ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

МАРИЯ ТХОРЖЕВСКАЯ

 

 

 

Достойные похороны

1

Фрау Бюргги возвращалась с похорон. Поезд был переполнен, и она с трудом нашла место. Слева от нее сидела девица в наушниках, из наушников что-то шипело, свистело, бумкало, било девице, вероятно, прямо в висок, потому что после каждого удара голова ее дергалась, а вид был отсутствующий. «Не жилица», — подумала фрау Бюргги. Она возвращалась с похорон, и настрой у нее был мрачный. Напротив, у окна, спал с открытым ртом человек в костюме и галстуке. Фрау Бюргги смотрела на него сочувственно. Поймала себя на мысли, что хорошо бы подвязать ему челюсть. Господи, ну что за ерунда лезет в голову! А всё из-за похорон. Похороны были неудачные. Нет, покойный не воскрес, его — дальнего родственника фрау Бюргги, которого она уже лет десять не видела и только старомодно получала от него открытку на Рождество, — похоронили без приключений. Неудачные, потому что все было буднично, даже с шуточками, будто ничего особенного не произошло: был человек — и нет человека, и сказать о нем толком нечего. В церкви на кладбище собралась вся семья. Родственник умер, а в семье многие поразились, что фрау Бюргги еще жива, но виду не подали. Сын покойного говорил речь — долго, занудно, биографию читал по бумажке. Про первую жену вообще не вспомнил, хотя она сидела рядом с фрау Бюргги, сморкалась и ждала соболезнований. Не упомянул и то, что отец в молодости работал в лесничестве, пока не решил заняться бизнесом и не открыл свое дело. А может, не знал, а поинтересоваться не было желания. Сын предложил собравшимся спеть любимую песню отца хором — и всем раздали бумажки со словами, но почти никто не знал мелодии. Фрау Бюргги мелодию знала, но никак не могла найти в сумочке очки для пения, вернее для чтения, так что пели без нее. Потом всем предложили пойти в кафе напротив, и там все окончательно забыли про покойного, разбились на группки, только первая жена все всхлипывала. Фрау Бюргги была недовольна и разочарована.

Поезд остановился, девица с наушниками встала и, все так же дергаясь, пошла к выходу. Человек в костюме вздрогнул, закрыл рот, вскочил и, надевая на ходу пальто и чуть не ударив фрау Бюргги рукавом по носу, тоже заспешил к выходу.

Фрау Бюргги пододвинулась к окну. В вагон поднялись новые пассажиры. Молодой человек остановился возле фрау Бюргги, спросил, свободно ли место напротив, улыбнулся, сел. У молодого человека в руках был скрипичный футляр.

Сначала они ехали молча. Фрау Бюргги улыбнулась, и молодой человек ответил ей тем же. Потом она вздохнула, он не вздохнул, но посмотрел с сочувствием.

Тогда фрау Бюргги решила, что можно начать беседу.

— А это что у вас? — поинтересовалась она.

— Это скрипка.

Фрау Бюргги покачала головой понимающе и уважительно.

— Мой муж тоже играл на скрипке. А я на флейте училась, но у меня совсем способностей не было. А муж очень хорошо играл. У нас даже квартет собирался, два его кузена и наш сосед, замечательный человек, юрист — и на скрипке играл прекрасно. Мой муж тоже был юристом.

— Я музыкант.

— Конечно, конечно. Мой муж прекрасно играл. А я теперь пою. У нас, в доме престарелых, есть хор.

Помолчали.

— А сейчас вы на концерт едете?

— Нет, я с репетиции. Завтра мы играем на свадьбе, сегодня надо было программу подготовить.

— А где вы работаете?

— Я музыкант…

Молодой человек явно повторялся. Разговор не клеился. Но фрау Бюргги мужественно продолжала:

— У нас с мужем абонемент был. По понедельникам концерты в филармонии. И в церковь мы на концерты ходили.

— Я в церкви на следующей неделе играю с любительским оркестром. Моцарта. И сольную программу играю через месяц. Но современную музыку. Я бы вас пригласил, но вам не понравится.

Действительно, современную музыку фрау Бюргги не любила. Удивительно, такой молодой — и такое знание людей!

— А что еще вы играете?

— Да я всё играю. У меня такая жизнь — не соскучишься. Завтра на свадьбе вальсы и лендлеры, потом вот в церкви — Моцарта, а через месяц даже с рок-группой работаю в «Атлантисе», в Базеле. И еще у меня есть два ученика. Правда, плохо занимаются. Если не заниматься хотя бы по два часа в день, ничего не получится.

— Без труда не вытащишь и рыбку из пруда, — подтвердила фрау Бюргги.

Какой симпатичный молодой человек!

— А на похоронах вы случайно не играете?

— Приходилось. Два раза. Но, честное слово, это не по мне. Только из-за денег согласился. Морально очень тяжело.

Тут фрау Бюргги покивала, а потом спросила осторожно:

— А вы не могли бы на моих похоронах сыграть? Я заплачу́, вы не сомневайтесь. Могу через завещание, могу авансом наличными. Наличными, наверное, надежнее.

— Но вы же еще живы?!

— Ну не всегда же буду жить. Когда-нибудь умру. Я, знаете, уже внутренне готова. И вообще, меня совсем не радует, что происходит вокруг. Раньше хотела жить долго-долго, чтобы ничего не пропустить, так было интересно, а теперь все живу, живу — и не хочется ни в чем участвовать. Я даже не понимаю, о чем мои племянники разговаривают. Теперь все время надо на какие-то кнопки нажимать. Вот вчера телевизор смотрела…

Разговор продолжался непринужденно. Дигитально-виртуальное будущее молодого человека тоже не привлекало. От телевизора он давно отказался. И со своей девушкой он познакомился в консерватории, хотя многие из его друзей находят партнеров в Интернете. Девушка тоже музыкант, пианистка.

