ПОЭЗИЯ И ПРОЗА

ВАЛЕРИЙ ПОПОВ

 

 

Мы ленинградская пыль

Повесть

 

Часть первая

ДОМ НА САПЕРНОМ

Глава 1

Петербург напоминает сейчас огромный музей блистательной эпохи, а ленинградская пыль начисто сметена с перил и подоконников. Но та эпоха была длинная, как зима. Невозможно продлить жизнь в будущее, предел назначен, да и непонятно, из чего оно состоит. Так же, впрочем, как и сегодняшнее. Зато можно удлинять свое существование к началу, всплывают все новые старые картины, и жизнь оказывается долгой.

 

…Мы с бабушкой пьем чай, и вдруг — короткий шорох: что-то оказалось в почтовом ящике. Бумажка в клетку, на ней череп с костями и буквы: «ЖДИ СМЕРТИ!»

— …мальчишки, наверное, балуются! — говорит бабушка, успокаивая меня.

Черная тарелка на стене, еще недавно завывающая воздушной тревогой, сейчас транслировала бодрые «Вести с полей», и как раз на полях были сейчас мои родители-селекционеры. А вот меня, двенадцатилетнего отрока, их сына, почему-то хотят убить. Интересно! Раньше я мало кого интересовал И вдруг — удача! Кто же этот «интересант» (выражение бабушки)? Думаю, он недалеко. Без конверта письмо. Видимо, беден. И юн, судя по детскому рисунку. Но пойду все-таки посмотрю.

— Ничего страшного! — Я сунул письмо в карман.

— Уже прикинул кто? Молодец! Делай уроки! — говорит бабушка. — А я пробегусь по магазинам, погляжу.

Она давно уже в нетерпении. Нравится ей — ходить по красивому городу, разузнавая что где. И она кормит нас. Тем, что выращивают труженики полей, мои родители. И только я один такой, лоботряс.

— Иди, бабушка! Не волнуйся — полный порядок.

Легкий сквозняк — и бабушка улетела. Спокойно. Сосредоточимся на репродукторе. Короткие щелчки, помогавшие людям двигаться в блокаду, помогают и мне.

Вчера, когда собралась вся наша семья, голос из репродуктора пел:

— Я люблю-у тебя! Я люблю-у тебя! Я люблю вас…

Секундная пауза.

— …Ольга! — воскликнул отец и протянул руки к нашей младшей сестре, кудрявой и смешливой Оле.

— …Ольга! — пропел через мгновение репродуктор. Я даже не представлял себе, что отец может заранее знать, что слетает к нам сверху. Меня поразило то, как оно услышало отца и так быстро повторило. Моя очередная фантазия.

Но сейчас надо окунуться в реальность. Она тоже, надо сказать, загадочна. Прервать мою жизнь, которая только что началась, без каких-либо причин, даже и без болезни? Чушь! Но все же тревожно. Я надел пальтуган, перешитый бабушкой из отцовского. Кололо шею. Я вышел во двор.

 

Небо было серое, низкое, пахло гарью из кочегарки. Он появился из второго двора. Где была, кстати, общая помойка. «Ангел с помойки»… Нет, так нельзя. Все же это Спирин Валентин по прозвищу Спиря. Гроза школы и двора. И вдруг удостоил вниманием меня. С чего бы это?

И даже письмо прислал такое, как надо, и вот — встреча. Менее страшное меня бы не привлекло, я мог бы и не выйти. Проклятая лень! Я пересказывал происходящее на свой лад и так же делаю и сейчас.

Он шел вразвалку, как полагалось тогда, мотая головой, посекундно сплевывая, двигая языком за щеками — и все такое, положенное уважающему себя пацану.

Да! Подготовился он явно лучше, чем я. А я — даже и не знаю, кто я такой. Может быть, прояснится уже сегодня?

Он начал шаблонно:

— Дай в зубы, чтобы дым пошел!

— Портсигар дома забыл!

Все шло как положено и должно было закончиться дракой. Мы правила знаем, не дикари какие-нибудь. Этикет тогда был даже строже, чем сейчас.

— Тогда держи! — он покровительственно протянул мне — для поцелуя? — свою обветренную, сплошь в трещинах-цыпках кисть руки как бесценный дар. Между средним и указательным вполне мог быть зажат обломок бритвы, «писка». Такое ласковое название. Вжик — и развалит мне ладонь. Сначала глубокая белая полоса, недоумение организма, потом толчками начинает бить кровь. Проходили уже в первом классе, не будем повторять. Что порадовало — синие пятна на указательном и среднем пальцах от химического карандаша, следы трудов. Можно спросить: «А ты руку помыл?» Но это привело бы к немедленной драке. А мне почему-то казалось, что цель его была не в том. А в чем же?

— Не могу, руку не мыл! — я выбрал мирный вариант. Ничего против Спири я не имел. Маленький, изможденный. Дитя блокады. Бьется за то, чтобы его заметили. Мирная интонация его озадачила. Такой поворот был для него неожиданным. Сближение обычно шло через драку. Ну а как же еще? Стычки, как это тогда называлось, завязывались повсеместно.

Но все неожиданно закончилось мирно.

— Ладно. Тогда поштефкать принеси! Заодно руку помоешь!

— Ладно. Сейчас! — я заметался. Все-таки радость: собирались убить, а теперь просят есть. Бабушка говорила: «Благому делу крылья приделаны». И точно. Послышалось знакомое покашливание, и бабушка вышла из-под арки.

— Этот… грозился? — она насмешливо смотрит на Спирю.

