ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

ЕВГЕНИЯ БАСОВА

Горячий воздух ночи

Повесть

В парке за нами следила пухлая девушка в пестрых шортах, и мне было все равно, что мы привлекли еще чье-то внимание, — почему-то нас замечали всюду, где мы появлялись. Главное, чтобы к тебе не подходили и не говорили: «Что, все твои? Смело, смело!» — и не возмущались, что твои дети шумят. Но в парке можно шуметь сколько угодно. Наконец девушка плюхнулась рядом со мной на скамейку, сказав, что она Марина и что она за нами наблюдает — как будто я еще не поняла. Почему-то с ней оказалось легко болтать, и через пять или пятнадцать минут знакомства она объявила, что ее отец хочет жениться, она ищет мачеху, я подойду.

Дети гонялись друг за другом вокруг скамейки. Только младший был у меня на руках. Марина говорила напористо, быстро: отец любит молодых — да и кто не любит? — и я должна быть заинтересована, чтоб он женился на мне, больше всех.

Шло к вечеру. Мы с детьми старались возвращаться домой как можно позже, когда родители уже собирались спать. Кухня была свободна, но и тогда их раздражало, что я принималась варить кашу и подогревать молочную смесь. На звон посуды мама выходила в ночной рубашке и спрашивала снова и снова, когда муж приедет за нами, на сколько отправил он нас гостить, какая была у меня с ним договоренность.

Отец тоже выходил в кухню и гремел, обращаясь к матери:

— Она знает, что делать! Вчера был уже разговор, и позавчера был разговор! Сколько ты можешь об одном и том же?!

Мне объявлялось, что им завтра рано вставать, а теперь они навряд ли быстро уснут. Они оба пожилые люди, и меня должно заботить, сколько они проживут еще. Каждый вечер мне напоминали, что дети — гости в доме родителей, а гостю подобает думать, как бы не надоесть хозяевам и не нарушить привычного течения их жизни.

На тумбочке у мамы стояли фигурки из киндер-сюрпризов. Некоторые достаешь из шоколадного яйца сразу же целиком, другие тебе надо еще собрать, надо купить несколько шоколадных яиц. Там будут детальки, ими можно обмениваться с друзьями, если попадутся две одинаковые. У заводских поветрие было — меняться детальками.

Моя дочка повадилась таскать у моей мамы фигурки, и я уговаривала маму убрать их с тумбочки. Мама говорила: «Я у себя дома, следи получше за своей зассыхой, почему я должна у себя дома что-то прятать?»

В тот день дочка отломила язычок пластмассовой защелки в туалете. Мне говорено было много раз, чтоб я не позволяла детям запираться — мало ли, вдруг изнутри открыть не смогут, придется замок откручивать снаружи, отверткой. Но теперь и откручивать было ничего не нужно. Пластмасса, смазанная резиновым клеем, не держалась. По крайней мере, по инструкции требовались сутки, чтобы клей схватился.

Суток у нас не было. Родители наверняка были уже дома, поджидали нас. И я мысленно слышала слезы в мамином голосе, когда она восклицала в который раз:

— Скажи, сколько, сколько еще мне терпеть весь этот ужас? Дальше-то что? Что дальше, дальше что? Я звала тебя сюда жить в своей квартире, а не в моей!

Должно быть, она думала, что на севере хорошие заработки и, приехав, я сразу куплю квартиру.

Отец выйдет к нам в коридор, чтобы увести ее в комнату, и бросит как бы ей, а на самом деле мне:

— Раньше надо было решать! Сразу не решили — и вот результат, не успевает она за всеми приглядеть, смотрите на нее, заполошную!

Мы с сыном и дочерью прилетели чуть ли не год назад, и мой отец не сразу разглядел, что я жду прибавления, а маме я шепнула уже в аэропорту, так вышло само собой. И она глянула на меня, помедлила и сказала, точно успокаивая: «Ну ничего, решим».

Несколько лет назад развалилась большая страна. И теперь, кажется, медленно распадалось все, на что ни посмотришь. Родители как будто не были моими родителями. Муж тоже не был моим мужем. Да и вообще он был так далеко, точно его не было. Я привыкала к чувству, что его нет. Из письма в письмо он рассказывал, как умирает наш город и люди всё так же сидят без электричества, его включают по графику — «Ну ты помнишь», — писал он. И совершенно невозможно что-нибудь заработать. Поэтому денежные переводы отменяются, так заявил он мне, и до чего же я боялась, что родители узнают об этом. Меня распирало от злости, что я не могу подать на развод с человеком, написавшим мне: «Денежные переводы отменяются». Надо было делать хорошую мину. Муж писал, что не может работать — ему надо скрываться, он наделал долгов, а ведь он старался для нас. Все дело во мне и детях, ему самому много не надо. Он мог бы жить и в лесной избушке! И я уже мучилась от чувства вины и утешала себя: все должно как-нибудь обойтись! А главное, родители не должны узнать, что у нас не стало денег!

Скоро, скоро все должно было наладиться. Муж предложил выход. В его родных краях есть богатство — рыба, ее ловят тоннами в океане. Всегда ловили тоннами, по привычке. И вдруг она оказалась никому не нужна. Прошлым летом рыбаки голодали в палатках на лужайке перед областной администрацией — не помню, чем тогда кончилось.