Очень симпатичный молодой человек. Ему можно доверять. Хотя фрау Бюргги считала, что людям вообще можно и нужно доверять. Люди по природе своей добры и всегда готовы прийти на помощь. Как ее сосед с третьего этажа. До того как очутиться в доме престарелых, фрау Бюргги жила в очень симпатичном районе, в чудесном доме. Когда-то давно у них с мужем был собственный дом, но после кончины мужа ей стало тяжело справляться, и дом она начала сдавать очень симпатичной семейной паре с ребенком, а сама переехала в квартиру. На четвертом этаже. И сосед с третьего этажа ее выручил, когда она застряла в лифте. Вызвал монтеров, ждал их перед лифтом, разговаривал с фрау Бюргги, чтобы ей не было страшно. Фрау Бюргги спаслась из лифта, окрыленная верой в человечество. Правда, потом ее вера поколебалась. После того ужасного приключения, когда она застряла между этажами и слабым голосом около получаса взывала о помощи, потому что, как выяснилось, кнопка «SOS» приводила в движение колокольчик, который был слышен только ей, она перестала пользоваться лифтом и поднималась на четвертый этаж пешком. Так вот, на втором этаже перед дверью герра Шмутца она обнаружила свой зонтик! Она всегда оставляла зонтик внизу у двери, там была предусмотрена специальная стойка, и в один прекрасный день она спустилась, протянула руку за зонтиком — а зонтика нет! Фрау Бюргги очень переживала, грешила на почтальона, а оказалось, что это герр Шмутц спер. Фрау Бюргги свой зонтик немедленно конфисковала. И снова стала ездить на лифте, чтобы не столкнуться на лестнице с герром Шмутцем. Потому что ей было за него стыдно. А вот этот молодой человек на герра Шмутца совсем не похож. Она бы ему и зонтик доверила.

— Позвольте спросить, как вас зовут?

— Винцент Лебре.

— Бюргги. Очень приятно. Знаете что, напишите мне, когда будете выступать и где. Я обязательно приду. Может быть, даже на современную музыку.

Он обещал и на следующий день отправил ей письмо, в котором перечислил даты своих разнообразных концертов.

 

 

2

Винцент чувствовал себя на сцене как рыба в воде. Темная прорубь зала со всполохами света — красными, синими, зелеными. Звук из монитора заполняет пространство, как вода аквариум. Эта вода, этот звук держит его на плаву. Он может кувыркаться в нем, беситься, может залезть на такую верхотуру, что человеческое ухо откажется слышать музыку, — нет, это скрип, дерганье за нервы — а потом глиссандо вниз, и вдруг как подарок возникают звук и минорное трезвучие в арпеджио. Жаль только, Джо за ударными никак не может уступить ему место. Джо без тормозов. Это у Винцента звук — как бабочка или как летающая рыбка, а Джо запросто может накрыть рыбку кувалдой и прихлопнуть так, что мокрое место останется. Зрители становятся видны в сполохах света. Они где-то по ту сторону, обнимаются, качаются, подпрыгивают, машут руками, вопят, стонут, их не слышно за Джо, пусть вопят, а в первом ряду… В первом ряду! Тут Винцент от неожиданности взял такой соль-бемоль, что даже Джо вздрогнул и приостановился. Свет мигнул, и Винцент явственно различил в первом ряду фрау Бюргги, а с ней рядом, по обеим сторонам, еще несколько старушек. Старушки кивали головами в такт и одобрительно смотрели на Джо. После концерта, оваций, свиста, криков музыканты спустились в зал. Молодая зрительская поросль окружила Марселя, Джо, Йонаса и Марику. Толпа же старушек — наперерез молодежи — бросилась к Винценту. Старушки были счастливы. Они были в восторге. Они сняли слуховые аппараты и ничего не слышали! Почти. Но то, что слышали, им очень понравилось! Фрау Твигг, правда, разморило в темноте, и она даже ухитрилась подремать; теперь она благодарила Винцента за доставленное удовольствие — за приятные сны. Фрау Бюргги полыхала румянцем. Подруги жали Винценту руки, а она подмигивала ему заговорщицки — так, чтобы он понял: она привела клиентуру, все старушки обработаны заранее и теперь готовы пригласить его играть на похоронах. «Мы и остальных уговорим! Мы вам в доме престарелых такую рекламу сделаем!»

— Можно мы вас будем на «ты» называть?

— Пожалуйста. Я Винцент.

— Хи-хи. Лизи.

— Рози.

— Дорли.

— Софи.

— Эльзи.

И только одна оказалась Летицией.

А фрау Бюргги — Кати.

Все старушки по очереди заключили Винцента в объятия, а Дорли даже клюнула его в щеку, чем вызвала взрыв хохота. Хи-хи-хи! Хю-хю-хю! И даже ах-ах-ах!

Следующий концерт Винцент играл с барочным ансамблем. И снова в первом ряду сидели его поклонницы — Лизи, Рози, Дорли, Софи, Эльзи, Летиция и Кати. Снова фрау Твигг, которая оказалась Рози, клевала носом и наконец заснула, и даже присвистнула во сне. Но присвист совпал с соло ренессансной флейты, и его никто не заметил, кроме Летиции, сидевшей рядом и так грозно цыкнувшей на Рози, что это уже заметили все.

 

 

3

Со своим будущим мужем фрау Бюргги, которую тогда звали фройляйн Мозер, познакомилась у дяди Элиаса. Будущий муж, Филипп Бюргги, был племянником жены дяди Элиаса Франсуазы. Если честно, дядя Элиас нарочно пригласил Кати. Идея была, конечно, жены, но дядя был послушен и в домашних делах признавал ее первенство. Кати и Филипп посидели за ужином рядом, потом Филипп пошел ее провожать, и у них оказалось множество общих интересов. Они любили поэзию, и Филипп сам писал стихи. А кроме того, фрау Бюргги, то есть Кати, фройляйн Мозер, принесла в качестве гостинца торт, который испекла сама. И позже Филипп ей признался, что именно этот шоколадный торт произвел на него неизгладимое впечатление. Филипп учился в университете на химическом факультете. Кати училась домоводству, хотя чему могли научить в школе ее, уже умевшую печь лучший на свете торт? Они стали писать друг другу письма. Иногда просто записочки. Каждый день.

«Ночью шел дождь, и я слушала, как капли ударяются о стекло. А потом дождь кончился, и сразу запели птицы. Они должны были меня разбудить, но разбудили меня дождь и тишина. А когда птицы запели, я уснула. И первый раз не видела тебя во сне!»

«Вчера предки спросили, почему тебя давно не видно. Я сказал, что в прошлый раз maman сделала faux pas, заметив вслух, что ты вилку держишь как авторучку. И что ты теперь изучаешь этикет. Как овладеешь премудростью — придешь. Предки в панике, посыпают головы пеплом».