— Чего «грозился»? Просто поговорить хотел.

— …И другого ничего не придумал?

— А вы… в магазин сейчас ходили?

— Интересуешься?

— Да это я так… для разговора.

Бабушка засмеялась.

— Тогда слушай! Я тут у Водников очередь заняла. Муку дают кило на руки. Пойдешь?

Тут Спиря вспомнил, что он вождь, его так легко не купишь.

— Портмоне на рояле забыл!

— Ладно, рассчитаемся! Пошли!

— Насчет картошки дров поджарить? — Спиря запустил еще одну ритуальную фразу, означающую аферу и подчеркивающую опытность человека бывалого, которого не проведешь.

— Пирожков нажарим! — сказала бабушка. — Как тебе?

Спиря сглотнул слюну.

— Ясно, — сказала бабушка. — Пошагали!

Что бы я делал без нее?

Идет он вразвалочку, поплевывая на ходу.

— Ты того, — насмешливо говорит бабушка, — слюну-то побереги. Пригодится, когда поесть дадут.

Он смотрит надменно: кто это тут пытается превзойти его в красноречии?

— Рот закрой! Муха залетит! — ласково говорит ему бабушка, и он, временно прирученный, идет рядом.

Саперный переулок и есть Саперный — копают, сколачивают, закапывают. Пробираемся. Мысли мои разлетаются. Как эти воробьи.

«У водников», — она сказала. Это где? Наверняка на воде. На Неве? Наверное, это магазин для речников. А вдруг там продают и фуражки с якорем? Я уже представлял их целую стопку, бери не хочу. Мы вышли на улицу Восстания. Я разглядывал красивые дома, некоторые — настоящие дворцы, и думал — кто же здесь восставал? Из школы я знал, что восставали бедные люди, — но как они оказались тут? Приехали на трамвае? Нет! На грузовике. И в честь этих героев названа улица. А Спиря так — мелкий субъект. Бабушка и то повыше его. Мне стало даже жалко его.

Подул ветер с Невы, выбивая слезы. Мы уткнулись в очередь.

— Скажите, я перед вами стояла? — спросила бабушка.

— Да уж точно, передо мной, — произнес мужчина на костылях. — Везет как утопленнику. Внучков-то всех привела?

— Да уж какие подвернулись! — сказала весело бабушка, и все, кто рядом, заулыбались: вот, мол, да, жизнь налаживается, хватит ругаться.

Мы появились вовремя: вдоль очереди шел человек с химическим карандашом и, слюня его, писал на ладонях номера. Мы пропустили Спирю вперед, отчего он даже неожиданно покраснел, и ему написали на левой ладони «93», а мне «94», и мы помнили эти номера всю жизнь. А бабушке написали «95».

И она показала, смеясь:

— Девяносто пять! Вот дожить бы!

Я слышал все как-то глухо, словно издалека. Я уже знал, такое случается, когда событие запоминается навсегда. Знобящая оттепель, серое низкое небо с медленными снежинками, и я то натягиваю, то стаскиваю колючую варежку, волнуясь — не растаял ли номер.

 

И «глухота» та не проходила, когда я уже бежал в керосиновую лавку с бидоном и всё запоминал: тусклое низкое помещение, озаренное золотистым керосином в большой ванне, с золотыми же ковшами — литр, пол-литра и четвертинка, и как самый большой ковш летит и проламывает золотую поверхность, и разлетается запах, от которого сладко кружится голова.

Потом я бежал обратно, и керосин тяжело бултыхался в сосуде. За туск­лой слюдой керогаза поднялись язычки пламени, оживив кухню.

С хрустом вдавливаю голую луковицу в мясорубку, и розовых червячков, лезущих изо всех дыр, сменили белые. И, когда пирожки, обжаренные со всех боков, собираются на блюде, гремит звонок.

— О! — приветствует бабушка подошедшего Спирю. — Чистую рубашку надел! Молодец! А то мы уже хотели кошку в лапти одевать и за тобой посылать.

Кошка в лаптях — элемент фольклора. И украшение кухни.

— Посиди пока в комнате, не мешай! — сказала бабушка Спире. Я-то весь был в муке́. Почистясь, я заглянул в комнату. Стучал метроном из черной тарелки, и Спиря, обхватив живот и оскалясь, быстро раскачивался.

— Чего? — он остановился. — Это с блокады, чтоб не болело. Идти?

Скромно скушав два пирожка, Спиря спросил:

— А можно посмотреть твою комнату?

Откуда он знал, что у меня есть комната?

— Я не за пирожки тут, — сказал он. — Мне интересно.

У меня на столе лежали две книги, которые я читал попеременно. Он посмотрел — «Два капитана». Положил. И взял журнал «Техника — молодежи».

— Ладно, вот эти я возьму! — согласился он, как будто его уговариваем. «Технику…» папа выписывал мне, но не пошло`. Я не понимал, зачем среди таких великолепных слов, хотя порой непонятных, но все равно прекрасных, какие-то длинные цифры, чертежи. Кто их смотрит?

 

После ухода Спири вошла бабушка. Переживала за меня.

— Ты смотри — он такой, на ходу подметки рвет. Оберет по твоей доброте как липку. А это что? — Она пнула тапком какую-то банку.

— А. Его подарок!

Как-то запросто, по-домашнему он установил экстренную нашу связь: в консервную банку бросил гвоздей, сорвал бессмысленную антенну (приемники в войну отобрали) и через дыру спустил конец вниз, как раз над аркой. Можно было достать, став на гранитный пенек у въезда.

