ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

АНАСТАСИЯ НОСОВА

Щелк-щелк

Рассказ-фотопленка

Дедушке Олегу

Щелк. Сканер считывает пленку. Щелк-щелк. Звук мыши начинает раздражать. В душном фотоцентре сломан кондиционер, мужчина за компьютером оцифровывает одну катушку целую вечность. Я подглядываю через его плечо и вижу на экране изображение — фотоаппарат не сфокусировался, и на фотографии мы с дедушкой как за мутным стеклом, едим мороженое и смеемся. В углу неоновым золотым шрифтом горит дата — 16 июня 2003 года. Двадцать два года назад.

Дедушка идет впереди. Его шаг — шаг космонавта на Луне, большой, размашистый, на него хватает пять моих шажков — я умею считать до пяти, а потом еще раз до пяти, и еще раз… Мне уже пять лет. Дедушка высокий, кудри у него белые и густые, как тополиный пух, который летает по Артиллерийской весь июнь. Дедушка от него чихает и говорит: «Фу, пух!», и я повторяю: «Фу, пух! Плохой!» У меня есть кассета с мультиком про Винни-Пуха, но он — хороший, от него дедушка еще ни разу не чихал. Дедушка хватает меня за руку — это значит, будем переходить через дорогу.

— Настя, не мельтеши.

Я все равно «мельтешу», кручусь у деда под ногами, сваливаю в кучу глупые вопросы.

— Дед Олег, а почему я люблю шоколадное мороженое, а бабуля — пломбир? А ты не ешь стаканчик? А я ем! И если рожок и внизу капля шоколада — тоже ем!

— Потому что все любят разное, Настюша.

— А почему, раз все любят разное, вас с папиным дедом назвали одинаково — Олегами?

Дедушка вздыхает, от жары у него потеет ладонь, моей руке становится жарко, и я пытаюсь выскользнуть. Дорога все еще маячит впереди, и дедушка не отпускает мою руку, сжимает крепче. Я жду ответа.

— По кочану.

— И по бабке капусте? — спрашиваю я.

Мы переходим через дорогу: он идет, я бегу, ведь на его «шаг-через-дорогу» моих шагов нужно семь. Дедушка идет медленнее, а я продолжаю скакать вокруг: убегаю вперед, возвращаюсь к нему — и заново. Один раз каблук неудобной туфли попадает в трещину на асфальте, и я чуть не падаю, но удерживаю равновесие.

— Настя, ты упадешь, — говорит дедушка.

— Ну и что?

— Каблук отвалится, — терпеливо объясняет он. — И будет операция «Каблук»!

Я хохочу, но продолжаю скакать вокруг деда, и тополиный пух летит по Артиллерийской, и дед чихает и ворчит, и белые кудри дрожат, потому что, пока я не вижу, он посмеивается надо мной и моими выкрутасами.

Обратно идем с мороженым. На жаре оно растает в топком целлофановом пакете, и дома бабушка кинет его, приплюснутое, в морозилку, а мы с дедом пойдем играть в прятки или в «больницу», чтобы дождаться и съесть потом холодное, с ледяной корочкой по краю стаканчика — такое, что болят зубы и сводит челюсть.

— Деда, деда, а мы еще пойдем гулять? — я вскакиваю из-за стола, и стол шатается, заваливается с одной ножки на другую с возмущенным «ту-дук! ту-дук!»; как недовольный лесной дятел, звенят обиженные блюдца из-под мороженого (испачкали, заморозили!), а я уже в темном рукаве коридора, надеваю туфли. Ура! Гулять!

Из-под входной двери заманчиво тянет сквозняк, сверкает на обувнице батарея пустых трехлитровых банок — дед в них приносит молоко — и на секунду темнота и тишина оставляют меня, взрослую, стоять в этом коридоре — время скручивается в пружину, я стягиваю ее, пятилетняя Настя встречается с двадцатисемилетней Анастасией, — а потом я открываю глаза. Душный фотоцентр. Никакого коридора и никаких банок.

На экране высвечивается следующая фотография — снова я и дед. Я вишу на брусьях и смеюсь, одна нога босая. Дед стоит рядом, в одной руке у него моя туфля, а в другой — маленький квадратик. Каблук. Дата: 23 июля 2003 года.

Все тот же коридор — темень, банки, обувница и тумбочка, на ней красный телефон, как из сказки Чуковского. «У меня зазвонил телефон. — Кто говорит?» — Мы часто снимали с дедом трубку, передавали друг другу и читали сказку по ролям. Дед всегда отвечал за слона. «Слон!» — гнусаво, в нос, и я снова смеялась.