«Я никогда не знала, что такое одиночество, потому что все время была одна. А теперь мы вдвоем, и я знаю, что одиночество — это без тебя».

«Я соскучился страшно. Моя рубашка пахнет тобой — сплю с рубашкой».

«Пишу глупости, люблю тебя».

«В Вашем последнем письме, Madame, Вы изволили написать, что любить меня — глупость. Категорически не согласен! Готов привезти доказательства обратного при встрече!»

Они прожили вместе сорок семь лет. И продолжали каждый день писать друг другу.

«Купи майонез и туалетную бумагу».

«Купи хлеба и яиц, шесть штук».

«Ты не забыл, что идем сегодня в филармонию?»

«Заплати срочно по счетам! От глазного уже второе напоминание!»

И каждый день — между строчек — все то же: «Я люблю тебя».

Все эти письма и записочки фрау Бюргги хранила и перечитывала. Винцент показался ей похожим на Филиппа. Как жаль, что у них не было детей! Если бы был сын, был бы как Винцент. Или внук. Фрау Бюргги посмотрела в зеркало и вздохнула. Внук, конечно…

 

 

4

Чем занимаются пожилые дамы в доме престарелых? Вспоминают, вспоминают. Те, которые еще отличают вчера от сегодня и которым есть что вспомнить. Вот Летиция, одна из потенциальных клиенток Винцента, все время рассказывала про своего мужа. Надо сказать, не совсем приличное рассказывала. Волей-неволей фрау Бюргги сравнивала покойного мужа Летиции со своим Филиппом, и сравнение было не в пользу первого. Муж Летиции страдал эротическими фантазиями. Три раза в неделю на протяжении всей супружеской жизни он зазывал жену в ложе, а она всегда пыталась отвертеться от неинтересных ей супружеских обязанностей: то отговаривалась тем, что зеркало в ванной недомыто, то принималась зашивать пижаму. Но муж был настойчив и терпелив. На шестидесятилетие он подарил Летиции красные шелковые трусы и черные чулки с кружевами. Фрау Бюргги была в ужасе. Летиция утверждает, что надела этот кошмар, только чтобы не обижать мужа, но потом не выдержала и все-таки обидела, сказав, что он извращенец. Они тогда серьезно поссорились. Чулки Летиция потом раза два надела, чтобы помириться, а из красных трусов сделала подушечки для иголок. Несколько подушечек у нее осталось. Она их раздарила приятельницам. А с последней подушечкой хочет лечь в гроб. Так и написала в завещании. Завещание бурно обсуждали Лизи, Эльзи, Дорли, Рози, Софи и фрау Бюргги и решили, что Летиция права. На всякий случай надо взять с собой что-нибудь на память.

Итак, Летиция хотела лечь в гроб с подушечкой для иголок и присоединиться к мужу, благополучно лежащему вот уже пятнадцать лет в могиле. Софи мечтала о семейном склепе. Рози — убежденной атеистке — было, как она утверждала, все равно, главное, чтобы у детей не было головной боли. Проще всего — похороны в узком кругу, никого из посторонних, вместо цветов, пожалуйста, переводите деньги на счет для благотворительных целей. Практичная Рози даже ресторан присмотрела для поминок, и главным критерием было наличие парковочных мест. Дорли хотела, чтобы на ее похоронах пели и танцевали, а Лизи и Эльзи — чтобы их оплакивали и чтобы звучали «Страсти по Матфею» или партита до минор.

То есть дамы не только предавались воспоминаниям, но и активно готовились к переходу в мир иной и даже договаривались там о встрече (все, кроме Рози).

Как человек обстоятельный и ответственный фрау Бюргги тоже готовилась к своим похоронам заранее. Первый и главный вопрос — где и как быть похороненной. Фрау Бюргги представила себя в гробу — в кромешной тьме, в узком пространстве, представила себе ужасный могильный холод. Но последней каплей, после которой она прекратила что бы то ни было себе представлять, были дождевые и прочие черви. Червяков фрау Бюргги боялась всегда и даже не любила копаться в земле, сажать цветы или помидоры, хотя покойный муж очень расстраивался, что она не хочет составить ему компанию и отказывается от садоводческого участка. Фрау Бюргги решила окончательно и бесповоротно, что в могилу не ляжет. Оставалась кремация. Муж был кремирован. И то, что от него осталось, лежало в маленьком горшочке, а горшочек стоял в узкой нише в стене на кладбище, и ниша была закрыта табличкой с его именем. И выглядело это ужасно. Сама мысль о том, что ее мужа, такого большого, высокого, широкоплечего, а к концу жизни даже… э-э-э-э… корпулентного низвели до горшочка, была унизительна. И пусть без червяков, но все равно оказаться взаперти… даже после смерти… без воздуха, без солнца, в неизвестно какой компании… Кати, фройляйн Мозер, фрау Бюргги любила свободу. И она решила, что хочет после смерти быть сожженной и развеянной по ветру. Лучше всего в горах. И лучше всего там, где красиво. Потому что кто его знает, может быть, то, что от нас остается, продолжает существовать в природе, и, значит, надо выбрать эту самую природу. В лесу — не хочу, в саду — не хочу, хочу с видом на горы.

Так и записала.

И передала записанное Винценту Лебре.

 

 

5

Есть там что-то, нет там чего-то — Бог его знает. Если Бог, конечно, есть. Очень хочется, чтобы был. Фрау Бюргги, когда была еще маленькой девочкой Кати, поливала фикус, а потом завязывала на нем красную ленточку. Когда мама спрашивала зачем, отвечала: «Если у него есть душа, ему будет приятно». А когда она перед Рождеством однажды забежала к папе в кабинет и вдруг увидела там елку, которую должен был принести младенец Иисус, то остолбенела и, вместо того чтобы заподозрить папу в обмане, решила, что оказалась нечаянно в раю… И до сих пор в глубине души верит в чудеса, зная, что их быть не может… Вот поди ж ты, знает, но верит. И вера сильнее. Наверное, поэтому фрау Бюргги и не боялась перехода и даже ждала его — встретиться с мужем, с родителями. Правда, надеялась, что там не такая же толкотня, как на Земле. Она бы и с Рози, и с Дорли с удовольствием встретилась, а вот с кузеном встречаться совершенно необязательно. То есть совершенно не хотелось, чтобы Там было похоже на Здесь. Пейзажи должны быть те же, а людей быть не должно. Потому что пусти человека в рай, он его обязательно изгадит. Фрау Бюргги еще раз уверилась в правильности своего решения — развеять свой прах по ветру, чтобы он улетел туда, куда люди не доберутся.