— Жди! — и убыл. Показал, что он главный.

— Сигнализация! — я поднял указательный палец.

— Это же ботало! Коровам на шею вешают, чтобы не потерялись! — так оценила бабушка.

 

 

ГЛАВА 2

И я не потерялся. Теперь я участвовал во всех «придворных играх».

«Разрывные цепи». Все полно жгучих тайн. Почему эти вот стали вместе, хотя до этого даже не разговаривали? Почему-почему! Впитывай жизнь! Для этого ты и вышел сюда. Теперь нет таких игр. Как же развивать чувства? А тогда я стоял, держа с двух сторон женские ладошки. С совершенно разными ощущениями, удивительно. Что раньше я знал об этом? Из той шеренги доносится крик:

— …пятого-десятого… — долгая пауза. — …Нам Лену сюда!

И соседка моя прерывает счастье, вытягивает тонкую свою ладошку из моего потного кулака, легко бежит туда, и не куда попало, я думаю, а выбирая, на тот самый «смык рук», который ее почему-то манит. И, не разорвав цепь мягким своим животом, повисает на их руках, весело болтая ногами, и остается там пленницей, держа теперь в своих ладошках две новые, незнакомые руки. Или все, наоборот, продумано и идет по тайному плану, которого не знаю лишь я? Вот что мучило меня. После таких игр приходишь домой, переполненный переживаниями, всеми чувствами еще там.

— Эй! Ты меня слышишь?

— Да, бабушка. Я тут.

И тут ботало заработало.

Мы молча вошли в наш подъезд, спустились в подвал по короткому обрубку лестницы, ведущему в темноту. Пять ступенек всего. И совершенно другой мир. В дальнем углу Спиря озарил фонариком столик с двумя рваными креслами.

— Понял? — торжественно произнес он.

— Что?

— Вот где дела-то пойдут.

И пошли. Спиря, оказывается, мог смастерить не только «ботало», банку с гвоздями. Мы делали с ним приемник по схемам в старом журнале, где все было описано поэтапно. Там только не было сказано, где все это добывать. И никто из родителей, и тем более учителей, не посоветовал бы нам: «Езжайте на барахолку!» Если хочешь что-то сделать, рискуй. Но никто тебе этого не разрешит. Под твою ответственность. Многие, кстати, на это не решаются и живут как сложится. Их складывают в штабеля. Необходимость риска — это я понял со Спирей. Никто бы другой мне это не преподал. Иногда я говорю себе: «Погорячился! Но сделал».

Мы ваяли приемник: сначала выстукивая деревянным молотком шасси, домик из алюминия для схемы. Пайка, зеркальный шарик олова на соединении, можно сплющить пальцем, оставив отпечаток. Уже целый лес деталей соединен, в гнезда вставляются радиолампы, и вдруг это сооружение начинает петь на непонятном иностранном. Откуда это взялось?

Никаких сомнений и изумлений не было лишь у Спири: в армию, в связисты. Он всемогущ!

Он поймал Левитана в самый важный момент в году: снижение цен!

— …спички бытовые! — гремел Левитан. Долгая левитановская пауза. — На четыре процента!

Ур-ра! Мы выставили приемник на лестницу, и сбежался народ. Надо быть вместе в момент торжества. Кто в чем, записывали проценты кто на чем, в основном на извилисто оторванных полях газет… Завтра в газетах появится все — но так интересней! Потом мы шли с ним, обнявшись, качаясь, хоть и трезвые.

Проснулся я почему-то в тревоге.

— Погорячились? — спросил, как только увидел Спирю.

— Участковый приходил. Какие-то документы требовал на приемник. Их же отбирали у всех. Потом возвращали, по документам. А наш… — он развел руками. — Тут батя пьяный пришел, гоношиться стал. Как они, «торпедники», всех «имели в виду», все остальные подразделения флота и суши заодно, не говоря о летунах. Участковый тоже на стену полез: «Давно пора тебя к твоим пьяницам-инвалидам оправить на Валаам, да мальчонку жалко». Тут я выступил: «Не надо меня жалеть!» Тогда участковый: «Всё! Оформляем!»

 

— Не любите, девки, море! А любите моряков! — кричал его батя, загружаемый в воронок. Спиря стоял тут же, но на его плечо уже возложил лапу Кроха, командир шпаны.

— Не меньшись, Карпыч! Сынка не оставим твоего!

— Эх, лучше бы вы его оставили! — проговорил Карпыч, и мильтоны его задвинули прямо на тележке в воронок. Остались Спиря, Кроха, с рукой на его плече, и я. Надо, видимо, прощаться с другом, хотя он никуда не уезжает.

— Ко мне тетка приедет! — хмуро сообщил Спиря радостную в общем-то весть. Может, и пообщаемся еще?

Наверное, я долго думал, потому что к нам приблизился мой отец и положил руку мне на плечо. И так мы стояли, как две скульптурные группы у входа в метро. И вдруг батя засунул два пальца в рот и оглушительно свистнул. Даже квадратный Кроха вздрогнул. Отец повернул меня, и мы ушли.

 

 

ГЛАВА 3

— Ну всё! — вошел веселый отец. — Ордер! Еще на одну комнату!

Я понял. Комната за этой стеной, у которой я как раз сплю.

— А как же?.. — спросил я.

Родители переглянулись.

— …профессор Макаров умер! — проговорила мама.

— Как он тут кашлял по ночам! — сестренка Оля заплакала.