Теперь муж предлагал мне продать рыбу, которую рыбаки ловят. Ее разрешается продавать всем подряд: главное — найти покупателей. Как только наши местные торговцы мне заплатят сколько нужно, к ним сразу же поедет рыба через всю страну, сначала по морю, потом железной дорогой, уж как-нибудь. В рефрижераторах, по асфальту. Я объясняла это в магазинах и на рынке в рыбном ряду, протягивала какие-то распечатки, прайс-листы, и люди сторонились, отодвигались от моих рук, хотя и кивали: «Да-да, посмотрим. Где, говоришь, рыба у тебя? И сколько, говоришь, оттуда ехать? А кто тебя отправил сюда, муж, что ли, послал рыбу продавать?»

По утрам, только родители уходили на завод, мой сын начинал тормошить мою дочь:

— Просыпайся, пойдем дальше искать покупателя! Мы сможем тогда переехать отсюда!

Родители, видно, подозревали неладное. Со мной с некоторых пор не разговаривали, чтобы я догадалась сама о том, что` должна сделать. Но время шло, и, как считали мои, оно работало против них. Наконец в парламентеры вызвалась тетка, и она улучила момент, когда я с детьми была одна, и начала с того, что понимает, каково живется мне среди всеобщей враждебности.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила она и сбила меня с толку. Как я могла себя чувствовать?! Но она, не ожидая ответа, уже интересовалась: — Еще можно ведь? Делают на таком сроке? Может быть, частным образом, а? Или ты думаешь, что это… это грех какой-нибудь?

— Да, да! — встряла я наконец. — Это грех!

Неужто я смогу всё объяснить ей? Никто не знает, что будет через год, через пять, десять лет. Наверное, моя семья выпутается как-нибудь. А главное, никто не знает, каким будет вот этот ребенок. Но сейчас я чувствую его. Я всегда чувствую своих детей, я знаю, он мальчик или девочка. Знаю, какого цвета волосы…

Но тетка только удовлетворенно кивнула:

— А знаешь, что сейчас ты гораздо больший грех делаешь?

Мгновенно она распалила себя. Раньше передо мной только мама себя так распаляла.

— Ты перед мамой, перед папой делаешь грех. Они заслужили покой! Сколько они должны кормить тебя — теперь и с ними вместе? — Она кивнула на дочку с сыном, глядевших на нее.

— Мы уедем, — пообещала я, сама не веря.

— Уезжайте, — определила тетка. — Так, чтобы он родился уже не здесь.

Уехать не получилось. Билеты делались с каждой неделей дороже, и я не представляла, где взять денег. Муж заклинал нас не возвращаться. Он повторял в письмах, что предлагает мне удочку, а не рыбу, то есть, конечно, рыбу. Но рыба станет моим инструментом, удочкой, которая поможет разбогатеть. На целые страницы растягивались математические выкладки — сколько я получу в итоге. На такие деньги я смогу купить не одну, а целых две квартиры или пять. Мы купим дом в три этажа, с фруктовым садом. «У вас ведь есть фруктовые сады? — спрашивал он. — Приглядывайся пока, что там у вас продают». Мы вместе с мужем будем выбирать, где жить. Он сможет приехать ко мне, он купит билет на самолет, если я наконец-то продам рыбу.

Роды начались вечером, после того как я целый день таскала за собой по городу Ваньку с Танькой и говорила разным людям одно и то же: «Вот такая рыба. Есть и горбуша, и кета, и кижуч. А скоро сезон икры, знаете красную икру?»

В роддоме женщины орали на разных языках народов Поволжья — можно было определять национальность, как в кино «Семнадцать мгновений весны». Это был дежурный роддом, другие, видимо, были закрыты, и врач ходил между коек и бормотал:

— Рождаемость, говорят, падает. Плохо живем… Где она падает? Не вижу, чтобы она падала. Хоть бы она упала когда-нибудь.

Там, где появились на свет мои старшие, кричать на родах считалось стыдным, надо было думать о том, как регулировать дыхание, как считать схватки. А северные женщины из тундры и не ложились на кровать. Они ходили в проходах, пыхтя и приседая на схватках и наклоняясь, чтобы потом вдруг, во время особенно длительного наклона, поднять из-под подола рубашки перемазанное в чем-то внутреннем, только что рожденное дитя. Тогда женщину уводили из предродовой, осторожно держа дитя и неся его за ней. Она шла неловко, расставляя ноги. От младенца еще тянулась пуповина вниз, задирая материнскую рубашку. И ты глядишь вслед со своей кровати и разеваешь при схватках рот — надо дышать, дышать! Акушерка оглянется на тебя в дверях:

— В родзал не пора? — И кивнет вдогонку северной женщине: — Или ты тоже решила — так?

При своих третьих родах я поняла, что должна орать, что главное в женщине здесь — это глотка, иначе к тебе не подойдут, тебя не заметят среди прочих. Но на мое простое, дикое: «Рожаю!» — тоже никто не подходил.

И я от отчаяния выкрикивала все страшные слова, какие знаю, в этом уже была дикая радость, была отдушина, послабление мне: «Вот я вас так! Нельзя, да? А вот! Вот!» Наконец акушерка подошла сказать, что у них тут матом не ругаются, и спросила, откуда я приехала, а я продолжала, глядя на нее, выкрикивать то, что во мне теснилось. Тогда она сказала, что сама видит: я та, приезжая, с севера, и там сплошные бандиты, и мат-перемат, неудивительно, что я других слов не знаю…

Так или иначе, мой недоношенный ребенок появился на свет, и в первый год он был таким крикливым, каких у меня не рождалось еще детей. Родители панически боялись жизни под одной крышей с новорожденным, и мама говорила теперь: «Я знала, что это будет ужас, но не представляла какой!» Он орал в кроватке, в коляске, на руках в доме или на улице, когда сам хотел, но по ночам выходило громче всего. Он точно мстил моим родителям за то, что не хотели его появления на свет, но его месть в конечном счете доставалась мне. Каждую ночь мама приходила к нам в комнату кричать, перекрикивая младенца, про то, что я подняла на ноги весь подъезд, стены совсем тонкие и все слышат нас. Она объясняла мне, кто я после этого есть, — ей неважно было, что ее слышат соседи: ребенок все равно всех перебудил. Ей было нужно отмежеваться от меня и младенца, дать всем понять, что она здесь ни при чем.