 

 

6

Прошло три года. Ряды поклонниц Винцента поредели. Бедная Софи упала, сломала шейку бедра, ей сделали операцию, но куда — в восемьдесят шесть лет?! Софи «занималась своим здоровьем», ходила по часу в день по парку — вот и доходилась. A ведь Лизи ее предупреждала: занятия спортом до добра не доведут! Лизи надо было слушать, она была врачом и работала когда-то в «травме». То есть сначала работала в общей терапии, но очень хотелось замуж, а в терапии коллеги все женаты, и некоторые по второму разу; пациенты же — не приведи господь: у кого почки, у кого несварение, у кого простата, и все хрипят, храпят, сопят и шаркают. Лизи мучилась, мучилась и в один прекрасный момент решила взять счастье в свои руки. Перешла из общей терапии в «травму». Там все были как на подбор — молодые, перспективные и ломаные-переломаные. Лизи «починила» одного приглянувшегося ей молодого лыжника и через два месяца вышла за него замуж. Но крепко взялась за его здоровье. Никаких вредных привычек! Никакого спорта! Лизи недаром в травме работала. Лыжи, коньки — категорически вредны. Очень опасна верховая езда. А сколько переломанных шеек бедра, заработанных в результате игры в пинг-понг! Зацепился об угол стола — и уже на костылях! Нет! Никаких пинг-понгов, теннисов, футбола, прыжков с трамплина. Только консерватория и библиотека! Это все Лизи с убежденностью проповедовала подругам, а вот Софи не послушалась, и пожалуйста — перелом шейки бедра. Восемьдесят шесть лет всего! Могла бы жить да жить… Распрощались с Софи. Проводили до семейного склепа. Винцент, как договаривались, играл на похоронах. Прекрасно играл, с чувством, Дорли плакала.

Раньше приглашения приходили на свадьбы, на крестины, на юбилеи. Теперь — только на похороны. Но все равно приятно: приедешь, пообщаешься, может быть, даже познакомишься с кем-нибудь. Рози повезло. Она поехала на похороны мужа своей приятельницы в Монтрё, сидела в церкви на скамейке рядом с пожилым англичанином, который уже из церкви в ресторан подвез ее на машине, а в ресторане так раздухарился, что песни пел, анекдоты рассказывал, вообще приударил за Рози, комплименты ей делал, каких она в жизни не слышала. Правда, на ее расспросы отвечал невпопад. Переспрашивал, приходилось повторять. Потом выяснилось, что англичанин не просто туг на ухо, а совсем ничего не слышит. Понимает по губам, и то сначала надо договориться, на каком языке с ним разговаривать. Но Рози влюбилась по уши за одни похороны, посчитала глухоту не помехой и — подумайте только — переехала жить куда-то на Леман. Всех обещала позвать на похороны — и на свои, и к англичанину.

Потом ушла Эльзи. Перед смертью она страшно похудела. Она все время ругала кухню в доме престарелых. Говорила, что если бы здесь готовили так, как готовила она когда-то, то все боялись бы стать на весы. Она сама готовила когда-то так вкусно, что ее муж ел всегда по три порции, поправился за два года на пятнадцать килограммов, и друзья при встрече хлопали его не по плечу, а по пузу. А в доме престарелых готовят так плохо, что она, Эльзи, даже ложку до рта донести не может. Хотя, наверное, Эльзи просто была больна. Каждому хотелось бы умереть от старости и в своей постели, но не всегда складывается так, как нам хочется, и Эльзи скончалась в больнице. Винцент играл на похоронах, как и договаривались, партиту до минор, и Дорли опять плакала.

Винцент в конце концов привык к постоянному доходу и, думая о своем годовом бюджете, учитывал похоронные.

 

 

7

С Лизи стало трудно общаться. На Рождество нянечки пришли ее поздравлять, но она в толк не могла взять с чем. Ей объяснили, что праздник, что все дарят друг другу подарки — вот ей, Лизи, принесли шоколадку, свечку и вонючие палочки. А Лизи все допытывалась, почему вдруг подарки. У нее день рождения в апреле, а сейчас зима! Ей объяснили, что Рождество — это тоже рождение, что мы празднуем рождение Младенца, который все в этом мире изменил, и они говорили и говорили про Младенца, пока Лизи не спросила, как младенчика назвали. Нянечки переглянулись, вздохнули, сказали, что назвали Иисусом. Тут Лизи обрадовалась и сказала, что в Испании так часто детей называют. Откуда она знает про Испанию, спрашивается?! Она там никогда и не была. Придумывает всё… А придумывает, потому что ничего не помнит. За полчаса по три раза спросит, какой сегодня день недели. Ей говоришь: записывай! Так она записывает, а потом забывает, куда записочку положила. А если найдет, то не помнит, это она сегодня записала или неделю назад. Найдет в четверг, а в записочке отмечено, что сегодня пятница. Нет, надо постараться вовремя уйти, пока не станешь посмешищем.

Фрау Бюргги всерьез озаботилась подготовкой к уходу, точнее, к погребению. Музыка — прекрасно, и здесь всё в порядке, с Винцентом программа уже обговорена (в меру печально, в меру глубокомысленно и не очень длинно). Но ведь еще должны быть речи! Хотя бы одна! Фрау Бюргги плохо представляла себе, кто бы за это взялся. Только не племянник, спасибо. Директриса дома престарелых? Летиция? Пастор соседней церкви? Но никто из них ничего про фрау Бюргги, а тем более про Кати Мозер не знает. Даже Летиция, к тому же Летиция умеет говорить только о себе. И одну историю повторяет по тридцать пять раз. Фрау Бюргги вздохнула и решила, что по старой базельской традиции похоронную речь о себе придется писать самой. Когда решение принимается, дышать становится легче, но сразу же возникла новая проблема, от которой фрау Бюргги даже всплакнула: писать было решительно не о чем. Ее жизнь была настолько упорядочена, подчинена ритму города и смене времен года, что у фрау Бюргги перед глазами вставала одна и та же рождественская елка, одни и те же подарки, одни и те же гости, в ушах звучали одни и те же разговоры. Да, событием было замужество — но не читать же над гробом их с Филиппом письма друг к другу. Другие события? Смерть отца, потом смерть матери. Смерть мужа. И как это будет звучать? «Кати Мозер родилась, была чу´дным послушным ребенком. Выросла. Окончила школу домоводства. Вышла замуж. Потом умерли ее родители. Потом умер муж. Потом у нее зонтик украли». Нет, про зонтик не нужно. Еще был кот, лучший ненаглядный друг, мурлыка по имени Капуцин, он тоже умер. А теперь вот и самой Кати пора собираться на тот свет… Господи…