— Ну чего ты, Оленька? Не плачь! — мама гладила ее по кудряшкам. — Все когда-нибудь умирают!

— Не говори так! — вмешалась бабушка. — Умирают только старики! А молодые живут себе!

— Знал бы профессор Макаров, что оставляет свою комнату таким плаксам! Он бы расстроился! — с улыбкой произнесла мама. Последнее слово обязательно должно быть за ней.

«Думаю, больше всего он огорчился все-таки не из-за нас, а оттого, что умер!» — сказал бы я, но после мамы говорить не полагалось…

Потом пришли рабочие, сре´зали обои, и за ними оказалась дверь! Комната Макарова была выше и светлей наших прежних комнат. Мы перешли из флигеля в дом. И теперь мы имели выход на парадную лестницу.

— Ты куда опять к черному ходу пошел? — остановила меня бабушка.

— Да я так… мусор выкинуть, — пробормотал я.

— Да уж, привыкли мы к черному ходу! — сказала бабушка. — Всё! Сейчас приоденемся и пойдем как солидные люди!

Но того, что произошло, мы не ожидали.

Только мы вышли на мраморную площадку, тут же стала медленно открываться роскошная дверь напротив, и, пятясь, вышел согбенный мужчина в кожанке, волоча два чемодана по мрамору.

— Не пойму, грабят, что ли? — пробормотала бабушка.

— Переезжают, наверное, — неуверенно проговорила мама.

— Погодя, Коля, сейчас помогу! — донесся удивительно знакомый голос, и вышел Алексей Евграфов из нашего класса, по кличке Граф. Его даже в школу и из школы возили на американском автомобиле. Вот этот самый шофер в кожанке. Однажды мы с Алексом (так зовут его те, с кем он дружит в классе) столкнулись у самой машины, и он вдруг дружески сказал:

— Подвезти?

И я, не успев еще подумать, сказал:

— Нет, нет, не надо!

И торопливо ушел.

И вот…

— Алекс, у тебя всё… — вышла дама в шляпке с черной вуалью. Как я понимаю теперь, в то бедное время вуаль носили лишь женщины, очень уверенные в себе. — О! Новые соседи! — вдруг приветливо улыбнулась она, ловко откинув вуаль. — Алекс, подойди!

Подошел Алекс, чопорно поклонился. Что меня поразило… он был в трусах. Из какой-то добротной ткани, но все равно трусы.

— О, привет! — он потряс мою руку. — Извини! Опять спешка — на дачу переезжаем. Ты ж в Пушкине будешь? — Откуда знает? — Так заходи, в шахматишки сгоняем. Пока!

И, схватив чемодан, помчался с ним по мраморной лестнице, по которой, казалось мне, можно спускаться лишь чинно. Главное, что он был очень смущен, и мне это понравилось.

— Ну, не будем вас задерживать, Вера Владимировна, — проговорила мама. — В Пушкине, думаю, увидимся.

— Обязательно! — произнесла Вера Владимировна. — Я как раз сейчас составляю двухтомник вашего отца, академика Мосолова Василия Петровича. Великий ученый! Вы, как я понимаю, Александра Иринарховна? — она поклонилась бабушке. — У меня есть ваша фотография в молодости, с Василием Петровичем…

— Ну он тогда еще учителем был, потом на агронома выучился, — вздохнула бабушка. — До академика, увы, мы с ним не дожили.

— Да, да, — Вера Владимировна сочувственно кивала. — Георгий Иваныч! Наслышана! — она поклонилась отцу. — Ну, ребятки! До встречи, — вспомнила и о нас. — До скорой встречи!

Они спустились и уехали, а мы всё еще стояли с улыбками.

— С Саней Евграфовым мы тут жили, когда в аспирантуре учились, — задумчиво проговорил отец. — Потом он по партийной линии пошел. Неплохой вроде был парень.

— Ну всё! Погуляли? — усмехнулась бабушка. — Пошли домой!

«А я считаю, это успех!» — сказал себе я.

 

Оказались мы не совсем в Пушкине — маму перевели (или она сама перевелась) в другой отдел — плодово-ягодный. Наш домик стоял над оврагом, на дне которого блестела речка Ку´зьминка. А все селение с плодово-ягодными участками называлось «Опытное хозяйство „Красный пахарь“».

Мы работали с мамой и ее сотрудниками, собирали сначала клубнику, потом смородину, потом вишню. Поскольку это были опытные образцы, в продажу они не поступали. И после взвешивания, фотографирования и научной оценки окончательную оценку давали мы.

— Это вишня слишком сладкая! — капризничала Эля, старшая сестра.

— Я гляжу, скоро вы уже диссертацию сможете защищать! — усмехалась бабушка.

— Диссертацию еще рано, — строго говорила мама. — Но собранное своими руками вкуснее, правда?

— Да, мама, ты нас воспитываешь правильно. Жалко, что другим детям такое недоступно! — ехидничала Эля; с ее характером ей так и не удалось вписаться в жизнь. Но все ее неприятности были еще далеко. Грудой стояли на террасе опустошенные нами лукошки с темными следами ягод на дне.

— Вот примут сорт, и он поступит в продажу! — строго говорила мама, человек принципиальный. Ягод она не ела, только оценивала их по пунктам, иногда надкусывая одну. Приходилось отдуваться нам — ну и детям других сотрудников. Любовались закатом с нашей террасы. Потом начинало темнеть, и воздух наполнялся сладким ароматом цветка, который назывался почему-то табак. Это было счастливое лето.

