки, к которой мы привыкли. Рыжеватые волосики, собранные в маленький «коммунальный» пучок. Но сразу чувствуется личность, характер.

Первая неловкость. У меня отказывает магнитофон — не нажимается клавиша «запись». Бросает в жар, вскакиваю, у нее в уголках рта разливается яд. Утешает:

— Ничего, это у меня всегда. Вы не первый. Магнитофоны при мне все отказывают.

Верчу так и сяк — не включается.

Азар:

— Майя, а у тебя нет маленького магнитофона?

Приносит японский — чудо, Азар пытается включить, не получается тоже, Майя отнимает и уносит.

— Родион знает, а ты только сломаешь.

— Бог с ним, — говорю, — обойдемся без магнитофона.

Нажимаю клавишу в последний раз — работает. Поехали!

Сначала об отце.

— Что у меня от отца? Многое, даже во внешности. И то, что у меня есть отчаянность, может быть, эта черта — тоже от него… Помню, как отец морщил лоб, и я ему говорила: «Расправь!» И сама расправляла, а морщины все равно оставались. Я не могла этого понять, думала, если расправишь, то уже не будет ничего. Вдруг почему-то это осталось в памяти… Не проходит ни одного дня, чтобы я не вспоминала отца, такого дня в моей жизни не было…

— Вы вспоминаете его лицо или какую-то определенную сцену?

— Я вспоминаю то, о чем вы, наверное, не сможете написать, я вспоминаю его гибель. Свидетельницей ее я не была, не могла быть, но знаю, могу представить, что там могло быть. Ему было 35 лет в 37-м^[6], когда его взяли, и четыре года его мучили… Когда маме сказали, что он реабилитирован посмертно, потому что ни в чем не виноват, там было написано: «умер в 1941-м»^[7], где — прочерк, отчего — прочерк… Я знаю, его замучили…

— Ну, это вы можете только предполагать.

— Он не мог умереть иначе, он был здоров, как бык!

— Могли расстрелять.

— Нет! Они бы написали, что расстрелян.^[8] Официально власти сообщили, что он погиб в тюрьме. Это официальный документ, выданный на дом.

— Да, об этом написать я, конечно, не могу. Написать могу, напечатать — нет.

— Вот в том-то и дело… Поэтому я не могу ни читать, ни смотреть фильмы, где пытают и убивают. Ничего! У меня немедленно возникает: отец! В связи с любым насилием и пытками. Любой фильм, пусть он совершенно посторонний, итальянский там… все равно он возникает обязательно, всегда!

С ним поступили вполне по-иезуитски: прислали приглашение на первомайскую демонстрацию. Для меня это было невероятное событие, я только этим и жила, так как я была безумно счастлива, что он берет не маму, а меня. И 30 апреля, в ночь на 1-е, его забрали, прямо вот так, перед этой демонстрацией. И это я помню, только не знала тогда, что его забрали. От меня скрыли всё это, сказали, что он неожиданно уехал. А так как мне можно было сказать всё что угодно, я всему верила, особенно если это говорили люди, которым я доверяла, то и не сомневалась. Мне можно было сказать любую небылицу, я поверила бы. Я вообще обо всем об этом узнала, когда началась война, от дедушки, который сказал: «Неужели ты действительно веришь, что они где-то на Севере?..»

Да, я верила, что он на Севере и маму к себе вызвал телеграммой.^[9] Ну, совсем я, совсем глупая была, совершенно. Даже не догадывалась. Даже когда мне девчонки что-то в школе говорили, я считала, они со зла…

Я помню отца, когда он незадолго до ареста пришел домой, лег на кровать и просто закинул руки за голову и смотрел в потолок. Я говорю: «Папа, ты что такой?» А он говорит: «Маечка, знаешь, меня выгнали из партии…» И вдруг неизвестно почему я ему сказала: «Так тебе и надо, не водись со всякой сволочью». Что я имела в виду, я не знаю.

— Сколько вам лет было тогда?

— Одиннадцать. Почему я это сказала, до сих пор не понимаю. Я совсем была маленькая, но помню это хорошо. Мы тогда уже переехали в этот переулок, в этот злосчастный дом — там все люди погибали, которые жили до нас и после нас. Страшная это квартира, заколдованная.

— Это какой дом?