Фрау Бюргги знала — в похоронной речи должно быть что-то глубокомысленное, что-то смешное и что-то трогательное. Но в голову лезли совсем негодные воспоминания. Как во время войны — слава богу, война была не у нас, а через речку! — в саду вместо роз росла картошка. И почти совсем не было шоколада. С тех пор у фрау Бюргги дома всегда были припасены черный шоколад, оливковое масло и крупы. По воскресеньям — во время войны — она ходила с родителями гулять вдоль речки, по которой проходила граница; там сейчас чудесные лужайки, а тогда была натянута колючая проволока и немецкие мальчишки из-за проволоки кричали: «Если только захотим, мы вас пылесосом засосем!» Это было очень неприятно. А уже после войны, когда разрешили карнавал, — может быть, это можно рассказать? — она уже училась в школе, и они с подружкой решили под масками, чтобы никто не узнал, пойти к учительнице и сказать ей в лицо, что она злая и детей не любит. Они нашли дом учительницы и, когда та вышла, всё ей высказали. А когда Кати вернулась домой, учительница как раз звонила родителям, и родители очень смеялись. Никак Кати не могла взять в толк, как же учительница их узнала… Да, это можно. Это заставит улыбнуться. Теперь трогательное. Но вспоминалось не трогательное, а стыдное. Как кузен уговорил ее украсть из магазина колбасу, и она украла. Прошла мимо кассы, а колбаски были спрятаны в рукав пальто. Еще — это было ужасно! — она подставила однокласснице ножку, когда та бежала по двору, и одноклассница упала и сломала руку. Во дворе было много детей, все играли, бегали, и учителя решили, что это нечаянно кто-то подвернулся. Но это было совсем не нечаянно, а очень даже нарочно. Кати завидовала той девочке, у нее была толстая длинная коса. А у Кати — два крысиных хвостика. А вот еще, совсем стыдное: фрау Бюргги вспомнила, как она, совсем маленькая, хлестала прутом котенка. Она хотела сделать ему больно, и ему было больно, он пищал, отпрыгивал, но тут же решал, что Кати с ним играет, пытался поймать прут, а Кати снова била его. О-о-х, как стыдно! И еще история с десятью франками, найденными и присвоенными… И еще она один раз ехала на велосипеде и толкнула мальчика — он переходил дорогу; может, не толкнула, а он от испуга упал, но она даже не остановилась и проехала дальше. Как стыдно, невмоготу, даже кости болят. Нельзя об этом никому рассказывать. Фрау Бюргги пожалела, что не может пойти на исповедь. Оставила бы все свои грехи здесь и отправилась бы с чистой совестью в мир иной. Но придется все тащить с собой. Все ее грехи лягут с ней в гроб. И почему-то подумала про Летицию и ее подушечку для иголок.

Не надо похоронной речи. Пусть лучше прочтут стихотворение. Да, пусть скажут: «Над гробом фрау Бюргги мы прочтем ее любимые стихи…» Потом Винцент поиграет, потом объявят: «А теперь приглашаем всех желающих в кафе. Места для парковки в наличии». Кстати, на кафе тоже нужно денег оставить.

Фрау Бюргги вздохнула с облегчением и села читать хрестоматию немецкой литературы в поисках любимого стихотворения.

 

 

8

Всему на свете когда-нибудь приходит конец. Наступил момент, когда к часовне на кладбище потянулся ручеек желающих проститься с фрау Бюргги. Ручеек был тоненький, потому что фрау Бюргги сама уже успела со многими проститься, и ручейком плыли те оставшиеся, которые еще ждали своего часа. Похороны фрау Бюргги были очень пристойными. Была весна, конец мая, уже распускались пионы, а розы цвели на всех стенах, оградах и воротах так буйно, что казалось, на них можно качаться, как на облаке. В глубине кладбища на могилах паслись косули. Садовники их гоняли, но косули пережидали в кустах, и, поскольку времени и терпения у оленей всегда больше, чем у садовников, олени побеждали. Садовники уходили домой, а косули выбегали играть на воле, и кладбище становилось самым живым и самым веселым местом во всем городе.

Часовня было вместительна и пуста. Она была многофункциональна, чтобы и атеисты, и последователи бахаи, и верные традиции протестанты могли бы беспрепятственно, не отвлекаясь, проститься с близкими и не очень. Человек десять стариков и старушек сели рядышком на одну скамейку. Поодаль разместились представители семьи. Стихи прочла директриса дома престарелых. Винцент играл Мендельсона и Чайковского. Когда встал вопрос об урне, племянник, седьмая вода на киселе, отказался приезжать в Базель и вообще брать на себя такую ответственность. Остальные родственники удрали на поезд, как только отзвучал Мендельсон. Директриса умоляюще смотрела на Винцента, и тот согласился. Он чувствовал себя в долгу перед фрау Бюргги. Она столько для него сделала! Он был благодарен судьбе, что сможет исполнить ее последнюю волю.

