ПОЭЗИЯ И ПРОЗА
Владимир Дроздов
Об авторе:
Владимир Георгиевич Дроздов (род. в 1940 г.) — поэт, автор книг «Листва календаря» (Л., 1978), «День земного бытия» (Л., 1989), «Стихотворения» (СПб., 1995), «Обратная перспектива» (СПб., 2000) и «Рукописи» (СПб., 2023). Лауреат премии «Северная Пальмира» (1995) и премии имени Геннадия Комарова (2024). Живет в С.-Петербурге.
* * *
1
Трезвонят… Человека окрестили.
Трезини. И готические шпили.
Не знал купели глиняный Адам.
Ковчеги допотопные смолили,
гранит рабовладельцы разгрузили.
И, салютуя парусным судам,
стоит Адмиралтейство всех флотилий.
Царь то и дело едет в Амстердам.
2
Казармы охраняются вахтером.
Секретничает каменщик с раствором,
их фаворит кирпич, а не фарфор.
Не каждый чернокнижник под надзором.
Не каждый сын на небо вознесен.
За Кесарем следит прискорбным взором
Сей Петербург, сей каменный масон…
* * *
Исправнее Палат весов и мер
Россия и воздушна, и свинцова.
Спит император Павел, например.
Багровым камнем замок облицован.
Парик, бывало, действовал на мозг.
Таращатся глаза недоуменно.
Ломает месяц март подъемный мост,
не скрыл досаду архитектор Бренна.
Вчера был государь отменно плох.
Ум персонален. Власть не всеедина.
Припомнил, как стонала «Чтоб ты сдох»…
На то она и мать, Екатерина.
Реченное да сбудется теперь.
Тьма тьмущая в себе души не чает.
Смерд стал за дверью.
И разверзлась дверь.
Ночь длится, за себя не отвечая…
* * *
Свободней. Превосходно. Пианиссимо.
Музейный экземпляр. Концертный фрак.
Лишь музыка в итоге независима.
И шляхтичи. И Висла норовиста,
горят в камине пушкинские письма.
И бредни, разумеется, не факт.
Руины помнят польский краковяк.
И находясь, как следует, в прострации,
укутала Европу тень акации.
Брюнета зельем потчует шатен,
живет Париж инкогнито во Франции,
куда пришел изгнанником Шопен.
Славянским распрям надо ли противиться?
Резону нет. Фельдмаршалы не врут.
Клеветникам России не стыдиться
грешно во глубине сибирских руд.
И можно ладить с истиной невинною
и бесконечной высшею доктриною.
Прослушав все бемоли до единой,
стихи и ноты в книжных спят шкафах.
Museum дорожит своей рутиною.
Забальзамирована музыка. В гостиной
рояль стоит как белый саркофаг.
* * *
1
Звучит молитва церкви на латыни.
Стоят часы песочные в пустыне.
Сомкнулись веки сфинксов у Невы.
Свою не приукрашивает должность
Натурщик Академии художеств.
Ум хочет прыгнуть выше головы.
Вдали видны холмы и плоскогорья,
и Мертвое, по-видимому, море.
Пульсирует, как донор, Иордан.
Естественен процесс свободы воли,
свое осуществляя богомолье,
грешил наскальной графикой Адам.
2
И вздрогнул, подсознанье потревожив,
натурщик Академии художеств,
читая текст Писанья по слогам.
Фонетика возвышенного слога
и громкоговорители пророка.
Никто не совершенен, слава богу,
природы произволен общий план,
и Древу жизни жить не одиноко,
меч огненный к нему пресек дорогу.
Помстилось сверхъестественным садам:
Хватил пустыню солнечный удар,
от устья время двинулось к истоку.
Помазанья оливковый нектар
приять единобожие готово.
По правилам сеченья золотого,
на юг и север делится плацдарм
библейского пространства мирового.
И, призрак измерения иного,
тем очевидней должное воздам
риторике смятенного Иова.
Кто знает, что в начале было Слово,
Молчащим не потворствует устам.
И днесь любого этноса Адам,
грамматику освоив понемногу,
дарует жизнь приставкам и предлогам,
и, внешнему не внемля монологу,
Эдем себя узнает по плодам…