Мой муж не отвечал на мои письма, и я не знала, жив он или к нему уже пришли, чтобы повесить вверх ногами, таинственные «они». Помнится, он говорил, что какие-то люди придут и повесят всех нас вверх ногами, даже сына с дочкой, если мы срочно не уедем, а он один как-нибудь выкрутится. У него в самом деле скопились долги, на рыбу он возлагал надежду. Он исчез, когда я написала, что мне некогда продавать рыбу. Районная врач объяснила мне, что у сына дикие головные боли. По графику надо было давать ему порошки. Мой отец переживал, что в доме теперь не будет порядка, что я буду так занята с младенцем, что у меня не хватит времени приглядеть за старшими. И времени не хватало. Каждый день мама спрашивала:

— Сколько еще вы планируете здесь жить?

— Нисколько! — хихикала в парке моя новая подруга Маринка. — Скажи им: «Нисколько!» — пускай расслабятся!

Если сидишь с детьми, к тебе вряд ли подойдет кто-то, кроме других мамаш. А с ними ты будешь говорить о прививках или чей там во сколько месяцев стал держать головку и сидеть, и ползать, и когда пошел, — будешь делать вид, что у тебя все благополучно, как у них. И от этого ты еще сильнее ощущаешь, как же у тебя все неблагополучно, и тебя охватывает страшная, смертельная тоска.

Маринка была моим спасением, моей находкой. Хотя нет, это она меня нашла.

Я позвонила домой — сказать, что переночую у подруги, мама ответила со значением: «Ну-ну».

— Они каждый день в первую смену? — спрашивала Маринка. — Завтра я съезжу с тобой, перевезем их вещи. — Она кивала на моих детей.

И впрямь мы перетащили детей и вещи, и у меня наконец-то началась отдельная от родителей жизнь. Маринкин отец был математик, ученый, впоследствии заболевший шизофренией. Он жил на двенадцатом этаже в квартире с выбитыми дверью и окнами, и от ветра можно было спрятаться только в ванной. В дом заходил кто хотел, и у меня украли наручные часики, но в тот же день кто-то со двора принес их обратно. Маринка виновато объясняла мне:

— Здесь было вчера окно… И дверь… — И говорила: — Хочешь, пойдем ко мне? Не возвращаться же тебе… к этим твоим. Слушай, а как они тебя-то терпели, когда ты была такой… — Она кивала на моего младшего.

Маринкин отец и правда собирался жениться на мне. До меня у него в доме жила цыганка с детьми, на ней он тоже хотел жениться. А потом за него вышла какая-то женщина и вставила все окна и двери, но это уже было гораздо позже.

Маринкина мама была балерина на пенсии, с завивкой «баран», располневшая, но с невыразимо плавными, текучими, как у равнинной реки, движениями и с гнусным характером. По крайней мере, она неохотно впускала ее к себе в дом — говорила, что ей есть где жить. Мама была замужем второй раз. Уходя к мужу, она забрала с собой младшую дочь, а ее, старшую, отправила к деду и бабке со стороны первого мужа — того, который сошел с ума.

Бабушку по отцу звали Женевьева. Это была широкая сухая старуха ростом под потолок, вся белая. В войну она где-то служила, ведала бронью, и по всему ее виду можно было подумать, что от нее и сейчас зависят чьи-нибудь судьбы. Но всё, что она могла теперь, — это не впустить в дом каких-нибудь внучкиных подружек, объявив им на пороге: «Марины нет дома!» — и быстро захлопнув дверь. Да и то Маринка выскакивала в подъезд с криком: «Я дома, дома!» — и гости снова поднимались по лестнице и шли через коридор, не глядя на стоящую здесь же бабушку, в Маринкину комнату.

Дедушка продолжал работать до самой смерти. Он был начальник стройтреста, и у нее, как говорила Маринка, «все было». «Да это же и по телевизору можно понять, и по дивану, где ты сидишь! — объясняла она мне, хотя я плохо понимала в диванах. — Это же не сейчас куплено, это когда ничего нельзя было купить!»

Дедушка, по ее словам, был очень добрый человек, и, что бы ни просила она, ей все разрешалось. Но он трогал ее в разных местах перед сном, когда она лежала в кровати. «Я только потом поняла, почему он трогал меня здесь и здесь», — рассказывала мне Маринка, и я не знала, было так или она все выдумала потом, когда стали всюду говорить и писать об этом. Почему-то мне казалось, что она хотела, чтоб и в ее детстве было что-то подобное.

К моменту нашего знакомства ее дед уже умер, а сама она была замужем. Вышла на первом курсе, в соседнем городе, за молодого преподавателя, не имевшего своего жилья. И когда она вылетела летом, после сессии, они, к неудовольствию бабки, вернулись домой вдвоем.