— Римма! — кричит дед, и голос его разносится по коридору, мимо спальни, в кухню, где бабушка жарит семечки. — Операция «Каблук»! Римма, у нас операция «Каблук»!

Бабушка появляется с лопаткой для сковородки и миской семечек и видит нас — девочку, раскрасневшуюся от смеха, и деда, встревоженного, взъерошенного, запыхавшегося — часть пути он нес меня на руках: без каблука идти было неудобно, а босиком он не разрешил.

— Римма, вот туфля! — торжественно объявляет дед и вручает бабушке туфлю-лодочку, которая теперь заваливается на бескаблучную пятку, как ни надень. — А вот каблук! — И дед достает из кармана маленький «кирпичик» с набойкой. — Ну, Настя, нам и влетит!

Бабушка смотрит на меня, потом снова на деда и хохочет.

— Ну и операция! Придумал тоже, каблук! Операция называется: Настя летом без обуви. Это ж сколько денег на вас надо, не напасешься! Ой! Руки все расцарапаны, Настя, и как умудрилась? — причитает бабушка, рассматривая мои ладони.

— Она на брусьях раскачивалась, — замечает дед. — И — раз! Каблуком о камень, а потом — два! И спрыгнула, обезьянка Чи-чи-чи, почему-то на руки, — задумчиво добавляет он. — Мыть руки пошли, обезьянка.

Щелк-щелк. Сканер работает, мужчина за компьютером сохраняет на флешку отсканированные фотографии, внимательно смотрит, чтобы ни одна не потерялась. Щелк.

Каток. Я в платье, сшитом бабушкой Риммой. Дед редко приходит на тренировки, но все записи с соревнований пересматривает; каждый раз требует у мамы новую кассету.

— А платье, Римма, платье новое ей сошьешь? Из этого, гляди, выросла! — приговаривает он, пока я — в телевизоре — ковыляю от элемента к элементу. «И крылатые качели начинают свой разбег!» — шепелявит старенький дедушкин телевизор, и на записи я, покачиваясь, едва не падая, еду в «ласточке».

— А «мастера спорта» она все-таки выполнит, — приговаривает дедушка. — Помяните слово мое, выполнит!

Щелк-щелк. Мужчина из фотоцентра устал, он листает отсканированные фотографии быстрее. Седьмая катушка. Дата — 25 июня 2005 года.

Маме купили компьютер — она будет писать диссертацию. Дед компьютер оберегает, накрывает его бархатом, который «взял взаймы» у бабушки, стирает с него пыль. Меня пускает играть неохотно и ненадолго, но все-таки пускает, и я полчаса щелкаю мышкой; больше всего мне нравится рисовать, но и играю на нем я тоже. Щелк-щелк. Компьютер похож на волшебный сундук: вот я рисую дом и нашу семью, нажимаю одну кнопку, и лист снова становится белым, вот щелкаю «крестик», и на экране появляется веселая скрепка с выпученными глазами, которая постоянно диктует мне, что делать; тут же из-за угла выбегает змейка, она всё ест и ест яблоки и никак не лопнет; вот мы играем в «Сапера», и компьютер кряхтит, когда я натыкаюсь на очередную бомбу — мне на них везет, дедушка говорит, что я просто невнимательна; а вот валятся вниз и исчезают на краю экрана кирпичики тетриса — наверное, они еще долго летят в пропасть и разбиваются о пол, но нам этого не увидеть: самое страшное — конец, смерть — компьютер скрывает, в играх у каждого есть три жизни, а если ты проиграл их все, всегда можно начать заново.

— Что такое смерть? — спрашиваю я у деда.

Он молчит дольше обычного, а потом все-таки отвечает:

— Это когда ты уходишь, чтобы встретить там тех, кто ушел раньше тебя.

Бабушка часто говорит, что дед не верит в Бога. Тогда почему он рассказывает мне, что после смерти есть еще одна жизнь, как в самой настоящей компьютерной игре? Я же знаю, что это Бог забирает людей на небо, чтобы они там встретились. Я знаю, потому что крестная подарила мне детскую Библию, и я прочла ее всю. Задаю вопрос бабушке, она смотрит строго и объясняет, что дед любит меня, и я могу верить, если хочу, даже если он не верит. Это странно, что взрослые дают выбор в таких сложных вещах, но не дают мне самой решить, сколько конфет можно съесть.

Щелк-щелк. Мужчина из фотоцентра, наверное, скоро уснет под этот звук, я начинаю чувствовать, как и меня клонит в сон. Катушка 2007 года. От духоты меня укачивает. Мне девять. Я мельче самой большой куклы в «Детском мире» и все еще умещаюсь у дедушки на плечах. Я раскачиваюсь, потому что он идет быстро. А потом так же быстро останавливается.