 

 

9

Прошел месяц. Винцент поднялся на кораблик, держа перед собой урну с прахом. Над озером Четырех кантонов метались чайки, следившие за молодым человеком лет восьми, уже десять минут держащим за щекой кусок сосиски в тесте и явно обдумывающим возможность незаметно для родителей швырнуть булку за борт. По пристани шла толпа китайцев, каждый торжественно держал в руках одну клубничину, купленную у расторопных торговцев за один франк. Наперерез китайцам шли японцы. Все японцы были в панамках. Они шли за гидом, у которого в руках был флажок, чтобы японцы не потерялись. На палубе панамки с клубничинами перемешались, расселись и нацелились телефонами в чаек. Винцент с урной пробрался на корму. Там за столиком сидело семейство англичан. Дети глушили кока-колу, родители радовались пиву местного изготовления. Корма постепенно заполнялась. Удивительно, сколько народа хочет покачаться на тех волнах, через которые Вильгельм Телль переправлял свою утлую шлюпку. Кораблик отошел от берега, малец быстро швырнул булку за борт, чайки ринулись вниз за добычей, тут же подрались и за кораблем не полетели, остались у пристани. Люцерн медленно отдалялся от правого борта. «Пора», — подумал Винцент. Он отвинтил крышку, поднял урну, перевернул. Прах полетел, посыпался из урны пыльным облаком. Вдруг ветер резко, подло и неожиданно дунул Винценту в лицо. Прах завис на секунду в воздухе, а потом ринулся вместе с ветром прямо на Винцента, запорошил очки и волосы. Винцент отпрянул в сторону, продолжая машинально трясти урной. Пепел фрау Бюргги весело полетел по палубе, частично ее останки приводнились на кока-колу, частично были поглощены вместе с пивом четой англичан. Прах кружился над палубой, собираясь в тучку: на мгновение солнце скрылось в прахе, и все подумали, что началось затмение. Но ветер так же неожиданно затих, как и поднялся. Пытаясь исполнить последнюю волю фрау Бюргги, Винцент стряхивал прах с волос и очков в воду. «Это что?» — спросил английский ребенок, указывая на ошметки, плавающие в его стакане. «Это пепел фрау Бюргги, старушки, которая организовала себе достойные похороны», — ответил Винцент. Ребенок уставился на родителей. «Я это уже проглотил», — сказал он. «Запей», — сказали родители и предложили ему пива. В пиве тоже плавала фрау Бюргги. Ребенок подошел к борту, наклонился, его стошнило. Еще одна частица фрау Бюргги обрела покой в водах озера Четырех кантонов. Остальной прах оказался разнесенным по всему кораблю. Затем подошвы туристов вынесли его на пристань. И он затерялся в городской пыли. Частички праха были втоптаны в швейцарскую землю, но кое-что оказалось и в Японии. И кто знает — может быть, теперь, когда сакура засыпает Японию розовым цветом, из одного цветка глядит на японский мир фрау Бюргги и удивляется красоте и непохожести мира, и радуется своему правильному решению уйти в воздух, соединиться с ветром, чтобы бесконечно летать надо всей огромной прекрасной Землей.

 

 

 

Мост в одну сторону

Его звали Карл. Фамилия — Бухбиндер. У него были голубые глаза и светлые волосы. Он родился в Нюрнберге в 1930 году. Его маму звали Хильдой, папу Элиасом. Дедушку звали Барух, и фамилия его была Леви. И значит, Карл Бухбиндер был евреем. Когда он родился, мама хотела назвать его в честь дедушки, но папа воспротивился. Папа считал главной удачей в своей жизни принадлежность к немецкой культуре. Он громыхал именами Гейне и Мендельсона, ставших христианами и воплотившими в себе немецкий дух. Мама робко пыталась напомнить о вековых традициях, но папа кричал: «Ты хочешь, чтобы он вырос похожим на жалких хасидов из Польши?!» Нет, этого мама не хотела. И мальчик стал Карлом. Что не помешало властям в тридцать восьмом году поставить в паспорта мамы, папы и маленького Карла жирную букву «J». Jude. Еврей.

Поэтому, когда в июле сорокового года война уже полыхала в Бельгии и Голландии, мама и папа Карла с небольшими чемоданчиками и сам Карл с настоящим кожаным футбольным мячом в руках стояли на площади под липами в маленьком городке на Рейне и ждали. Карлу было сказано, что ночью они попробуют перебраться в Швейцарию. У мамы под платьем на груди был пришит мешочек с деньгами, предназначенными для перевозчика. У папы тоже в брюках к поясу был пришит карман, в котором лежали деньги и документы. У Карла денег не было, но потайной карман мама сделала, и в нем лежало удостоверение личности, где было написано, что его действительно зовут Карлом Бухбиндером, и даже была приклеена его фотография. Родители стояли тихо и старались не выделяться. Но трудно не привлекать внимание, когда все снуют туда-сюда, а ты стоишь как вкопанный. Жители города деловито передвигались по улице, и ни у одного из них не было растерянного взгляда. А у мамы был. Она смотрела, как будто искала что-то и не находила. Еще она вздыхала. Папа старался сделаться незаметным, но получалось еще хуже. Карл устал стоять и от нечего делать стал стучать мячом о мостовую. Мяч ударялся о землю, подпрыгивал, пытался улететь в сторону, но Карл ловко ловил его, сначала рукой, а потом не выдержал и начал принимать мяч то ногой, то коленкой. На эту троицу косились, кто-то откровенно приглядывался, а один человек прямо уставился на Карла. Человек этот был тоже светловолос, голубоглаз, чуть ниже Карла ростом. У человека в руках тоже был мяч, но тряпичный, и он не сводил глаз с Карлова кожаного мяча. Он смотрел, смотрел, не выдержал, подошел поближе. С коленки Карла мяч вдруг отпрыгнул в сторону, прямо под ноги человеку с тряпичным мячом, и тот, счастливо улыбнувшись, вернул Карлу пас. Карл быстро взглянул на папу с мамой. Они не обращали на него внимания, смотрели куда-то в конец улицы, и мама что-то быстро-быстро шептала папе. Карл поводил немного мяч и послал его новому приятелю. Некоторое время мяч летал туда-сюда. Незаметно они передвинулись к краю площади. На площади был разбит сквер. Там росли деревья, под деревьями стояли скамейки. Новый знакомец послал мяч прямо в середину центральной площадки, и они побежали. У скамеек стояла компания мальчишек. «Тебя как зовут?» — спросил маленький. «Карл». — «И меня Карл! Карл Майер. А это Отто. А это Михи. Михи — наш вратарь». Действительно, Михи подпрыгивал от нетерпения между садовой скамейкой и клумбой. Все были белобрысы, голубоглазы, а Михи даже с веснушками. После счета 17:8 в пользу двух Карлов (потому что били в одни ворота, а Михи ухитрился пропустить семнадцать мячей, и ему все время приходилось бегать за мячом в кусты) остановились передохнуть. Карл оглянулся — папы с мамой не было.