Потом я придумал, что у меня заболел живот, и отказался от сбора ягод, и сел за шахматы с книгой «Лучшие шахматные партии», подаренной папой, который это увлечение мое одобрил. Мама считала шахматы бесцельным времяпрепровождением. Мама корила, папа хохотал, бил по плечу, выбивая фигуры из рук. Но должен же я был готовиться к оговоренной встрече с Алексом! Как говорила иногда наша классная воспитательница Марья Сергеевна: «Все-таки нет добросовестнее этого Попова!» И вздыхала. Этот вздох, а также словосочетание «все-таки» тревожило… Вряд ли моя добросовестность приведет к счастью.

 

— Возьмешь с собой ягоды, — сказала мама. — Преподнесешь их Вере Владимировне.

— А нам с Алексом?! — вскричал я. Горячо верил в нашу братскую дружбу.

— Но ты же едешь в шахматы играть! — улыбнулась мама. — Я позвонила, тебя ждут. Думаю, ягоды будут уместны.

— Да я думаю, у них всё есть, — усмехнулась бабушка.

— Уверена, такой вишни у них нет! — мама гордо подняла тонкую бровь.

Видимо, горячо верила в предстоящую дружбу с Верой Владимировной.

— Да уж обратно не пришлют, — сказала бабушка.

Я сел на велосипед, с коробками в рюкзаке.

— Ну с богом! — сказала бабушка.

Прям так серьезно? Но вышло еще серьезней.

 

— Эй!

Вот это да! И он на велосипеде. И с почетом встречает меня прямо у въезда в Пушкин, за Египетскими воротами! Помню, с каким волнением я разглядывал эти вытянутые фигуры в сандалиях, изображенные на воротах. Стали вроде поменьше. Или я стал больше?

— Ты почему здесь? Почетная встреча? — я тряс ему руку.

— Торжественная.

— В честь чего?

— В честь того… что на дачу мы не поедем. Там всякие дела. Кататься будем! — лихо произнес он.

— И всё? — разочарованно произнес я.

— Нет! Не всё… Пикник! — он кивнул на багажник, где была прижата коробка в клетку, шахматная доска.

— А что там? — я жадно сглотнул слюну. Говорят, что они едят нечто особенное.

— Там? — он оглянулся на багажник велосипеда. — Шахматы! Не ожидал?

Но я не растерялся.

— Ура! Будем есть шахматные фигуры, их выигрывая!

— А ты попробуй выиграй! Догоняй!

И мы весело понеслись. Пушкин, я знал, проводил тут лето.

Мы приехали на велосипедах в мой любимый Александровский парк, к земляному валу Большой каприз, разделяющему Александровский парк, более дикий, и Екатерининский, более ухоженный. Кинув велики в кусты, вскарабкались наверх в беседку, решив именно там начать наш турнир. Чтобы видеть всё. И чтобы все видели нас.

Правда, выяснилось при тщательном осмотре, что беседка ровно посередине разделена несколькими рядами колючей проволоки, к тому же обмазанной жирным вонючим солидолом, отвратительной мазью — видимо, для сохранности проволоки. Без нее нынче никак! Столько веков эти парки живут, и о самом элементарном никто не додумался: надо же их проволокой разделить. Только теперь и сообразили. Чем думали раньше — непонятно.

Сразу нашли общий тон, высмеивали дураков, расставляя фигуры.

— А книгу «Лучшие шахматные партии» ты читал? — спросил я. Не сказать об этом было бы нечестно.

— Читал? Знаю наизусть! — высокомерно произнес он, делая первый ход, вполне банальный. О том, что я тоже знаю их наизусть, я решил не говорить, пусть это будет для него сюрпризом. Однако вокруг была такая красота, да и встреча казалась какой-то особенной, и настроение так поднялось, что я не выдержал и сказал:

— Слушай! А раз всё так…

Я не уточнял, что «так», но он, мне кажется, чувствовал то же, что и я.

— …сыграем сейчас… самую лучшую партию в нашей жизни. И запомним ее. И будем всегда вспоминать, когда плохо.

— Давай! — сразу подхватил он. И пошла великолепная игра. Столько вместилось в нее… чего мы говорили и не говорили! Потом стало проклевываться что-то коварное в ходах, опасное.

— Слушай! — первым сказал я. — Мы не решили… А кто выиграет-то?

— Да! — он понял серьезность проблемы. — А давай ее остановим вот так… и потом в уме будем доигрывать. Правильно?!

Мы встали и пожали торжественно руки. Исторический момент!

— Слушай — а ты запомнишь? — разволновался он.

— Клянемся! — сказали вместе.

Постояли торжественно, глядя на партию… и ссыпали ее в ящик.

— Ну всё, — проговорил он. — Всякие посторонние мысли лезут в голову. Мне, наверное, пора…

— Я провожу тебя! — торжественно сказал я.

— Спасибо, не надо! — вдруг сказал он зло.

— Ну как же… такой день!

Он, подумав, махнул рукой.

 

Остановились у калитки.

— О! Вот возьми! Две коробки вишни. Мама передает.

— Не надо, прекрати! — он почти умолял.

— А что там происходит-то? — разволновался я.

— Ничего такого особенного. Обыск, — грустно сказал он.

И тут вдруг открылась калитка, и вышел улыбающийся офицер в фуражке с голубым околышем.

— О! Алексей Александрович! — обратился он к Алексу. — А мы как раз вас ждем! Заходите!

Мы с Алексом обменялись взглядами.

— Всё. Договорились! — спокойно сказал мне Алекс.