Ее муж устроился на завод, у него были беспокойные руки, которые никогда не оставались без движения. Ему надо было постоянно что-то тискать, что-то поглаживать. За обедом он машинально ласкал ложку или нежно ощупывал пористый ломтик хлебушка. Среди женщин для него, кажется, не было разницы, Маринка рядом с ним или кто-то другой. Он объяснял это тем, что у него тактильный тип восприятия, для него щупать кого-нибудь — как дышать. Маринке не приходило в голову выгнать Валика. Она рассказывала, что вскоре после свадьбы, когда поняла, насколько же он тактильный, она пыталась от неожиданности отравиться, ее спасли. Она вспоминала, как очнулась в белой-пребелой комнате, где было холодно, — ее так и бил озноб. Очень хотелось укрыться чем-нибудь — и лучше с головой. Белизна так и лезла в глаза. Кажется, как раз тогда у нее и случился выкидыш. А потом она то ли не хотела детей, то ли не получалось. Она говорила, кивая на моих: «Когда я стану никому больше не интересна, я, так и быть, тоже нарожаю себе компанию».

Маринка помогала мне искать квартиры. В одной из них мы с детьми жили бесплатно, нас пустила Маринкина одноклассница Алла. У нее была умственно отсталая сестра. Она никогда ничего не говорила и ничего не делала, но любила стоять в комнате, в середине, и смотреть на всех. А когда приехала их мать и выгнала нас, Маринка нашла знакомых, которые сдавали малосемейку совсем недорого. Она часто оставалась ночевать у меня и в потемках выскальзывала во двор послушать песни местной шпаны у подъезда. Но иногда к вечеру она так и не появлялась, хотя и говорила днем, что точно придет. А после оказывалось, что по пути она познакомилась с каким-нибудь сторожем, или ночной вахтершей, или с бездомным, живущим в беседке, — и они проболтали всю ночь. Разные люди так и стремились рассказать Маринке всю свою жизнь, она была нарасхват.

Бывало, что Алла тоже ночевала со мной, и они с Маринкой выходили слушать шпану вдвоем, а иногда и я спускалась во двор, уложив старших и качая на руках младшего. В ночи было жарко, и, если дул ветер, он был очень теплым, как ветер пустынь. После жизни на севере я не могла отделаться от чувства, что приехала в южный курортный город, и этим смешила подруг. Бывало, что в жаркой ночи, оставшись одни, мы пели вместе, забравшись в беседку на середине двора. Мы не были пьяны: я кормила грудью, Маринка не переносила ни капли алкоголя, Алла была рада, что с нами никто не заставляет ее пить. Это было хорошее, счастливое время. Назавтра, пока я стирала вручную или варила кашу, Маринка шумно доказывала мне, что песни шпаны во дворе — это тоже искусство.

С ней хорошо было говорить о книгах. Она читала всё, о чем сколько-нибудь упоминали в газетах или по радио, и, разумеется, всё, что получало какие-то премии, и я прочитывала все книги следом за ней. Сама она тоже пробовала сочинять, всюду у меня валялись бумажки с началом каких-то стихов или рассказов. Все начала представляли собой диалоги с бабкой, соседками или тетками в магазине, и читать было смешно, но за началом никогда не следовало продолжения. Песни она тоже пробовала сочинять — у нее был тонкий, кошачий голосок, и в детстве она немного училась в музыкальной школе. Маринка гордилась тем, что не доводит ничего до конца, это для нее был признак свободы: хочу — пишу песню, хочу — рассказ, а надоело — и ничего не пишу! Хочу — поступаю учиться и учусь лучше всех, покуда мне нравится. Дальше вместе с рутиной наваливалась тоска, и от нее могли спасти только путешествия. Она много ездила автостопом. Как-то она рассказывала мне про водителя, который взял ее в кабину, чтобы с ней переспать, и, высаживая через пять часов на въезде в город, сказал со вздохом: «Тебя так интересно слушать, что, кажется, если бы мы доехали до белорусской границы, у нас так бы до дела и не дошло».

Когда она уезжала, у меня в съемной квартире обосновывался ее Валик. Он говорил, что уйдет ко мне насовсем. Это я уже потом поняла: когда ты только-только из полной семьи и у тебя только-только не стало мужа, рядом с тобой так и зияет невидимое мужево место. Мужа убили-таки за долги, не зря он боялся. На новом месте никто не захотел покупать у нас с детьми рыбу, которую в глаза не видел. А если рядом с тобой образуется пустое место — оно затягивает мужчин само, независимо от тебя, как болотная топь. И попадают в нее те, кто ходит не по асфальту, а по кривым тропинкам, по кочкам, в опасной близи от топи.

Маринкин Валик приносил в ведрах картошку и выкладывал на стол алые, пачкающие клеенку пакеты с мясом, и я терпела, когда он лапал меня. Потом я заметила, что, когда он долго о чем-нибудь говорит и его не перебиваешь, он начинает водить руками перед собой и рисовать ими в воздухе круги и зигзаги. Ему становится достаточно трогать воздух. С тех пор я спрашивала его, как он рос или что было сегодня на заводе, — и дальше он только ходил по дому и говорил, и гонял ветер руками. И я вспоминала, как Маринка смешно машет руками, передразнивая его.

У нее к тому времени был любовник — одноклассник, простой парень, рыбак, промышлявший браконьерством. Впоследствии его застрелили на берегу.

Он стеснялся, когда вез по городу коляску с моим младшим сыном. Мы с Маринкой шли сзади и болтали, мои старшие перекрикивались через нас с ней, идя с двух сторон. Пашка был очень молод, чтобы хотеть детей. Когда его застрелили три года спустя, Маринка была беременна — возможно, и от него, впрочем, она до сих пор не уверена. Она говорила потом, что надо было бы определить отцовство, хотя бы из любопытства, но денег на это ни у кого не было. И Фекла до сих пор не узнала, кто был ее отцом.

