ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

Наталья Пахомова

Хочу белку

Рассказ

Интересно, использовал ли кто-то такой способ найти человека? Написать рассказ, опубликовать его — чтобы человек прочитал, узнал себя и пришел туда, куда надо прийти. В моем случае — в дом эмира Бухарского на Каменноостровском проспекте. Хотя — вряд ли это способ. Рассказ могут не напечатать, человек может его не прочитать, а если по какой-то очень маловероятной случайности прочитает кто-то из его близких — человека в главном герое никто не узнает и ему об этом не расскажет. Не узнает — потому что на протяжении (теперь уже) более чем полувека к его реальной жизни эта история не имеет никакого отношения. Так же, как и к моей. Но другого способа у меня нет.

Звали его Андрей. Фамилия тоже была общеупотребительная, как у шпиона. Человек был такой. Как-то на излете перестройки мы с ним и моими младшими детьми-погодками пошли гулять в Лопухинский сад. Сад тогда еще не успели переименовать обратно из Дзержинского. И памятник «железному Феликсу» возвышался там посреди общипанной клумбы. Стояла холодная весна, по Малой Невке уже начали ходить катера и лодочки.

— Хочу лодку, — сказал мой трехлетний сын, провожая восторженным взглядом шуструю моторку.

— Банальный мальчик, — заметил Андрей.

— Почему? — удивилась я, смутно подозревая, что так оно и есть. Мое «почему» относилось скорее ко времени и месту, где Андрей сделал это открытие.

— Он видит лодку и говорит «хочу лодку», — безжалостно пояснил Андрей. — Вот если бы, глядя на лодку, он сказал «хочу белку»…

Прошло много лет, и из всех моих четверых детей мальчик оказался самым благополучным. У него прекрасная семья, он заработал на хорошую квартиру, шикарную дачу и две машины. Видимо, именно потому, что всегда, глядя на лодку, хотел конкретно именно ее.

Тогда, в конце 1980-х — начале 1990-х, Андрей приходил к нам на Каменноостровский часто. Внезапно. Мы ни о чем не договаривались, я никогда не звонила ему, а он звонил сразу в дверь. Наблюдал за тремя моими детьми (самая младшая дочка родилась гораздо позже), девочку называл гениальным ребенком. И опять я не могла понять, откуда он извлекает эти — неизбежный каламбур — впечатляющие впечатления. У него самого тоже уже было трое детей, причем точно того же возраста. Мы с ним вообще по внешнему контуру всегда шагали нога в ногу.

А познакомились мы в одиннадцать лет, в пионерском лагере Ленинградского университета. Родители сдавали туда нас всех, как правило, на июнь, пока сами принимали весеннюю сессию. Лагерь был за Рощино, среди карельских озер и сосен, его так и называли — Страна Голубых озер, хотя официально он назывался без затей — «Дружба». Лагерь был очень нежный. Там желающие могли петь в хоре, и руководитель хора — мы называли его Хоровик — говорил, что здесь старшие отряды, самые, по определению, неуправляемые и хулиганистые, выглядят, как в других лагерях — младшие, самые безобидные и послушные. Хоровик играл на аккордеоне, и с утренних линеек мы уходили под «Прощание славянки» и белогвардейские романсы в темпе марша. А по вечерам библиотекарша у себя в библиотеке читала вслух — опять же для желающих — всякую хорошую литературу. Там я впервые услышала рассказы Брэдбери, к которым не возвращалась больше никогда в жизни. Но приняла к сведению — и спасибо ей.

Андрей был тогда не слишком многословным. Он пел мне Высоцкого и сделал подарок — из палочек и листиков смастерил фигурки Принцессы и Трубадура: тогдашним хитом сезона был мультик про бременских музыкантов. И мы разъехались на год.