Мы не уточняли — о чем, чтобы не разжигать у них нездорового любопытства. Офицер слегка укоризненно покачал головой: ох уж эта молодежь, все мечтает о чем-то. Он открыл Алексу калитку. В будущее. Не скажу, чтобы светлое.

— Прошу!

И Алекс, не склонив головы, прошел туда.

Лейтенант движением ладони пригласил и меня, но я, страстно приложив свою ладонь к сердцу, от души поблагодарил его и уехал.

 

Я не засну, пока не найду объяснения: почему я и раньше чувствовал тревогу? Что я видел такого? И я вспоминаю.

Сорок шестой год! Я еще в школу не пошел и с папой за ручку хожу в большом зале Музея обороны Ленинграда, где выставлены трофейные немецкие самолеты и танки. Они жуткие даже на вид, какие-то расплющенные, болотисто-пятнистой жабьей раскраски. Смелые ребята залезли на них, бьют по ним кулаками и каблуками, и никто не сгоняет их. И правильно: надо же почувствовать — мы победили их, больше не боимся, мы топчем их. Тревога у меня от чего-то другого. И уже тогда я старался докопаться и устранить причину. Но не получалось. У самого входа в музей огромный портрет, от пола до потолка. Человек в шинели, в фуражке, широко улыбается, полы шинели развеваются на ходу. Он — победитель, он главный здесь. И — не Сталин. И даже я, шестилетний, понимаю, что такого не может быть. И вскоре портрет этот сняли, а теперь вот и его самого, и его приспешников тоже… Увижу ли я Алекса еще?

Золотая щель между полом и дверью, я вслушиваюсь в приглушенные голоса родителей, но слов разобрать не могу.

 

Первое сентября.

— Отсутствует Евграфов! — докладывает дежурный по классу.

Тишина.

— Кто-нибудь видел его? — спрашивает Марья Сергеевна.

— Он теперь далеко, отсюда не видно! — кричит Спиря. — Пожировали, хватит!

Сразу все начинают говорить, кто-то говорит — «разберутся», кто-то — «так им и надо».

Марья Сергеевна бьет по столу:

— Спирин! Ты срываешь урок.

На перемене Спирин со своей стаей носится по коридору — найти скорее врагов и их отметелить. И вдруг в малом зале, где матовые двери в кабинет директора, появляется Алекс.

— Могу я пройти? — он легко проходит через оцепеневшую толпу и берется за ручку двери.

— Стой! Поговорить надо! — хрипит Спиря.

— Научись сперва говорить! — бросает через плечо Алекс.

Спиря кидается на него, но почему-то оказывается на паркете, и Алекс над ним, презрительно усмехаясь.

— Сколько злобы в этом маленьком тельце! — произносит он. Все, открыв рты, смотрят на него. — Что рты пооткрывали? Жрать хотите? Так поклюйте же! — он достает из френча длинную трубочку (знаю, клюква в сахаре, он угощал) и аккуратно пальцем стучит по ней, и белые пушистые шарики падают на мрамор классической гимназии Оболенских, и юная Крупская, что училась здесь, смотрит с портрета.

— Цып! Цып-цып! — дразнит Алекс, и некоторые уже подняли шарики и жуют.

— Зачем ты так? — говорю я Алексу. Покраснел почему-то я.

— Да. Что-то с мной не то, — бормочет он. — Но я ненадолго. Возьму выписку — и поехал!

 

 

ГЛАВА 4

— Назначили на его место! — говорит отец.

— Рехнулся, что ли?! — восклицает бабушка.

— А я уверена, что Георгий справится и исправит ошибки, допущенные прежним руководством! — твердо говорит мать.

Тишина.

— Ну, Алевтина! Тогда… Привыкай к роскоши, — язвительно говорит бабушка.

Роскошь хлынула с неожиданной стороны. У появившейся Спириной тетки, считающей себя почему-то красавицей, завелся «прихихешник», ставший вдруг самым знаменитым мужчиной в нашем квартале. Все остальные, погрязшие в производстве, интереса не представляли. Возле него стали клубиться модницы, тоже возникшие неожиданно.

— Ты где это брала?

— У Арамчика, где же еще!

Единственный мужчина, заботившийся об их красоте! Салона своего у него пока не было, поэтому работал он «на дому» у клиенток. И его появление означало, что дом этот теперь считается приличным. Но помню, как ошарашен я был, вдруг услышав его голос в родительской комнате. Что — так изменилась жизнь? Мама вышла к воскресному столу с распущенными волосами в мелких влажных кудряшках, смущенная, но и с некоторым вызовом в движениях: «Да, теперь вот так. А что? Есть возражения?» Все чувствовали себя неловко. Непринужденно чувствовал себя только сам «виновник», тоже подсевший к праздничному столу. Меня, помню, поразило, что он был в бурках, моднейшей тогда обуви, представляющей собой щегольской гибрид валенок и кирзовых сапог. Бурки тоже надо было доставать через него, но почему-то никто из нас «не сподобился» (выражение бабушки).

— Такие женщины, как вы, Алевтина Васильевна, достойны самого лучшего! — разглагольствовал он за столом.

Батя кряхтел. Раньше бы на этом месте возник конфликт. Но теперь вроде у нас приличный дом! И отец, помаявшись, соглашается «взять отрез», бессмысленный, на мой взгляд, рулон шерстяной ткани, который должен лежать в шифоньере у каждой приличной семьи как символ благополучия.