— Двухэтажный домик в Гагаринском переулке, рядом — Дворец пионеров. Там была наша квартира…

— Вот это ваше доверие к родителям и его доверие к людям, которое видно из того, что, когда его пришли арестовывать, он говорил: «Это неправдоподобно… Это даже хорошо, что меня сейчас возьмут, они разберутся и поймут…»^[10]

— Так все говорили, так все думали, и никто не вернулся живой… Знали, что невиновны, но не верили, что все это делалось нарочно. Просто убирали всех, кто делал революцию, чтобы и духу не было. У нас была в гостях жена одного болгарского коммуниста, они жили в специальном доме для иностранцев-коммунистов, там были немцы, англичане, поляки, которые приехали в коммунистическую страну. И не осталось ни одного, все погибли в лагерях. И все они говорили, что это неправдоподобно, разберутся и поймут, кто арестован — ну как же это можно? А разбираться было и не надо, потому что всем было ясно, что они ни в чем не виноваты.

Разное вспоминается, порой случайное, я ведь тогда еще девчонкой была. Но вот, как важная черта его характера, была такая убежденность, непримиримость; он был из тех коммунистов, которые глубоко верили в революцию и делали ее, которые не терпели никакой критики… Он в 19-м году вступил в партию. Когда его старший брат в 1911-м убежал в Америку, он с ним не простился. И потом, когда брат в 34-м приезжал, рассказывал о жизни в Америке, то был холодно принят. Отец был дикий патриот, дикий совершенно…

Он никаких привилегий для себя не хотел, только то, что всем. Совершенно не пользовался своим положением лично для себя.^[11] Помню такой детский урок. У нас была огромная, или она мне казалась огромной, горка, которая была полна палехских шкатулок, и маленьких и больших, всяких, предназначенных для подарков иностранцам. Я однажды попросила у папы такую шкатулку. Он меня побил. И сказал: «На всю жизнь запомни — это государственная собственность. Я тебе не могу дать государственное». И я это на всю жизнь запомнила.

Помню другой случай. Как-то один рабочий, который любил выпивать — я это хорошо помню, потому что боялась пьяных, даже не знаю почему, даже больше было неприятно, чем страшно, — стал мне жаловаться, что вот, мол, твой папа не прав, что-то не сделал, обидел и что я тогда уеду. Скажи, передай ему этот разговор… Я что-то начала было папе говорить, так он просто на корню пресек: «Никогда не лезь не в свое дело!» Вот какие-то такие вещи помню, вперемешку…

— Значит, он был строгим, не баловал вас?

— Да, он мне казался строгим, я его немножко побаивалась. Мама баловала, зря баловала, он был прав. Теперь я это понимаю, нужно быть построже…

— Да у него, наверное, просто времени не было.

— Да нет, ребенок всегда чувствует, чей он баловень и баловень ли. Знаете, дети ведь всё понимают, напрасно взрослые думают, что это не так. Много лет сюсюкали со мной: «Ой ты, Маечка, девочка…» Я думаю: какие-то дураки просто! И, уверена, что каждый ребенок так думает. С детьми надо разговаривать без снисхождения, как со взрослыми.

— Но на Шпицбергене вы, должно быть, другими глазами смотрели на все, иначе, чем взрослые. Для них это суровое было время, трудное…

— Этого я не понимала. Я спускалась с угольщиками в шахту один раз. И помню, как мне подарили карбидку^[12] тогда, она у меня потом много лет была.

Потом я помню один момент. Норвежцы прислали несколько ящиков апельсинов папе в подарок. И он отнес все эти ящики в рабочую столовую и разложил всем рабочим по апельсину. И у нас не осталось ни одного.

— Наверное, вам запомнилась больше всего природа Арктики?

— Ну, природа, конечно. Лыжи были всегда, и я уходила бог знает куда, одна, не понимая опасности. А ведь там были ураганы, когда люди ходили на работу по несколько человек, взявшись за руки.

— Вы боялись ветра, урагана? Когда ураган, вам хотелось на улицу выйти? Или забиться в уголок?

— Забиться в уголок мне не хотелось никогда. Я не понимала такого чувства. Если хоть сколько-то можно было при ветре гулять, я все-таки гуляла. Я всегда любила стихию, любила навстречу ветру бежать, кружиться…

— Стало быть, первые ваши танцы были все-таки на Шпицбергене. И первым партнером — ветер?

— Что ж, пожалуй, так. Я не воспринимала все это как трагедию, через страх. Мне все это нравилось: стихия, льды, медведи, приплывающие на льдинах.