Через год нам было уже по двенадцать. В лагерном расписании было прекрасное время — между обедом и тихим часом. Я читала тогда «Сагу о Форсайтах», шла с томиком Голсуорси на одинокую скамейку, подходил Андрей, и мы разговаривали почти час. Убей бог, не помню о чем. Но каждый день. Он называл меня «мисс совершенство». Простим ему, мы же были детьми и только искали свой язык. И снова разъехались — но тогда у меня уже был номер его телефона. И случилось стыдное. Первого сентября подружки после школы пришли ко мне есть арбуз, я рассказывала им про Андрея, и они предложили позвонить ему прямо сейчас. И я сдуру позвонила. Подружки веселились, лезли к трубке, пороли в нее какую-то чушь — и Андрей сказал: «Звони мне, когда тебе будет тяжело». И отключился. Но среди зимы я ему позвонила. Хотя мне совсем не было тяжело — наоборот, у меня было много всего, и даже из того же лагеря за мной ухаживал мальчик двумя годами старше. Он звал меня погулять и в кино, и с ним я посмотрела два прекрасных фильма — «Человек-оркестр» с Луи де Фюнесом и «Ты и я» Ларисы Шепитько. Тоже спасибо. Мальчик потом быстро разочаровал, но были другие мальчики, и Андрею я позвонила даже не помню почему. Может, кстати, это он мне позвонил. Но мы проговорили почти час — и опять не помню о чем.

В лагерь мы ездили до восьмого класса. А потом — пауза. Для того возраста — гигантская, куда вместилось много всего. И на первом курсе у меня началась черная полоса, я была в смятении. И опять не помню, каким образом, но я узнала, что Андрей поступил на факультет прикладной математики (ПМПУ). Телефона Андрея у меня уже не было — в его коммунальной квартире ответили, что они переехали. На ПМПУ училась моя одноклассница. Я через нее передала Андрею записку с просьбой о встрече. Где-то в городе.

Андрей пришел, посмотрел на меня и сказал:

— Понятно. На тройке, в «Яр», к цыганам — а утром вот такая голова, — он выразительно развел руки.

На улице было холодно, мы долго сидели в верхнем вестибюле метро «Технологический институт» и говорили так, будто расстались вчера. Почему нельзя будет встретиться еще и завтра — такой вопрос даже в голову никому не приходил, ясно было, что мы обязательно встретимся, но — когда будет надо.

Оказалось, что надо через год. В здании университетского истфака, хотя почему мы оба там оказались — загадка, поскольку Андрей продолжал учиться на ПМПУ, а я — на восточном. Выглядел он не ахти, какой-то потерянный. Но сказал, что женится.

И снова пауза. Мы столкнулись у Летнего сада года через два. Я была с огромным животом — ждала первого ребенка. А Андрей уже был с коляской.

— Юлия! — сказал он, с восторгом юного папаши указывая на младенца. — Смотри, она рыжая!

Прошло еще года четыре. С Андреем мы столкнулись на Менделеевской линии возле того же самого истфака, и опять непонятно почему. Андрей уже учился в аспирантуре на своем ПМПУ, а я еще оканчивала университет, поскольку из-за хлопот с маленьким сыном перевелась с восточного на филфак с потерей двух курсов. Муж у меня был уже второй. А с Андреем нам было по двадцать пять лет, мы были красивые, веселые — и пошли в знаменитое безымянное кафе, которое завсегдатаи называли «Гадник», — на углу Большого и 2-й линии. Там мы за два часа бессовестно просадили половину его аспирантской стипендии. Это был восемьдесят пятый год. Я рассказала, что у меня есть крамольный тогда «Архипелаг ГУЛАГ». И мы договорились, что Андрей за ним придет. И вскоре он пришел. Мой муж был по делам в Москве, и мы провели у меня целый день — пока мне не стало пора идти в садик за сыном.

Как я и подозревала, секс оказался не самой сильной его стороной. Но все равно нам было очень весело.

— Тетенька, вам когда-нибудь хватает? — смеялся Андрей.

Недели через две он пришел возвращать «Архипелаг…». Но мы провели вместе только полдня — у меня был билет в кинотеатр «Спартак» на «Виридиану» Бунюэля. Был тогда такой кинотеатр на Кирочной, где показывали фильмы, посмотреть которые можно было только там, отстояв заранее очередь за билетом. Андрей допровожал меня до «Спартака». И я зачем-то пошла на эту «Виридиану», хотя мы вполне могли бы гулять дальше — тем более что не знали, когда увидимся снова.

И «снова» случилось нескоро — дальше у меня родились подряд еще сын и дочка. Но вот когда они чуть-чуть подросли — тут Андрей и начал появляться часто. Он всякий раз возникал без причины, просто являлся на пороге, но так естественно, будто иначе и быть не могло. Тогда-то и случилась та наша прогулка с лодкой и белкой. И еще мы много гуляли вдвоем, особенно любили канал Грибоедова и говорили не умолкая, как в детстве. И так же внезапно это вдруг прекратилось.