Через площадь шли солдаты. Они подталкивали какую-то женщину. У женщины был такой же чемоданчик, как у мамы. Один солдат, проходя мимо Карла, подмигнул ему, погладил по голове, потом не удержался и поддал по мячу. Мяч весело покатился прямо в ворота. Михи подпрыгнул и неожиданно поймал его. Все засмеялись. И Карл засмеялся. Когда он обернулся, солдат уже не было. Только в конце улицы был виден закрытый фургон. Заурчал мотор, фургон тронулся с места.

 

Площадь опустела. Наступило время ужина. Оно наступает всегда одновременно для всех немцев. Семь часов — по домам! Отто, Михи и вся белобрысо-голубоглазая футбольная команда разбежались. Только Карл Майер остался с Карлом Бухбиндером. «Мои родители потерялись, — сказал Карл Бухбиндер. — Они здесь стояли, а теперь их нет». — «Надо их найти, — сказал Карл Майер, — они не могли совсем потеряться, у нас город маленький, побежали!» Мальчики обежали окрестные улицы и вышли к реке. Через реку шел мост. «Пойдем посмотрим», — сказал Карл Бухбиндер. Но Карл Майер потянул его за рукав. «На том берегу Швейцария, — сказал он, — и этот мост ведет только в одну сторону. Оттуда люди идут, я видел, но туда — никогда».

Карл Бухбиндер сел на землю и заплакал. Другой Карл опустился рядом с ним и шмыгнул носом из солидарности.

— Они тебя бросили, родители? — спросил он.

— Не знаю. Они меня потеряли.

— Вы откуда приехали?

— Из Нюрнберга.

— А куда едете?

— Это тайна.

— Я никому не скажу, честное слово. — Карл Майер собрал немного земли, съел ее в подтверждение своих слов и добавил: — Честное индейское.

— Мы с тобой одной крови? — спросил Карл Бухбиндер.

— Хау, — ответил сидящий рядом Орлиный Глаз.

 

И мама Хильда, и папа Элиас обожали Карла Мая — собственно, в его честь Карла и назвали. Мама читала ему вслух о приключениях Виннету, когда Карл еще лежал в коляске и людей различал не по виду, а по запаху. Папа с упоением читал ему те же книги несколько лет спустя. Карл был уверен — он, Карл Бухбиндер, не только немец, но и индеец храброго племени апачи. Он учился ходить по лесу так, чтобы ни одна веточка не хрустнула под ногой, по лугу так, чтобы ни одна травинка не оказалась примята. Встречая кошку или белку, или даже ворону на своем пути, он прижимал руки к груди и шептал: «Мы с тобой одной крови!» Он называл братьями ветер и дождь, стучащий по стеклам в гнилые нюрнбергские сумерки. Когда еврея Карла не приняли в школу с арийскими детьми, он остался со своими братьями, облаками и деревьями.

Встретить в городке на Рейне другого индейца племени апачи было большой удачей.

Теперь Карл знал, его краснокожий брат поможет ему.

 

— Тогда слушай. Мы едем в Швейцарию. Мама и папа сказали, что мы не можем оставаться дома. Что нас убьют. И мы должны оказаться в Швейцарии сегодня ночью.

— Кто вас убьет? — изумился индеец.

Карл Бухбиндер решил, что не стоит играть с огнем.

— За нами охотятся бледнолицые, — сказал он совершенно серьезно. И в общем, это было правдой.

— Тогда родители ждут тебя в Швейцарии! И ты должен там с ними встретиться!

— Как мне перебраться на тот берег?

Карл Майер встал.

— Дашь мне твой мяч за то, что я покажу тебе место?

Отдать мяч?! Зато он увидит папу с мамой. Карл прижал мяч к носу, вдохнул кожаный запах.

— Бери, — сказал он решительно.

Карл Майер просиял и вскочил.

— Пошли, — сказал он. — Я тебе покажу место, где можно незаметно войти в реку и удобно плыть. Только… — он остановился, — там стреляют. Родители говорят, что сейчас многие пытаются переплыть. Это всё евреи.

Мимо прошел патруль.

— Здесь все время патрули. Ищут евреев. Евреи не нужны Германии! Вот их и ищут.

— Зачем?

— Чтобы они не уехали в Швейцарию.

— Если они не нужны, зачем их задерживают?

Карл засмеялся.

— А они Швейцарии тоже не нужны! Ты умеешь плавать под водой?

Карл плавать под водой умел. Честно говоря, под водой он плавал лучше, чем над водой.

— Ты должен плыть под водой, чтобы тебя не заметили. Иначе будут стрелять. Пойдем, я тебе что-то покажу.

Они уже шли по краю леса. Между лесом и рекой было поле. Берега реки были плотно покрыты ивняком.

Маленький Карл пополз через поле по-пластунски. Большой следовал за ним. Карл Майер показал чуть заметную тропинку в лозняке. Нырнул куда-то в кусты и вытащил два длинных стебля тростника.

— Ты будешь дышать через тростник.

— Но тогда надо плыть под водой на спине!

— Да. Зато тебя не будет видно. Тсс!

Послышался плеск воды, потом выстрел. Потом какой-то стон, и мимо мальчиков, совсем близко, пронеслось что-то темное.

— Это еврей, — шепотом сказал Карл Майер. — Всё, теперь до Роттердама доплывет. Ну давай, полезай в воду.

 

Карл взял тростник и ступил в Рейн. Течение сразу сбило его с ног и поволокло. Тростник вырвало из рук. «Всё, теперь до Роттердама», — подумал Карл. Он старался плыть под водой. Течение выталкивало его наверх, он хватал ртом воздух и снова нырял поглубже. Два раза что-то чиркнуло рядом с ним по воде. Он плыл, отталкивался ногами как лягушка. Потом перевернулся на спину. Он старался плыть так, чтобы тело и голова оставались под водой, чтобы только нос торчал на поверхности. Вдруг спину больно оцарапало, его снова потащило по камням, он перевернулся на живот, схватился руками за дно, но его все равно тащило течением. Здесь, как и на том берегу, над рекой опускались ветки, Карлу удалось ухватиться за одну, он подтянулся и, дрожа от холода, стал продираться через густой кустарник. Ноги его еще тряслись от напряжения. Но он был счастлив! Он добрался! Он найдет маму с папой! Они будут жить!