(Из рассказов матери:

«Больше всего Майя любила стихию, любила бежать навстречу ветру, бороться с ним, и, чем страшнее, тем для нее лучше. А на Шпицбергене стихий хватало, случались страшные пурги, сбивало с ног. В столовую ходили цепочкой. В одну из таких пург Майя выскочила из дому. Я хватилась ее, стала искать, а на улице — хоть глаз коли, такой ураган. Вижу только: наша собака Як, наш шпицбергенский любимец, ньюфаундленд, разметает головой сугроб и вытаскивает что-то из-под снега. Это он Майю за воротник схватил. Они с Яком лучшие друзья были, всюду друг за другом ходили.

Михаил Эммануилович часто устраивал лыжные походы — для исследований и оборудования охотничьих домиков. Издал специальный приказ, чтобы люди несли в рюкзаках провизию и несколько кусков угля и оставляли после себя, где ночуют. Он восстановил на острове этот закон Севера. Хижины были уютные, с чугунными печками, для тех, кто в пути. Однажды отправилась куда-то далеко такая экспедиция, во главе с Михаилом Эммануиловичем. Я работала телефонисткой, мое место было у окна. Погода прекрасная, и воздух на Шпицбергене такой чистый, что видно на колоссальное расстояние. Беру бинокль: что такое, за лыжниками крошечная фигурка идет и кисточкой на шапочке помахивает. По шапочке и узнала — Майя! И Як, конечно, плетется следом. Тут же послали лыжника, он и привез ее на плечах. С белым носом и щеками — еле оттерли. Ну, отчаянная! Вся в отца. Он ведь не просто смелый, отчаянный был…»)

— Я даже хорошо запомнила расположение этих гор в Баренцбурге. Вот это центральные, так, и туда, дальше — Адвент-бей… И залив, конечно. Альбатросов там было дикое количество, крик птичий… Там один альбатрос был, не то подбитый, не то больной, и куда-то в горы я ему носила пищу. Очень хорошо помню этого альбатроса. А когда в очередной раз я ему принесла что-то, он уже был мертвый.

— Вы на Шпицбергене начали заниматься балетом?

— Нет, тогда танцам я еще не училась, просто импровизировала под музыку. Но впервые вышла на сцену там, на Шпицбергене. Поставили в клубе силами самодеятельности «Русалку» Даргомыжского. В этой опере действует персонаж — девочка-русалочка, которая не поет, а говорит. Помню сейчас одну фразу: «А что такое деньги, я не знаю…» Вот это была я… И еще был мельник с бородой, весь взлохмаченный, подводное царство, всё как положено, но в нем я не участвовала.

(Из рассказов матери:

«Норвежские инженеры записали тогда в книге посетителей: „Опера по соседству с Северным полюсом! Мы щипали друг друга, чтобы убедиться, что мы не грезим…“»)

— Вы забыли, конечно, весь антураж, чувства — как все происходило…

— Чувств в эти годы не бывает.

— Не бывает?

— Нет. У меня, по крайней мере, не было.

— Вы волновались тогда?

— Нет, мне все это нравилось очень, я понимала, что это театр, что я играю — и больше ничего… Вы знаете, видимо, это навсегда: какой человек родится, такой и остается. Я сейчас себя на сцене лучше чувствую, чем в жизни. Я выхожу на сцену — вот когда мне хорошо, наконец-то мне хорошо. Я никогда бешено не волнуюсь. Нельзя, конечно, совсем без волнения, но так, чтобы я без сознания волновалась, такого не бывает. Как рыба в воде, вот выпустили ее с берега в воду — вот это меня выпустили на сцену. И вся хворь проходит, и все «чувства», и всё на свете. Я себя очень хорошо чувствую на сцене. И вот это, наверное, и было тогда то же самое. Так и стихия арктическая. Я просто помню, что мне все это нравилось. Я не воспринимала ее никогда как трагедию. Мне все это нравилось — эти дикие льды, медведи, ветер, океан…

Вот вы говорите про эту отчаянность. То, что у меня есть эта отчаянность, так это наверняка. Я очень многое в жизни сделала с отчаянья, от того, что все против меня, а их было немало. Может быть, эта черта характера — отца. Во всяком случае, что у меня очень много от него, даже внешнего, это безусловно. Ноги у меня в точности, как у него, той же формы, кисти рук очень похожи. Я помню прекрасно — ну совершенно точно такие же. И мастью и цветом я в него — рыже-коричневая. Помню, мне очень нравились волосы у папы — каштановые, волной, очень красивые…