А потом у меня возникла экзотическая работа — как у многих в те времена. Киностудия «Ленфильм» разбилась тогда на несколько кинокомпаний, и владелец одной из них придумал наряду с фильмами выпускать диафильмы — как в старые добрые времена нашего детства, для показа в волшебной темноте через диапроектор. Тексты к диафильмам позвали сочинять меня — или придумывать оригинальные истории, или делать переложения сказок народов мира. Набрали художников-рисовальщиков. Работа кипела и, как ни странно, приносила владельцу приличный доход. Я разговорилась с одним из художников, Виталиком — и неожиданно выяснилось, что он учился на одном курсе с Андреем. Мы договорились встретиться втроем.

Это был феерический день — и жаль мне тех, у кого в молодости не было хоть одного такого дня, неведомо как перетекающего в белую ночь. Мы упоенно шлялись по набережным рек и каналов нашего города, на ходу хаотично выпивали и сообщали прохожим, что мы тут — последние люди из сентиментального прошлого. Возможно, тогда, весной девяностого года, так оно и было. Потом, уже глубокой ночью, мы дошли до моего дома, и я почему-то решила, что нам срочно необходим кофе. Мой стойкий муж варил его в нескольких посудинах сразу, а мы хохотали и говорили, что «завтра» уже не будет. Его и быть не могло: назавтра я со всеми детьми улетала в Крым — диафильмы дали заработать на море-солнце.

Но с Андреем мы, вопреки нашему небесному графику, встретились довольно скоро — в ноябре того же года. И опять пошли гулять по каналу Грибоедова. И нам встретилась моя знакомая, керамистка, которой я позировала когда-то для портрета на большом глиняном блюде. Позировала бесплатно, тогда она была совсем бедная. А сейчас куталась в дорогую шубу и похвасталась, что вышла замуж за театрального режиссера. Мы распрощались с керамисткой, и Андрей сказал:

— Глаза человека, который много голодал.

Как он вообще разглядел ее глаза при свете редких фонарей? Приближался его день рождения, и я предложила — давай мы с Виталиком придем к тебе в гости. Он обрадовался. А потом позвонил: «Мне сказали — „нет“». Видимо, сказала жена. И тут наши прогулки внезапно прекратились, года на три.

Моя трудовая деятельность сделала новый виток: в силу разных случайностей в Смоленском драмтеатре поставили одну мою пьесу и теперь репетировали вторую. Я в очередной раз вернулась из Смоленска — и тут снова появился Андрей. Мы пошли гулять, на сей раз почему-то на Елагин остров. Был промозглый март, деревья стояли по колено в воде. Я рассказывала о Смоленском театре, о своих пьесах, о том, как мы с режиссером полюбили сидеть в обычно пустом (все же было тогда очень дорого) служебном кафе, и постепенно туда начали сползаться поболтать актеры — сначала парочка, а потом все больше, под конец мы там уже пребывали в многолюдной компании.

— Видишь, что ты сделала, — подытожил Андрей, — ты же людям жизнь изменила. Ведь локация — это жизнь.

И опять я удивилась — как он умудряется извлекать из всего потока самое существенное и неочевидное.

А вскоре Андрей появился в новом неожиданном качестве. Он пришел с девушкой и кучей бумаг — девушка собирала подписи за кандидата в депутаты Госдумы, а Андрей ей помогал. Я поинтересовалась, зачем этот человек хочет стать депутатом.

— Ты что! — сказал Андрей. — Сенатор! — Но в голосе звучал едва уловимый сарказм. Мы с мужем послушно вписали в бумаги свои паспортные данные и расписались где надо. Депутатом тот человек не стал.

А потом в моей жизни случился крутой кульбит. Тогда я вовсю занималась рекламой и, оставив мужа и троих детей, с героем нового головокружительного романа уехала работать в Москву. Для кого и для чего я там сочиняла рекламу, с какими людьми встречалась — сейчас уже страшно и смешно вспомнить. По радио пел Бутусов — «Где твои крылья, которые так нравились мне?» Меня так мог спросить только Андрей. И во всей той московской свистопляске я то и дело замирала — а правда, где мои крылья? Они остались? Что вообще осталось от той девочки, которой Андрей подарил Принцессу с Трубадуром? Что бы Андрей сказал сейчас? И мне, и обо мне?