 

Он лежал на берегу. Было зябко. Мокрая рубашка и штаны липли к телу. Нужно было идти. Он снял с пояса привязанные сандалии, надел их. В сандалиях хлюпала вода, но босиком идти было больно, земля была колючая, и в темноте не было видно, куда ступаешь. Карл долго продирался через кустарник и наконец вышел на дорогу. Дорога шла параллельно реке. Здесь идти было легче, луна уже не терялась в кронах деревьев. Если идти вперед и вперед, то наверняка можно будет добраться до деревни, где его уже ждут папа с мамой. Впереди показались неясные тени — велосипедисты. Карл хотел было прыгнуть в сторону и спрятаться на обочине, но вспомнил: он в Швейцарии, и, значит, бояться нечего. Велосипедисты подъехали ближе и оказались двумя жандармами. Они остановились перед Карлом.

— Ты откуда?

Карл вдруг подумал, что надо было спрятаться, и промолчал.

— Я спрашиваю, откуда ты идешь? — повысил голос жандарм с усами.

Карл заплакал. Ему стало холодно и страшно. Пока он был индейцем, страшно не было. Он шел по тропе войны. Он был мужественным, хитрым и ловким.

А теперь он стоял на дороге перед двумя взрослыми незнакомыми людьми — маленький, мокрый, замерзший — и плакал.

— Я ищу маму с папой, — наконец сказал он сквозь слезы.

— Почему одежда мокрая? — спросил жандарм без любопытства, так, будто знал ответ.

— Я купался, — ответил Карл.

— Документы есть?

Карл с трудом расстегнул кармашек, пришитый мамой к внутренней стороне штанишек, и достал картонное удостоверение, уже начавшее походить на жеваную тряпочку. Фотография отклеилась, чернила расплылись и смылись, отчетливо было видно только букву «J».

Жандармы вздохнули, переглянулись.

— Пошли.

Сначала они толкали велосипеды перед собой. Потом один посадил Карла на раму, и они поехали.

Ехали недолго. Остановились перед полицейским участком. Карла ввели в комнату. За столом сидел человек, которого вошедшие назвали фельдфебелем, и что-то писал. В углу комнаты стояли, сбившись в кучку, несколько человек.

— Еще один, — сказали жандармы и передали фельдфебелю мокрую расползающуюся картонку. Жандарм положил ее на стол рядом с раскрытой папкой, и Карл увидел, что там уже лежало несколько таких же картонок; на каждой стоял синий штемпель «J». Jude.

Карлу велели отойти к людям в углу комнаты и сесть на табуретку. Он сидел тихо. Очень хотелось есть. Он ждал, когда за ним придут папа с мамой.

Люди за его спиной тихо переговаривались. Они говорили о каком-то Эммануиле, который смог добраться до Берна и теперь в безопасности. «Наверное, нас отвезут подальше от границы. Километров на двадцать или на сорок. Скорее бы».

— Господин фельдфебель, куда нас отправят?

Фельдфебель что-то буркнул, не поднимая глаз от бумаг.

Вошел еще один жандарм. Посмотрел на людей в углу.

— Когда сегодня передача? — спросил.

— В два, — ответил фельдфебель. — С той стороны звонили, после обеда будут готовы.

 

Позади Карла раздался какой-то квохчущий звук. Мужчина забормотал что-то на непонятном языке. Женщина из-за плеча Карла, почти задыхаясь, позвала:

— Господин фельдфебель!

Тот нехотя повернулся от стола.

— Поймите, — шептала женщина, — мы не можем вернуться! Нас там убивают. Пожалуйста, господин фельдфебель, не отдавайте нас! — Она лепетала как ребенок, не находя слов. — Пожалуйста, возьмите, это всё, что у нас есть. Пожалуйста, мой господин, я вас умоляю…

Лицо жандарма стало непроницаемым.

— Мы не наживаемся на чужом несчастье, — произнес он внушительно. — Уберите ваши деньги. И не думайте, что здесь все живут как у Христа за пазухой. Мы должны заботиться о собственных гражданах. Лодка уже переполнена. Я выполняю долг перед своей страной. Я ничем не могу вам помочь.

Фельдфебель отвернулся от женщины и встретился глазами с Карлом.

— Я ищу маму с папой, — сказал Карл. — Они в Швейцарии. Их зовут Хильда и Элиас Бухбиндеры.

— С каких пор они в Швейцарии? — недоверчиво поднял брови фельдфебель. — Если они уже здесь, то почему они бросили тебя одного?

— Мы были вместе, но я отошел поиграть в футбол, а когда вернулся, их не было на месте.

Фельдфебель смотрел на Карла. Долго. Вздохнул. Отвел глаза.

— Нету их в Швейцарии. Ты их дома найдешь.

Женщина сзади заплакала.

И Карл понял. Он вспомнил фургон в конце улицы.

Женщина всхлипывала и бормотала: «Если бы мы добрались до Берна… Зачем мы вышли на дорогу…»

На столе жандарма зазвонил телефон.

— Да, готово, — сказал он в трубку. — Девять человек. Сейчас привезем. Будет исполнено.

Фельдфебель поднялся с места. Взял в руки папку.

— Берта Сара Бирнбойм!

Плачущая женщина вышла из-за спины Карла, стала у двери.

— Эммануил Исраэль Бирнбойм!

— Ханна Сара Минцкер!

— Мария Сара Розенберг!

— Петер Исраэль Беньямин!

— Самуэль Исраэль Вайс!

Фельдфебель замешкался. Он держал в руке распадающееся удостоверение Карла.

— Это чье?

— Это мое, — сказал Карл.

— Здесь все смыто… Имя?

Карл молчал. Надо назвать имя.

— Ну?

— Барух, — сказал Карл. — Меня зовут Барух. Барух Леви.

— Ты говорил Бухбиндер?

— Нет, Леви, — повторил Карл.

«Барух Исраэль Леви», — написал поверх буквы «J» фельдфебель.

— Сара… Хм-м-м, почему две Сары?.. Варшавер!

— Михаэль Исраэль Гольд!

— Всё. Пошли.

Их погрузили в машину. Привезли на мост. Тот самый, который можно переходить только в одну сторону. Шлагбаум открылся. Впереди, на немецкой стороне, стоял фургон. Двери его были открыты. Рядом с фургоном стояли светловолосые голубоглазые молодые люди с симпатичными арийскими лицами.

Барух Леви ступил на мост.