— Мне кажется, что хороший артист не может быть несмелым человеком. Сцена всегда связана с риском. Вполне возможно, что какие-то качества вы унаследовали. Твердость, например, вот вы говорите, что не волнуетесь на сцене…

— Так мне это нравится! Я не боюсь сцены. Знаете, я быка не боюсь, я беру его за рога. А когда очень большая опасность, очень, я становлюсь как каменная. Как-то в Германии наш автобус налетел на другую машину. Что там поднялось! Я сидела как мумия. Ни звука! И это не нарочно было, нарочно в одну секунду не сделаешь. Ах! — упала в обморок. Такое исключено! Не понимаю. Если какая опасность, сразу мобилизоваться, сразу что? Нечего там! Я уж не знаю, от отца ли это, но такое я за собой замечала…

На Шпицберген мы ехали через Европу, из Москвы — в Варшаву, из Варшавы — в Берлин. В Берлине мы два дня жили. И я помню, как только еще начинался фашизм, я видела людей со свастикой. И потом мы поехали поездом, который вошел в пароход, целиком, и пароход Норвегия–Швеция пошел на Шпицберген через Ледовитый океан. Отлично помню, как наш поезд вошел в пароход — такой огромный, что вместил поезд…

Однажды кто-то сказал маме: «Вот бы остались за границей, и все были бы целы». Она говорит: «Что вы, если бы я только ему заикнулась об этом, он бы меня бросил». Действительно бросил бы, настолько он был предан делу революции!

Потом я очень хорошо помню, что там был пекарь по фамилии Золотой. Однажды на лодке приплыл откуда-то норвежский рыбак. И мне почему-то показалось, неизвестно почему, что он голодный, хотя он был очень милый, симпатичный такой, вроде даже и упитанный, не то чтобы замученный какой, несчастный человек. Но так мне показалось. И он прямо из моря пришел! И я побежала с ребятами к этому пекарю и стала к нему в очередь под дверью, начала ему говорить какие-то вещи, очень мило, а он говорит: «Дети, как хорошо, что вы пришли!» Не помню, как это в точности произошло, но он на минутку вышел, а я хвать два теплых батона за пазуху — и бежать что было духу, и первая прилетела на пристань, там длинная лестница еще была, через три ступени чесала к этому самому рыбаку, и дала ему два этих батона белых! Он с удовольствием взял и очень благодарно на меня смотрел и что-то по-норвежски говорил, я, конечно, ничего не поняла, неважно. Но, в общем, это оказалось кстати, я по его глазам видела, когда он сунул их за пазуху…

Я помню машину эмку, которую подарил отцу Шмидт^[13], она у нас год простояла, и мама ее продала. На эти деньги мы год жили. И это я помню, вдруг почему-то это вспомнила…

Когда кончилась пленка и рассказ о Шпицбергене, Майя продолжала говорить, и так мы просидели больше двух с половиной часов, пока не пришел Щедрин…

— Вы еще не закончили?

— Я ничего не боялась, только в детстве — пьяных, а потом уже — никого. И доброта, доверие… Я ведь до начала войны думала, что они на Севере. Отец исчез — в экспедиции, мать исчезла с братишкой — уехали к отцу. Верила, пока кто-то не сказал. Ожесточилась, скрутилась. Когда мать вернулась из ссылки, она меня не узнала: «Боже мой, Майя, что с тобой? Какая ты стала резкая, грубая…»

— А недостатки у вас есть?

— Достоинства можно по пальцам пересчитать, а недостатков — миллион. Например, я бываю слепа к людям и часто походя обижаю их, сама того не замечая, обижаю. Заставляю страдать людей… А еще нажила себе столько врагов, потому что ляпаю что думаю. Если бы кто-нибудь знал, в какой атмосфере травли я живу в театре. Все, все против меня! Я — белая ворона. Одиночество…

— А как вы думаете, художник обречен на одиночество?