У нас с третьим теперь уже мужем родилась дочка. В Петербурге я бывала довольно часто, но наездами, чаще дети приезжали к нам в Москву. А еще я возила детей в разные жаркие страны. Тогда, дорвавшись, это делали все кто мог, многих старых знакомых я встречала в аэропортах — но Андрея не было нигде. Окончательно мы вернулись в родной город спустя четыре года. И вскоре погиб мой старший сын, ему было восемнадцать лет. Когда, какое-то время спустя, я смогла разговаривать с людьми — позвонила Андрею. Трубку взял, как я поняла, его сын, ровесник моего сына, который когда-то хотел лодку. То есть ему было лет двенадцать.

— Андрей… Он сейчас здесь не живет, — замявшись, сказал мальчик. Чувствовалось, что ему очень неловко. Но номер телефона он мне дал.

Телефон был правильный. Насколько я поняла, Андрей переехал к родителям, хотя не могу поклясться, что поняла правильно Я не расспрашивала — только все рассказывала, рассказывала… И с тех пор мы обрели новый формат — начали перезваниваться. Но почему-то только с городских телефонов, хотя к тому времени у всех уже были мобильные. Он рассказывал, что старшая дочка (та самая, рыжая) поступила в Финэк, абсолютно без посторонней помощи. Что сам он читает какие-то лекции в библиотеке Маяковского. Словом, наконец-то мы стали почти взрослыми. А перезваниваться вдруг перестали. Вернее, мы сменили съемную квартиру, я не звонила, а ему теперь и позвонить было некуда.

Однажды мне показалось, что я его увидела. В «Буквоеде» на Восстания размещалось прекрасное кафе, где можно было пить кофе и читать книжки, взятые с полки (теперь-то все книжки на полках стоят запечатанные). Я отводила младшую дочку на занятия танцами под загадочным названием «тектоник» и пока ждала ее — коротала время в этом кафе. И как-то раз мне показалось, что поблизости сидит Андрей. Я видела его только со спины. Тот человек был весь седой. И впервые меня что-то остановило. Если это Андрей — какой он теперь? Вдруг придется впустить его в свою жизнь? А я к этому готова? Я смалодушничала. Тихо встала и ушла.

Тем временем у меня опять началась новая полоса — я стала писать телесериалы. А потом мы расстались с третьим мужем, прожив вместе, условно говоря, до серебряной свадьбы. И я, описав полный круг, вернулась на Каменноостровский. Где в наших многочисленных комнатах живут две мои дочки, старшая (которую Андрей называл гениальным ребенком) — с мужем и сынком. Сразу после развода я захотела позвонить Андрею. Но городские телефоны уже молчали. В соцсетях Андрея ожидаемо не было. Ползая по разным ресурсам, я нашла мобильный номер его жены. Можно было позвонить. Но тут я встряхнулась. Решила, что это вульгарно. Рассталась с мужем — и тут же звоню? «Звони мне, когда тебе будет тяжело». Шестой класс. Но мы ведь давно не в шестом классе. Да и так ли мне тяжело? Сразу образовались два претендента на мои руку и сердце. Если захочу, я никогда не буду одна. Но и не буду на свободе. А на свободе, положа ту же руку на то же сердце, мне очень нравилось.

Словом, тогда я звонить не стала, а теперь уже и номер его жены найти не могу. Но я много хожу по городу, где мы когда-то ходили вместе, и грустно недоумеваю. По всем законам нашего пунктирного жанра мы давно уже должны были встретиться. Почему его нигде нет? Жив ли он? Ведь с нашими ровесниками происходит уже много всякого. Может, ему помощь нужна? Я могу. Пока еще.

Но, если он жив-здоров и тоже считает, что нам давно пора встретиться, — почему не приходит сюда, на Каменноостровский, где однажды я дала ему «Архипелаг…», который теперь можно купить в каждом книжном? Я хочу его увидеть — человека, который, как я теперь понимаю, всегда был моим эталоном. В том смысле, как — это нам рассказывали еще в школе — в каком-то парижском музее хранятся эталоны — сантиметра, миллиметра, грамма. Он был эталоном меня самой. Всякий раз, встречаясь с ним или хотя бы разговаривая, я, спасибо ему, убеждалась, что крылья мои еще худо-бедно на месте и вообще все не так плохо. Да что там говорить — я просто хочу его увидеть. Посмотреть в его светло-карие смеющиеся глаза. Я хочу белку.