Пашина мать, которая однажды стукнула его по спине шваброй, когда он проболтался, что ночевал у Маринки, теперь отыскала в бумагах сына ее телефон и уговаривала показать ей внучку.

— Да это, возможно, и не ваша внучка, — отвечала Маринка.

На что Пашина мать возражала:

— А возможно ведь, и моя. — И принималась объяснять, почему им надо общаться: — Вы же любили Павлика. Вы ходите к нему на могилку. Я видела ваши следы на глине. Женские следы — обувь на каблучках, а рядом совсем детские, маленькие…

Маринка в ответ хмыкала:

— Да я совсем не ношу каблуки. У меня кеды сорокового размера.

Но это было намного позже, а в мой первый год в этом городе Маринка велела Паше помогать мне приглядывать за детьми и приносить свежую рыбу. Смущаясь, он учил меня, как разделывать ее быстро-быстро. В моем доме всегда была еда и почти всегда были гости, и кто-то помогал мне спустить вниз коляску, когда мы шли гулять.

С Валиком было стыдно ходить по улице. Он сильно сутулился и при ходьбе раскрывал рот, а то и язык высовывал, и когда он вез коляску с моим младшим сыном, то говорил ему: «Бгу, бгу, бгу». Прохожие думали, что это мой муж, — что еще можно было подумать?

На своей работе, на заводе, он считался на редкость умным и перспективным, и его отправили на курсы в Москву. Маринка поехала с ним, и их поселили в семейное общежитие, где были американцы, а может, латиноамериканцы. С утра до вечера, пока он был на курсах, она бродила по этажам, и общежитие раскрывало перед ней новый, неизведанный, многообразный мир.

Скоро они с Валиком развелись, и Маринка привозила знакомиться своего нового парня, и других привозила тоже. Все они знали друг о друге, и многие были знакомы между собой. Рыбак Паша приятельствовал с бледным, бородатым москвичом Данилой, который ходил по городу в пластиковых шлепанцах. К этому времени относится рождение Маринкиной дочки. Ее бабушка Женевьева тогда уже умерла, а Пашу вскоре убили. Я стала работать с восьми до пяти и у Маринки бывала редко. Из ее дома постепенно исчезали диваны, кресла — вроде бы там и здесь заводились клопы. В двух-трех местах на полу порвался линолеум. Парни, которые жили у Маринки, не пытались делать ремонт. Все они оставались у нее в друзьях и после того, как съезжали из ее разоренного дома, и, женившись на ком-нибудь, старались урвать время и навестить ее, а она все находила и находила новых.

Некоторые из них были водителями маршруток. От нее я услышала первый раз, что если ты садишься в кабину рядом с водителем, то это значит, что ты не против с ним переспать. Это твой первый шаг, так принято в нашем городе. До этого я часто садилась вперед и потом удивлялась, почему слышу намеки, а иногда водитель как будто ни с того ни с сего становится злым и дерганым. Маринка смеялась, что я могла раньше про этот обычай не знать.

Кто-то оставался с ней на ночь, а кто-то спешил ретироваться, только увидев гору тряпья на матрасе. Незаметно для меня она опять забеременела, выносила и родила сына. Дочку забрала ее мать, бывшая балерина — сказала, что станет учить музыке и хореографии, — и они не виделись уже несколько лет. А сына чуть не забрала опека, но парень, рабочий со стройки, который у нее жил тогда, пошел с ней в районную администрацию и был очень убедителен, рассказывая, какой он собирается сделать ремонт и когда у них намечена свадьба. Чиновницы от нее отвязались, но парень в тот же день был таков.

Она поила сына «лимонадиком», разбавляя водой кислое желудочное лекарство, которое осталось от бабки, и утверждала, что оно совершенно безвредно, а мальчику хочется лимонада, и мечтала дождаться лета, когда в городской роще будут съедобная трава и корешки. Время, в котором мы жили, непрерывно менялось, и многим делалось легче, так что люди старались забыть прежнюю нищету. Но перемены проходили мимо Маринки, квартира ее бабки с дедом существовала вне всяких времен, и ничто не мешало ей разрушаться. Бывало, я забирала оттуда Феофана к себе, но Маринка не выдерживала без него больше суток, говорила, что спать не может, не уткнувшись ему в шейку или в бочок.

Я работала, младший ходил в детский сад, старшие — в школу, и место покойного мужа постепенно затягивалось, хотя время от времени кто-то из Маринкиных знакомых еще предлагал жениться на мне, вроде попа-расстриги, который надеялся, что готовая большая семья станет удерживать его от всех его загулов. Какое-то время спустя Маринка без эмоций сообщила мне, что бывший поп умер от передоза. И я мучилась угрызениями: вдруг он, женившись на мне, и вправду стал бы добрым семьянином и трезвенником и был бы сейчас жив?

Маринкин круг делался все более однообразным, хотя одно время она порывалась познакомить меня с каким-то Максимом, который в буквальном смысле всех видел насквозь. Они с ним поболтали немного на улице с какой-то ее знакомой, и Максим сказал потом вскользь Маринке: «А ведь у твоей подружки рачок». А после объяснил где и добавил, что она уже знает и уже ходила к онкологу, болезнь захватили вовремя и все будет с ней хорошо. Маринка осторожно расспросила знакомую — все так и было. Я не захотела знакомиться с ним, и тогда Маринка стала уговаривать меня, чтоб я разрешила ей привести к нам в дом кого-то еще. Один из ее друзей подрабатывал партнером для танцев и еще бог весть чем. Моя дочь к тому времени была городской чемпионкой по шахматам в группе до шестнадцати лет, и танцору, оказывается, очень хотелось сразиться с ней. В детстве его учили играть. Но что-то сказало мне, что соглашаться на игру не надо, и Маринка потом звонила мне еще и еще раз и говорила, что много рассказывала ему про нас, так что его распирает охота познакомиться, и что мы сможем ходить бесплатно на концерты, квартирники, танцует он просто божественно, и что родители доверяют ему девчонок, чтоб он их учил, и что он сделает мою дочь настоящей женщиной.