— Да. По-моему, да… Травля, угрозы, анонимки: «Что б ты ноги переломала! Чтоб ты сдохла! Старуха, иди на кладбище!» Я уже знаю по тону, из чьего окружения эти письма: вот это поклонницы Бессмертновой… это Стручковой… это Улановой… и Головина, и Семеняка…^[14] Для скольких людей зависть и ненависть ко мне — стимул существования! Они, кажется, и живут только поэтому. Особенно разрывает Григоровича и Бессмертнову.^[15] Григорович на последнем заседании сказал: «Я предпочитаю работать со средними молодыми балеринами, нежели чем с гениальными старушками». Все поняли, куда он метит. Вот до чего дошло: открыто, с трибуны хамят. (Уланова, как рассказывала Рахиль Михайловна, открыто не участвовала в травле, но пальцем не шевельнула, чтобы помочь Майе в театре. Перед обсуждением «Кармен» сказала Фурцевой^[16], что ей спектакль не нравится. На обсуждении Фурцева, ища поддержки, обратилась к ней: «Скажите здесь, Галина Сергеевна, что вы мне говорили». Та: «Я не помню»).

— А Катя Максимова^[17]?

— Вот единственная балерина, которая ко мне хорошо относится. Катя никаких каверз не ставила. Не упускают ни малейшей возможности, чтобы меня уколоть, умалить, ославить, а в то же время все мои движения, находки тут же подхватываются и разносятся по всему миру. После «Кармен» все балерины несколько лет розу в себя втыкали…

Азар:

— А как к тебе относится кордебалет?

— Эти — прекрасно! Кордебалет и весь обслуживающий персонал — гардероб, буфет, костюмерная — все без ума от меня. Сияют, когда видят, предупреждают каждое желание. Если бы кто знал, чего мне сто`ит каждый спектакль!

— В чем же вы находите силы, чтобы противостоять всей этой гидре? Вы женщина хрупкая…

— Какая же я хрупкая! Силы мне дает зритель. Вы знаете, какие письма я получаю? «Мы живем, чтобы видеть вас!» И я верю!

— У зрителя к вам чистое отношение. Многие ведь живут как слепые котята, а через искусство, такое как ваше, прозревают к красоте.

(В словаре ее — «На фиг!», «К чертям!» «Заткнулся» и проч. Майя — помимо громадного дара — доброта, то есть сострадание; бойцовский характер, мужество, бесстрашие и, может быть, самое редкое и решающее — раскованность, незакомплексованность. Она не стянута условностями, узами приличий и необходимости, а сама диктует жизни свои условия и позволяет себе быть собой. В этом главный секрет успеха.

Вообще, если интеллигентность — это естественность, то и Майя и Щед­рин — интеллигенты: они естественны, не играют никакой роли, кроме самих себя, хотят не «казаться», а быть. Между ними, кажется, очень большая, редкая нежность).

— Я отдала театру всё. Не могла позволить себе ребенка — думаете, не хотела? Но тогда бы конец балету! И Родиону, при его обожании меня, могла бы дать больше. Мне хочется и готовить ему, и пуговицу пришить, и ухаживать за ним — он ведь не такой уж здоровый человек. Из-за театра я все ноги переломала, калекой стала. Но не жалею и не могу иначе. И счастливой бываю — на сцене…

— Положение в театрах других стран такое же? Я имею в виду борьбу, соперничество, травлю… Ведь и там могут подсыпа́ть яд…

— Да.

— Но здесь положение ухудшается еще государственной политикой в области культуры.

— Ну да. Там бы не лезли в творческие дела.

Вот сейчас опять постарались — сорвали поездку в Бельгию: там снимается фильм, и пригласили меня. Вот самое мерзкое — что не дают работать! Месяц треугольник не мог подписать^[18] — пока срок не истек.

Азар:

— А ты бы не могла так?

— Как? Я, как Ростропович^[19], не могу. Конечно, там я бы сыграла не 20, а 100 ролей, и без этой нервотрепки. Но я не могу уехать и не хочу. Здесь моя культура, язык и, главное, мой зритель. Я приросла. Там — чужое. Как представлю: сидят вокруг, говорят на другом языке и все хвалят… бррр!

— А концерты, выступления?

— Нет, мне нужен театр, спектакль, мне нужен Большой… Хотя там «Умирающего лебедя» заставляли повторять по 10—15 раз, а тут по два раза, все равно мой зритель — здесь. Там — чужое…

Кстати об отце. Когда я узнала о его гибели, я говорила матери: вы же бывали с ним в разных странах, почему не остались? «Да что ты! — отвечает она, — он бы от меня отказался, он идеи свои не предал бы. Он был истинный патриот и коммунист преданный»… Он был человек, который мог бы очень многое сделать для Советского государства.