Но самое удивительное — отношения Арама и Спири. Спиря, конечно, ненавидел «гостя», то и дело выгоняющего его, как песика, «на часок погулять». Но вдруг у Спири стали появляться загадочные вещи, возникшие явно не без влияния «гостя» его тетки. Например, у Спири (и некоторых его приближенных) вдруг появились на пальцах полупрозрачные перстни разных цветов из оргстекла, применяемого в авиации. И изготовлял эту роскошь Спиря. Появились и гребни той же марки, которыми их владельцы время от времени расчесывали свои патлы, уже отросшие после машинки. Меня Спиря обошел и с перстнем, и с гребнем — видимо, я не был ему нужен в данный момент. Но вдруг сошлись, а я не знал, радоваться ли!

Скрежещущий звук, и искры воспринимались как праздник, в суровой той жизни, и даже приболевшая бабушка собрала ножи, дала денег и отправила меня во двор. Знала бы!

— Очередь! — довольно грубо, как неродному, сказал Спиря. Но ужас был в другом. Чтó он точил! Изящные и смертоносные финки с полосатыми наборными ручками из оргстекла — такие раньше были лишь у блатных, и вот теперь и у нас благодаря нашему лидеру.

Спиря вел себя барственно и, пока не заострил все лезвия, даже не повернулся ко мне. Потом лишь повел головой — можешь точить свое, жалкое. Я отдал шесть наших ножей точильщику. И Спиря стал выступать:

— Завтра стычка у нас с детдомовскими. Идешь?

— А как же! — ответил я.

Детдомовцы не давали нам жить. Не столько били — сколько унижали. Недавно вытащили из моего ранца вечную ручку, подаренную мне папой на день рождения, но оставили издевательски колпачок, вставив в него тупой карандаш.

И дрались они как-то подло: на сражение не выходили, а потом вдруг дружно накидывались из-за угла на кого-то одного, по их непонятному выбору, предсказать было невозможно. И страх поселился у всех. Спиря — герой. Но вот втыкать в них эти ножи…

— Может, как-то можно без этого?

Спиря смотрел на меня.

— Да вот и я думаю. Может, сплотиться нам с ними и сделать облом кое-кому… кто с врагами дружит?

И первая кандидатура, как я понял, моя.

— Правильно угадал! — подтвердил он. — Как вредители твои? Пишут?

— Да, — почему-то сказал я.

Пауза.

— Так это всё, значит, для меня? — я указал на финки, сложенные в кастрюлю. — Прэлэстно!

— Хочешь… одну? — что-то в нем, видимо, дрогнуло. Поколебавшись, он выбрал одну, самую плохонькую, изготовленную из остатков, и протянул мне.

— Спасибо, не надо, — спокойно сказал я и пошел домой, забрав наши ножи, горячие, но остывающие.

— Папа! Ты много дрался? — спросил я за ужином.

Тяжелый разговор о трудностях в стране вдруг прервался. Мой легкий вопрос вызвал даже оживление. Все почему-то заулыбались.

— В твоем теперешнем положении на такие вопросы лучше не отвечать! — подсказала бабушка отцу.

— Ну почему же? — натянуто улыбнулся отец. Мол, мы, номенклатурные работники, такие же люди, как и все. — Дрался, конечно, особенно в детстве. Но теперь предпочитаю мирные переговоры.

«Ну, теперь! — с отчаянием подумал я. — На его месте! Какой дурак будет драться? А вот на моем! Когда все зависит от этого! Вряд ли мы друг друга поймем сейчас».

— Может, мне к завучу сходить? — сказала проницательная мама.

А что, это идея. Мама, как всегда, смотрит в корень.

— Но иногда надо и подраться! — сказал отец.

Я похолодел. Надеялся, что мне запретят.

— Да нет! — проговорил я весело. — Не драться! Скорее разнимать!

Как бы я этого хотел! Но вряд ли сбудется.

— Вот это больше похоже на тебя! — одобрил отец.

— Вот таким-то и достается больше всего! — произнесла «добрая» бабушка.

— Мама!

Это уже привычный мамин крик. Но опровергать бабушку, свою маму, почему-то не стала. А это могло бы взбодрить меня!

— Вот что, сынок… — он притянул меня к своему круглому крепкому колену. — Главное — не бросайся махать вслепую. Получишь по максимуму. Как Муму. Лучше отскочи, приглядись. И улыбайся. Это почему-то пугает больше всего. И, улыбаясь, бей. Неожиданно. Кто ж от такого ждет?

Я кивал. Но все доносилось как-то глухо. Я уже уплыл от них. Понял — не спасут. У них другие задачи. Государственные. А ты со своей пустяковиной разбирайся сам. Никто не поможет! Текли слезы. Но все на них ноль внимания. Даже сестры смеялись, отец рассказывал о чем-то якобы смешном с бешеным быком, который бегал у них в деревне с корзиной на рогах. Я не понял — что у нас общего? Зато понял другое: помощи не жди!

— Ну всё. Я пошел. Готовиться, — сказал я чуть дрогнувшим голосом и встал. Надеялся хоть этим отвлечь их от быка… но напрасно.

— Да-да! — проговорил папа. — И еще один тебе совет…

Как будто бы он уже закидал меня советами.

— Возьми в зубы шапку, меховую. Защищает лицо.

«Спасибо и на этом, — думал я, уходя. — Зимняя шапка! Но ведь сейчас не зима! А впрочем, человек — царь природы!»

 

Ну и местечко выбрали они! Прямо под окнами директора школы! Неужели в надежде, что Захарыч в последнее мгновение выскочит и их спасет? Пытался себя взбодрить. Безуспешно! Находился пока в толпе. Вдруг не опознают, забудут? Но Спиря подсуропил:

— А где ж наш герой?