— Подожди, Настюша, нет сил, — говорит мне дедушка и опускает меня на землю. Это будет последний раз, когда я проеду на дедушкиной шее — высоко сижу, далеко гляжу! — а дальше, дальше мы с ним уже не сможем так легко смотреть в будущее, потому что через год, по осени, когда сентябрь прогонит наше с ним очередное лето, дедушка пойдет к врачу.

И врач скажет ему: «Величиной с орех». А потом добавит: «Сможем прооперировать». И действительно сможет.

Мужчина в фотоцентре ставит в сканер последнюю катушку. Щелк. Одно нажатие мыши. 2008 год, в котором восьмерка закольцовывает нашу с дедушкой историю, чтобы она никогда не заканчивалась, — год, когда я все реже бываю у бабушки с дедушкой в Саратове, потому что родители не хотят, чтобы я видела.

Но я все равно смотрю: мама ездит в ненавистный родной город чаще, чем когда-либо, бабушка перестает приезжать к нам в Москву. Я смотрю в зеркало на себя, которой шесть. Там, на тумбочке у зеркала, все еще стоит красный телефон, из которого отвечает слон, там, в углу какой-то из полок обувницы, валяется каблук от детской туфли, там мороженое бывает с шоколадной каплей, потому что дед покупает мне то, что я хочу, там волшебный сундук, который на самом деле мамин компьютер, дарит дедушке еще одну жизнь, потому что нельзя проиграть все жизни. Там — это всегда где-то далеко, и «там» имеет свойство заканчиваться.

Сначала дедушка перестает шутить — это бабушка рассказывает маме в тусклом свете кухонной лампы, а я подслушиваю. Потом он перестает спать. А еще через несколько дней случается страшное.

В один из своих редких приездов я танцую возле двери в его комнату, в прихожей у зеркала. Я кружусь и что-то напеваю себе под нос.

— Римма, — зовет дедушка бабушку слабым голосом. — Кто это, Римма? Скажи ей, чтобы она больше не танцевала.

И я останавливаюсь. Каждый раз, когда я собираюсь начать танцевать — уже взрослая, после миллиона откатанных программ на льду, после тысячи часов в хореографическом зале, — я вспоминаю дедушкин голос.

Щелк-щелк. Звенит кадило. Пришел священник. Дедушка не верит в Бога, но бабушка настаивает на крещении, и он соглашается.

— Сам решил, — заявляет он священнику, и тот кивает. Дедушка говорит короткими, отрывистыми предложениями, как будто боится израсходовать слова, как будто у каждого в жизни есть лимит на произнесенные слова, и теперь, если он закончится, придется уйти. Дедушка ничего не решал насчет крещения, просто он сильно боится. Я хочу сказать ему, что бояться Бога не надо, но почему-то не могу. Мой голос тонет в его боли, он меня уже не слышит. И тогда я говорю себе: «Бояться Бога не надо». И надеюсь, что дедушка как-то почувствует, узнает, что я сказала — себе и ему.

«Щелк-щелк», — говорит замо́к на двери фотоцентра. Помещение заполняется людьми. За мной начинает скапливаться очередь.

Мужчина зевает и отдает мне пленки. Чужие воспоминания не трогают его: тысячи живых и мертвых людей — тусклых, выцветших, черно-белых или ярких — он видит на работе ежедневно. Ловец чужих воспоминаний с дырявым сачком.

— Распечатать вам несколько? — спрашивает мужчина, и его рука замирает у флешки.

— Одну, — отвечаю я и выбираю фотографию со второй катушки, где я и дед, а в руке у деда каблук.

— Можно ручку? — спрашиваю я, рассматривая распечатанную фотографию, а потом переворачиваю фото и пишу: «Операция „Каблук“». Щелк-щелк — оставляю авторучку на столе у мужчины и выхожу из фотоцентра.

Я иду домой — город ухмыляется августовским солнцем, обманчивым, как обещания сводить ребенка в аквапарк, купить большой торт или новую дорогую игрушку. Думаю о том, что мое солнце было настоящим. Поэтому, когда оно погасло, я не поняла, что произошло. Я не плакала на похоронах, не плакала после, и через год, когда поминали, — тоже.

Через несколько лет после смерти дедушки я нашла старую пленку из его «Зенита» на антресолях у бабушки. Самих фотографий не нашлось. Но пленка была проявлена, и я смотрела через нее на свет, и видела нас с дедушкой — маленькие темные точки на непонятном фоне. Я смотрела на пленку, и мне казалось, что свет этот, проходящий сквозь вуаль полимера и серебра, никогда не закончится.