— А я думал, вы недосягаемы… уже…

— Это не так. Начиная с «Кармен» все мои спектакли удалось пробить только через Демичева^[20], только благодаря ему… Вот ходила легенда, что мне симпатизирует Фурцева. Чепуха! Она была против всех моих спектаклей. Когда я сделала «Кармен», сразу много стран хотели закупить ее, посыпались приглашения. Канадский импресарио Кудрявцев закупил лучший зал и продал все билеты на несколько спектаклей вперед. Разорился, до сих пор нищий, не может оправиться из-за меня… А Фурцева уперлась из-за «Кармен». На решающем собрании у себя в кабинете собрала начальство, говорит: «У „Кармен“ много противников, спорный спектакль, повезете „Лебединое озеро“». — «Нет, не повезу „Лебединое озеро“, я с ним уже 18 раз ездила. Не могу больше! Поеду с „Кармен“». — «Нет, не поедете с „Кармен“! Тогда совсем никуда не поедете!» Я ничего не боюсь — и пошла лепить напропалую, вышла из себя. Разговор был уже на таком уровне, я ва-банк пошла — или-или… Она: «Товарищ Кухарский, — это замминистра, — как вам „Кармен“?» — «Спорный спектакль. Много уродливого, не в традициях Большого театра, ноги ставят как-то не так — и секс, очень много секса…»

Я: «Вот бездарности Кухарскому не нравится, а гению Шостаковичу нравится. Кого вы будете слушать?» Она: «А вы, товарищ Попов, — другой замминистра, — какого вы мнения?» Тот: «Как жалко, но я не видел, не успел посмотреть. Так хочется…» Я ему зааплодировала: «Браво, товарищ Попов, нашли хороший выход, браво!» — «Но ведь вы же какую-то проститутку показываете, а Кармен — это героиня испанского народа», — говорит Фурцева. Я смотрю на нее и вижу, что это совершенная дубина, она Кармен с Долорес Ибаррури^[21] путает. «Так ведь она и есть проститутка!» — «Ну, знаете, Майя Михайловна, — Фурцева возмутилась, руки заломила, прическу затрогала, как перед зеркалом (Майя показывает)… — Это уж ни в какие ворота не лезет. Что же будет с Большим театром, боже мой!»

— А что будет, как он плесневел, так и дальше будет плесневеть!

— Что вы говорите! Вы слышите, товарищ Чулаки^[22], что ваша балерина говорит?

Чулаки руками закрылся: «Я уже две таблетки принял, чтобы молчать»… Вот такой разговор был.

О Шостаковиче:

— Я сейчас читаю мемуары Волкова.^[23] Это все подлинное. Просто некоторые из фраз Шостакович сам мне говорил, я от него самого слышала. И яд его, интонация. Он был в конце жизни чрезвычайно желчный человек. Накопил…

Азар:

— Он незадолго до смерти позвал Волкова: «Я много там вам наговорил, принесите, посмотрю». — «Поздно уже, Дмитрий Дмитриевич, уже всё на Западе». — «А, ладно!» — махнул рукой. Боялся испортить репутацию своему Максиму^[24].

— Вот о травле… Есть такие строчки Дмитрия Кедрина: «У поэтов есть такой обычай — В круг сойдясь, оплевывать друг друга». И всё же большие художники, положим Блок, Маяковский, Есенин, травлей друг друга не занимались. Были как-то выше этого.

— Так то большие художники.

О будущем Большого.

— Как вы смотрите на будущее?

— Очень грустно. Потому что главная беда — нет школы, педагогов. Семенова^[25] одна, последняя. Вы заметили, что все новые балерины с периферии? В Большом — ничего — ни балерины, ни школы. И еще такой отсос на Запад.

Азар:

— Ты осуждаешь, кто уехал?

— Нет, это их дело. Нуриев вообще произвел переворот в мировом балете. Барышников и Макарова прекрасно танцуют, тоже звезды. Годунов^[26] просчитался, он рассчитывал на большее, чем смог получить…

— А Надя Павлова^[27]?

— Павлова, к сожалению, не то. Нет личности, художника, саморазвития, перспективы роста. На отдельную сцену ее поставят, а на большую роль не тянет.