Это же она сказала и моей Таньке, узнав каким-то образом номер ее мобильного. Танька в удивлении рассказывала мне:

— Она спросила меня: «А ты всегда слушаешь маму? Тебе не хочется сделать что-то самой? Не хочется пережить новые чувства?»

И я позвонила Маринке, сказала:

— Если что-то случится с моей Танькой, то я тебя убью.

Она, как мне показалось, излишне поспешно ответила:

— Да, поняла.

Мне не верилось, что она так сразу поняла, и я повторила:

— Убью.

Мне это было так ясно, что иначе просто не могло быть. Я всё решила.

— Муж воевал, он рассказывал мне, чем можно убивать, — объясняла я ей. — И я сразу приду с повинной. Мне много не дадут, раз я — за своего ребенка. Отсижу срок и выйду. А тебя больше не будет.

И она сказала миролюбиво:

— Я поняла тебя. Я не буду больше Тане звонить. Честно.

Десять лет назад встреча с Маринкой стала спасением для меня и детей. А теперь я знала, что могла бы убить ее. И она знала это.

Тем не менее мы продолжали общаться. Она уже совсем не говорила о книгах — только о мужчинах. Рассказывала, с кем из них, как и кто из них как любит. От кого-то из них она заразилась, и она подробно описывала, что` у нее «там» и каково «это» на ощупь, пока я мыла у нее горы грязной, засохшей посуды и сортировала по кучам чистые и грязные вещи. У нее не было медицинского полиса и не было денег, чтобы лечиться платно, и она говорила, что всегда предупреждает мужчин, но им все равно, ее все хотят, несмотря на болезнь. Это вызывало в ней гордость, она уже чувствовала превосходство надо мной и уже не могла понять, как это мимолетная связь может быть кому-то ненужной и о ней даже подумать может быть неприятно. Маринка считала, что так могут говорить только те, у кого с детства комплексы. «На меня будто бы не давили, сначала дед с бабкой, а потом этот уродец Валик», — морщилась она.

Валик опять женился, на умственно отсталой сестре Маринкиной одноклассницы Аллы, у которой я когда-то жила с детьми. У них родилась девочка, и я встретила его в городе счастливого, пьяного. Он теперь преподавал на химическом факультете и шел с торжества по поводу рождения дочки. И, несмотря на хмель, рассказывая мне о себе, он держался несколько отчужденно, на дистанции, точно был счастлив, что вырвался из Маринкиного круга влияния, частью которого в его представлении была и я тоже. Он говорил, как у него все хорошо, — он даже не думал, что в жизни бывает так хорошо.

Маринка попробовала помириться с матерью, и как-то раз они встречали Новый год вместе: мать с мужем, Маринка, ее дети и незамужняя сестра. Кажется, они собирались помянуть отца — после женитьбы на женщине, сделавшей в его доме ремонт, он очень быстро исчез, и никто не искал его толком. Но то, что осталось от семьи, должно было наконец-то сплотиться. Говорили о том, что надо укреплять связи. И когда мы с детьми, посмотрев на площадке салют, в полтретьего вернулись домой спать, Маринка позвонила мне и стала рассказывать, какую отвесила своей маме пощечину, — правда, и та не осталась в долгу, и ее мужу пришлось их разнимать. «У меня глаз заплыл, но я отплатила ей, как мне хотелось, за все детство, и у меня будет хороший год! В этом году у меня обязательно пойдут перемены к лучшему!»

В длинные новогодние праздники, четвертого или пятого января, мы с младшим сыном поехали навестить Маринку. Я подозревала, что у нее может не быть денег, да и готовить она не мастерица, и потому мы накупили бифштексов-полуфабрикатов, и макарон, и чего-то еще, и апельсинов для Феофана. Но все оказалось еще хуже. Из-за плиты торчали рога обрезанных газовых труб, электричество тоже было отключено. Маринка была одна. Она не утеплила на зиму рассохшиеся деревянные рамы, и сына пришлось срочно отдавать кому-то пережить холода. Мы сидели с ней и с моим сыном в захламленном доме, не сняв пуховиков, и ели холодные апельсины.

Ее дом с проваленным полом и ужасными запахами был по-прежнему открытым для всех, и время от времени я слышала, что у нее живет парень, или девчонка, или, например, ушедшая от мужа-пьяницы мама с детьми. Двумя, тремя, четырьмя. А когда мне под дверь подбросили щенка, которого мы никак не могли у себя оставить, потому что в доме и так было полно животных, она согласилась принять его, и мы с Танькой везли его ночью через весь город. В маршрутке с нами ехали парни, и они были явно под действием препаратов: вот эти глаза, которые большей частью не видят ничего вокруг, зато видят что-нибудь никому не известное. Правда, один из них всю дорогу тянулся к щенку у меня на коленках и шепелявил: «О, собаська! — И уточнял у меня: — Это собаська ведь?»