Если бы такое отношение ко мне, я бы еще несколько лет поработала, а так не знаю, протяну ли еще пару лет…

Со мной — разожглась, видит, что я не позолоту с нее соскрести пришел, а что она, ее судьба, искренно мне интересна.

Спохватилась, когда пришел Щедрин:

— Время!

Я — ей, на прощанье: — Вы были щедры.

Дополнительно.

Из моего очерка «Уголь и роза».

— Тема сегодняшнего сочинения — осень, — сказала учительница. — Вот и напишите, каким вы видите это время года.

Детские головы склонились над тетрадями, заскрипели перья. Только одна девочка сидела неподвижно, о чем-то раздумывая.

— В чем дело, Майя? — подошла к ней учительница.

Девочка встрепенулась, обмакнула перо и тоже застрочила:

«Я пишу про осень, которая бывает на острове Шпицбергене, — написала в школьной тетрадке Майя Плисецкая. Перо споткнулось на секунду и побежало дальше, — потому что я забыла, какая осень на материке.

Сочинение.

Дни становятся все короче и темнее. Птицы: альбатросы, полярные чайки, дикие утки, куропатки и все другие птицы улетают стаями. На море все чаще шторм. Вянет трава и полярные маленькие цветочки. Дождь с сильным ветром колет лицо. Размытая дождем грязь делается скользкой. Приходят последние рейсы, и мы провожаем их. Поздней осенью, когда наступает полярная ночь, появляется северное сияние. Как будто прожектора освещают небо, и свет переливается в разные цвета. Скоро зима».^[28]

Post scriptum от Т. Ш.:

При подготовке текста к публикации, просматривая папку Виталия с надписью «Шпицберген», где хранится собранное им о Михаиле и Майе Плисецких, я наткнулась на запись об этом сочинении. Оно было написано 28 сентября 1935 года. Отметка — «Хорошо». Рахиль Михайловна спросила учительницу:

— Почему не отлично?

— Мне показалось, не вычитала ли она это где-нибудь и не запомнила ли?

1. Азарий Эммануилович Мессерер (1939—2017) — двоюродный брат Майи, журналист, муж моей двоюродной сестры. Контакты с ним продолжались до ухода его из жизни. Встреча с Майей была организована по его инициативе и с его помощью, т. к. Азар знал, что Виталий собирает материал об ее отце Михаиле Эммануиловиче Плисецком (в 1932—1936 руководил угольными рудниками на полярном архипелаге Шпицберген, представлял СССР на этой норвежской территории в качестве консульского агента, затем генконсула; по возвращении в Москву в конце 1936 возглавил трест «Арктикуголь»; в 1938 был расстрелян, реабилитирован в 1956. Ист.: Архив Президента РФ. Оп. 24. Д. 414. Л. 187).

2. С медвежьими берлогами у Виталия был большой опыт — как многократного участника экспедиций по изучению белого медведя.

3. Владислав Андреевич Золотарев (1942—1975) — композитор и баянист, открывший новаторские приемы и выразительные возможности в музыке для баяна. Мы с Виталием были близко знакомы с Владиславом начиная с 60-х годов, когда он учился в Магаданском областном музыкальном училище и окончил его, а я в эти годы преподавала там музыкально-теоретические дисциплины. Мы были свидетелями его трагической судьбы. В возрасте 33 лет он покончил с собой.

4. Фридрих Робертович Липс (род. в 1948) — народный артист РФ. Профессор, заведующий кафедрой баяна и аккордеона РАМ им. Гнесиных.

5. Василий Филимонович Шауро (1912—2007) в 1965—1986 — зав. отд. культуры ЦК КПСС.

6. Майя Михайловна называет действительный возраст отца, тогда как по документам его год рождения — 1899. Михаил Плисецкий, увлеченный коммунистической идеей и революцией, еще не достигнув семнадцати лет, рвался на фронт Гражданской войны и прибавил себе возраст, сумев подделать документы.

7. В справках о реабилитации часто указывали ложные даты и причины смерти, лицемерно скрывая правду. Во многих случаях даты были сдвинуты на годы войны. Эти даты значились в энциклопедиях, справочниках, научных трудах (См.: Шенталинский В. Рабы свободы. В литературных архивах КГБ. «Парус». М., 1995. Глава «Поправки к энциклопедиям». С. 258).