Я не могла дождаться, когда мы выйдем на Маринкиной остановке, но оказалось, что и пешком нам по пути — ребята ехали ночевать к Маринке. Тот, кто спрашивал про «собаську», твердил, что знает дорогу, но в результате вести их пришлось мне. Потом Маринка звонила нам — извинялась, что пришлось отдать щенка знакомой, потому что один из парней хотел придушить его. Но ее знакомая обещала регулярно фотографировать щенка, и я смогу видеть, как он растет.

В другой раз мы привезли ей белую крысу, когда у младшего случился первый приступ астмы. Маринка сразу же подарила нашу клетку кому-то, кому было нужней. Крыса у нее бегала где хотела. Маринка привезла мне ключи — оказалось, она опять уезжает и очень просит нас ездить к ней кормить крысу, потому что привязалась к ней и не хочет, чтобы она умерла. Крыса, по ее словам, была необыкновенно умной — такой, что мы бы и не подумали.

Маринка по-прежнему много путешествовала, и ей всегда были доступны только попутки, в которые тебя берут, чтобы переспать, или чтобы с тобой разговаривать, или молча слушать тебя — это уж как получится. Она говорила мне: «Я не могу сидеть здесь и делать что-нибудь, как ты, если я знаю, что где-нибудь собрались люди… Представь — зеленый берег, разноцветные палатки!»

Однажды на каком-то хипповском фестивале у теплой реки она выходила из воды в купальнике, счастливая, с двумя обнимавшими ее с двух сторон парнями. Навстречу в реку входил незнакомый парень в плавках; на парне висели две девочки. Маринка непроизвольно охнула и спросила:

— А может, все поменяемся?

Так она познакомилась с москвичом N, необыкновенно перспективным молодым чиновником, уже занимавшим пост в российском правительстве. Чиновник готов был работать у себя в департаменте, не выходя на воздух сутками, но зато, дорвавшись до отдыха, отправлялся лазить по горам или сплавляться по рекам, или инкогнито жил в палаточных лагерях. Женщины везде и всюду вешались на него, как в тот раз у реки, и он не спешил жениться и не представлял, как введет Маринку в круг своих знакомых, даже когда она с детьми жила уже у него в доме.

Однажды ей понадобилась серьезная операция на позвоночнике, и он заплатил, на мой взгляд, совершенно космическую сумму. Мне это казалось доказательством его любви к Маринке, но она отвечала, что это просто доказательство его дурости, поскольку, если б они поженились и он прописал ее у себя, ей сделали бы операцию бесплатно, по квоте. Ухаживать за ней он нанял сиделку. Маринка оказалась старше его на четыре года, а уж болезней у нее было, как будто она старше на пятьдесят лет. Ее долго лечили в каких-то клиниках, а между клиниками она обрабатывала и обрабатывала его. Сын и дочь стали ее союзниками. Она рассказывала мне, какие премудрости изрекает восьмилетний Феофан и как подмечает все ее женские ошибки одиннадцатилетняя Фекла. Если верить Маринке, то это были два маленьких старичка. А может, их состарила общая цель: они хотели и дальше жить в богатом доме и купаться зимой в теплых морях, а летом сплавляться с новым отцом на байдарках. Маринка им объяснила, что нужно, чтобы такая жизнь стала прочной и надежной. Прошло еще два-три года, прежде чем она показала мне наконец свадебные фотографии, сделанные в какой-то особой технике, когда жениха с невестой как будто окружает облако, отчего вся сцена выглядит необыкновенно сладкой, до тошноты.

Маринка теперь могла ездить в Москву и из Москвы сколько угодно, а ее дети стали учиться там в каких-то особых школах. Она рассказывала, что Фекла оказалась необыкновенно талантливой. Она может стать парикмахером-стилистом, визажистом или, например, модельером. Свою квартиру Маринка то ли сдала, то ли продала и, останавливаясь у меня, говорила, что наш народ не готов к свободе и демократии и совершенно не ценит то, что сделали для него такой-то и такой-то — она называла известные фамилии. Кто-то из этих людей, по ее словам, бывает у них дома, и все они — милейшие! Так что простые люди из народа совершенно напрасно ненавидят такого-то и такого-то. Потому что не они виноваты в том, что у нас столько бедных. Главная проблема нашей страны в том, что народ не хочет работать.

И у меня не получалось перебить ее, чтобы напомнить, что сама она нигде не работала больше двух-трех дней. Устраивалась, на моей памяти, торговать на рынке или вести музыкальную программу на радио, но чуть только в работе мелькало что-нибудь, что наводило скуку, или просто надо было отрывать время от сна — и она уходила.

Она рассказывала мне, что ее муж готов помогать какой-нибудь простой и талантливой семье. Они назначили неофициальный пенсион бывшей ее соседке, матери-одиночке, с условием, что ее дочь будет хорошо учиться в музыкальной школе. Но, когда Маринка в этот свой приезд их навестила, оказалось, что дочь охладела к музыке, а соседка грубит и на все вопросы отвечает, что государство за предыдущие сорок лет забрало у нее больше, чем сейчас дала Маринкина семья, и что откуда у таких, как Маринкин муж, лишние деньги — это еще надо разобраться.

Маринка говорила, что теперь, конечно, бывшая соседка останется без пенсиона — и это жаль, потому что ей очень хочется кому-то помогать. Вся трудность — найти простую и талантливую семью, которая была бы благодарна. Маринка искательно смотрела на меня, и мне интересно было наблюдать, какие еще будут намеки, потому что я знала, что, если она предложит мне пенсион в обмен на бесконечную благодарность, я просто встану и вытолкаю ее за дверь. Она тоже знала об этом, но все же у нее была надежда: «А вдруг нет?»

Маринка повторяла за своим мужем всё подряд, но чаще всего — что у нее, как оказалось, совершенно нет друзей. Никто не захотел принять их вместе с N, когда они приезжали в прошлый раз, всего на день, у всех появились дела, и всё потому, что никому не интересно с ним познакомиться и никто не рад, что у нее появилась семья.

По ее словам, вся ее жизнь была только подготовкой к знакомству с N, и она вполне могла бы не поехать в хипповский лагерь возле реки, но что-то внутри шепнуло ей — как в старину говорили, подсказало сердце. Я даже фыркнула, потому что такой чувствительности от нее не ждала. Подумала мельком, что у ее сердца поразительное чутье на деньги — иначе почему она не вышла ни за кого раньше? Маринка сразу же угадала мои мысли и ответила на них, что, даже если он лишится всех постов и станет охотником в лесной избушке, она не оставит его и что вообще-то это признак плебейства — думать, что полюбить богатого можно только из-за денег.

Утром я торопилась на работу, и мы вышли вместе.

— Я бы довезла тебя на такси, — сказала Маринка, — но, боюсь, от этого быстрей не получится: в сторону твоей работы — всегда ужасные пробки.

Я ответила, что у нас нет пробок, чай не Москва, но я совершенно спокойно доеду в троллейбусе.

Несколько лет мы не виделись. Из социальных сетей я знала, что она много путешествует и каждый раз сообщает, как хорошо было в Грузии, в Турции или на Алтае. Под ее сообщениями почти никогда не было комментариев и почти никто не ставил ей «Нравится», хотя почему бы не порадоваться за человека, который добился чего хотел? Правда, вместо «Замужем за N» у нее с некоторых пор стояло «В свободных отношениях». Из нескольких постов я поняла, что она снова ездит автостопом. И подумала: может быть, рано или поздно она заедет ко мне. Я буду кормить ее тем, что найдется в доме, и слушать ее. И не буду знать, как относиться ко всему, что она говорит. Хотя зачем ко всему как-нибудь относиться?

В следующий раз она прилетела на самолете. Я тогда застряла в родном городе из-за болезни мамы. Было не понять, станет ли ей лучше или же станет хуже, а дальше совсем плохо, и в течение какого времени. Здесь же была моя сестра, с которой мы всегда жили в разных местах, а теперь заново знакомились друг с другом. Родители были категорически против сиделки — чужого человека в доме, и мне стало казаться, что время, которое наступило сейчас, продлится всю мою жизнь. Они хотели бы, чтобы я безвылазно жила c ними. Но иногда мне удавалось удрать, чтобы просто пройти по городу и, как советовала мне дочка Таня в ежедневных звонках, дойти до реки и смотреть на текущую воду.

Маринка встретилась мне у реки. Она еще более располнела и стала почти круглой. Густые прекрасные волосы свисали чуть ли не до колен. Она была в старой футболке и в очень простой ситцевой юбке, вверху на резинке. И оттого, что она не стесняется полноты и не старается втиснуться в какие-нибудь джинсы, она выглядела просто здорово. Она объявила, что покупает квартиру в нашем городе — ничто не заменит родины, — и мне снова было странно слышать ее. Как будто она играет роль.

Скоро она в самом деле купила большую квартиру — у нее теперь были деньги. С мужем-чиновником она развелась, дети выросли. Дочь Фекла работает парикмахершей то ли в Ботсване, то ли в ЮАР, где у людей совсем не такие волосы, как у нас, а сын Феофан учит албанцев русскому языку.

Мне нравились большие пустые комнаты, особенно если их отмыть, — и я отмыла их. Стояло лето, мы распахивали балконную дверь настежь. Можно было сколько угодно валяться на полу и, как прежде, читать книги — было не понять, как она привезла сразу столько и за которую хвататься сначала. Знакомые и незнакомые авторы одинаково тянули к себе. У Маринки всегда были самые интересные книги! Правда, она по-прежнему говорила в основном о мужчинах. Среди них был маленький рыжий бородатенький австралиец. Он подписывал свои сообщения к ней: «Твой русский мишка».

Маринке писала и его прошлая любовь, которой было то ли к шестидесяти, то ли седьмой десяток. Впрочем, никто уже не был юным. Маринка просила меня переводить ей, и это оказались необычайно прекрасные излияния ревности, глубокой любви и боли. Воспитательница детского садика много лет провела в ожидании «русского мишки», который иногда снисходил до нее — эти эпизоды и стали для нее счастливейшими в жизни. Мы с Маринкой дивились, как можно было ухлопать всю свою жизнь на ожидание какого-то мужика. Я думала про себя: надо было дважды побывать замужем и дожить до внука, чтобы суметь принять, что в кенгуриной Австралии женщина может быть глубоко несчастной — как какая-нибудь одинокая воспитательница в нашем родном городе.

Маринка с сомнением говорила:

— Как будто, если я сейчас к нему не поеду, он сразу же осчастливит ее…

Конечно, она сорвалась к своему австралийцу, как только он выбрал страну для встречи. Нейтральную территорию — она добивалась этого, а еще дольше старалась сподвигнуть его купить для нее билет. Это получилось не сразу, но все же она улетела — не то в Турцию, не то в Черногорию. Не то к дочке в ЮАР. «Русский мишка» там дожидался ее. Она долго писала мне — жаловалась на «русского мишку». Кажется, он зудел оттого, что она не закрывает зубную пасту. Или из-за чего-то еще. Но теперь рядом с ней кто-то другой. Вроде из Грузии. Она собиралась к нему. А Грузия — это совсем не Австралия и не ЮАР. Это довольно близко.

Кто знает, может, когда-то мы с ней снова увидимся.