8. В 1980 ни Виталий, ни Майя Михайловна не могли знать правды о судьбе М. Э. Плисецкого, которая раскрылась в годы перестройки, когда были рассекречены многие документы КГБ. См. сноску 1.

9. На несколько лет Майя лишилась и матери. Рахиль Михайловну Плисецкую (урожд. Мессерер), актрису кино, арестовали весной 1938 как жену врага народа. Арестовали вместе с восьмимесячным сыном. Вернулась она, испытав тюрьму, лагерь и ссылку, весной 1941. Оставшимся без матери детям грозил детский дом, но этому не дали случиться родные сестра и брат Рахили — выдающиеся артисты балета: Майю удочерила Суламифь Мессерер, Александра взял в семью Асаф Мессерер.

10. Это цитаты из рассказа Рахили Михайловны Плисецкой. Виталий много раз встречался с ней, и она охотно делилась воспоминаниями о муже, о жизни семьи в Баренцбурге на Шпицбергене.

11. Здесь Майя Михайловна вспоминает случаи, произошедшие в Баренцбурге, когда отец был начальником угольных рудников.

12. Карбидная лампочка, ими пользовались в шахте.

13. Отто Юльевич Шмидт (1891—1956) — советский математик, географ, геофизик, астроном, организатор книгоиздания и реформы системы образования. Исследователь Памира (1928) и Севера. Профессор (1924), академик АН СССР и АН. Герой Советского Союза (1937). Был хорошо знаком с семьей Плисецких, рекомендовал Михаила Эммануиловича на работу в Арктике.

14. Здесь перечисляются фамилии известных балерин Большого театра.

15. Юрий Николаевич Григорович (1927—2025) — выдающийся хореограф и балетмейстер, артист балета, народный артист СССР, Герой Социалистического Труда; в 1964—1995 — главный балетмейстер Большого театра.

Наталия Игоревна Бессмертнова (1941—2008) — балерина, педагог, народная артистка СССР, жена Григоровича.

16. Екатерина Алексеевна Фурцева (1910—1974) — министр культуры СССР в 1960—1974.

17. Екатерина Сергеевна Максимова (1939—2009) — балерина, народная артистка СССР, исполнительница главных ролей в нескольких фильмах-балетах — «Анюта», «Галатея», «Старое танго», «Фуэте».

18. Термин «подпись треугольника» относится к оформлению в СССР выезда за границу; означает обязательное получение подписей от трех представителей – партийной, профсоюзной организаций и руководителя предприятия.

19. Мстислав Леопольдович Ростропович (1927—2007) — выдающийся виолончелист, пианист, дирижер, народный артист СССР, лауреат государственных премий. В 1974 под сильным государственным «прессингом» (отмена концертов, остановка записей, запрет на выезд за рубеж) из-за своих либерально-демократических взглядов и открытой поддержки опального в те годы А. И. Солженицына вместе с женой, народной артисткой СССР певицей Галиной Вишневской и дочерьми вынужден был покинуть страну. В 1978 они с Галиной Вишневской были лишены советского гражданства, которое было возвращено только в 1990.

20. Петр Нилович Демичев (1918—2010) — советский государственный и партийный деятель. Министр культуры СССР в 1974—1986.

21. Долорес Ибаррури Гомес (1895—1989) — одна из основательниц коммунистической партии Испании; в 1942—1960 — генеральный секретарь, а с 1960 до конца жизни — председатель коммунистической партии Испании.

22. Михаил Иванович Чулаки (1908—1969) — народный артист РСФС, в это время директор Большого театра.

23. Соломон Моисеевич Волков (род. в 1944) — музыковед, журналист, культуролог. Речь о его книге «Свидетельство. Мемуары Дмитрия Шостаковича», изданной в Нью-Йорке (1979).

24. Максим Шостакович — композитор, сын Дмитрия Шостаковича.

25. Марина Тимофеевна Семенова (1908—2010) — народная артистка СССР, балерина и педагог.

26. Р. Нуриев, М. Барышников, Н. Макарова, А. Годунов — так называемые «невозвращенцы», звезды советского балета, попросившие политического убежища на Западе во время гастролей.

27. Надежда Васильевна Павлова (род. в 1956) — народная артистка СССР, балерина, прославившаяся ярким началом. Окончила Пермское хореографическое училище и в 1975 стала солисткой балета Большого театра.

28. Переписано из школьной тетради Майи, хранившейся в семейном архиве у Рахили Михайловны Плисецкой.