«…штаны с дырой!» — иногда добавляла к этому бабушка.

Я вышел такой, как есть. В шапке. Развернулся. Один — против всех! Школу эту я, похоже, окончил досрочно.

Спиря подошел, вроде как секундант в фильме про Пушкина. Вместе смотрели. Бодряще похлопал меня по плечу. Протянул финку, как положено, рукояткой ко мне. Как я надеялся, что он их забыл!

— Спасибо, не надо! — я отстранил.

— Ну смотри! — сказал Спиря с угрозой и вернулся в ряды.

— Ну… готовность! — скомандовал он. — Один… Ноль!

Все почему-то неподвижны…

— Чего раскомандовался-то? — вдруг донеслось.

Все задвигались как бы с облегчением, но оставаясь на месте.

— Эй! Попик! — вдруг донеслось из рядов.

Тут я вспомнил, где я. А то как-то отвлекся в мыслях. Да… Шапка! Чуть не забыл! Стянул свою ободранную шапку, взял в зубы.

— М-м-м? — откликнулся я с шапкой в зубах.

Все несколько ошалели — и вдруг пошел хохот. И все стали разбредаться, кто куда. Некоторые даже хлопали меня по плечу.

— Молодец!

Но не Спиря. Он-то был оскорблен!

— В своем репертуаре! — процедил он. Его попытку вознестись, жертвуя мной, я перевел в фарс и до сих пор так живу.

 

Были еще его попытки подняться — более трагические. Помню день смерти Сталина. Я был дома, болел. Но, как я это умею, болел уютно. Лежа в горячей постели, время от времени трогал лоб. Пышет жаром. Но и это мое состояние меня радовало как нечто интересное, что надо запомнить.

Время от времени я садился, ставил на коврик ноги в носках. Потом слегка приподнимался на левой руке, а правой выметал из-под себя с простыни высохшие хлебные крошки. И меня, помню, восхищало, какими острыми и колючими становятся мягкие крошки в горячей постели. И как быстро! Производство колючек! Потом я прочитал про эти же крошки у Катаева и обрадовался — я на верном пути. Все-таки этот день я запомнил не из-за крошек. Выметя их с простыни, я вставал и, сделав несколько неверных шагов, подходил к огромному нашему буфету с мраморной полкой. На ней стояло теплое темно-коричневое полоскание в банке. Я наливал его в граненый стакан и пил, задерживая полоскание в горле (как учила меня мама — гхы-гхы-гхы) и потом смачно выплевывая в тазик. Мне это доставляло удовольствие — и физическое, и моральное: вот, я лечусь как положено и скоро поправлюсь. На полке стоял репродуктор, голубой домик с круглой ручкой регулировки. Я поворачиваю ее — и слышу траурную музыку. Она звучит уже третий день, хотя вождь еще жив. Но мне, как всегда, повезло: знаменитая левитановская пауза и — «скончался». Но музыка та же самая. Прополоскал горло несколько раз еще… но как-то робко.

Поправившись, через три дня иду в школу. Все дома` в черных полотнищах. У нас в классе и горе и ЧП. Спиря сидит взлохмаченный, бледный.

Не желая упускать роль лидера в такие дни, он, староста класса, организовал со своими сторонниками массовый побег в Москву на похороны вождя. Прихватили кое-что из магазина бесплатно, ссылаясь на ситуацию, но были не поняты. Марья Сергеевна, наша классная воспитательница, говорит:

— Сейчас, когда лучшие стоят у памятника товарищу Сталину, мы вынуждены говорить о хулиганском поведении наших учеников. Я думаю, что старосту в нашем классе надо менять.

Взгляд ее идет по классу, не задерживаясь на Спире, и вдруг останавливается на мне.

— Все-таки нет никого добросовестнее Попова! Встань! Ты теперь староста класса, поздравляю тебя… хотя в такой день радоваться нельзя.

Я и не радуюсь! Почему она меня выбрала? Потому что думает, что я самый терпеливый, вытерплю всё и ужасов не наделаю… Но это разве легко?

Кто-то топает, кто-то свистит, а кто-то и аплодирует.

— Тихо! — Наступает пауза, и Марья Сергеевна произносит: — Завтра ты будешь стоять у бюста вождя.

«Вот такое вот „осложнение“ после болезни», — думаю я.

— Спасибо! — говорю.

— А ты, Спирин, иди домой. Вряд ли ты останешься в нашей школе. Вопрос твой будет решать гороно. Иди!

Абсолютная тишина. Спиря гордо идет к выходу. Хлопают еще крышки парт, и его сторонники выходят за ним. Красиво!

Но настроения в классе разные. Дорофеев, наш главный балбес, поворачивается с первой парты и говорит:

— Ну и что? Меньше народа — больше кислорода!

 

Я иду домой и друг слышу:

— Эй!

Спиря с его клевретами. Считают, что день еще не закончился. Я подхожу.

— Тебя можно поздравить? — усмехается Спиря.

— Можно.

И он чиркнул пиской мне по щеке.

— Всё? — спросил я и пошел. Спиря подвел черту в наших отношениях.

 

 

ГЛАВА 5

С Алексом мы пересеклись через несколько лет. Благодаря случайности — сами бы не нашлись.

— Да, Георгий! Для политики ты не годишься, и ты это показал! — вздохнула мама.

— И хорошо, что поняли. Я всячески им помогал! — горячится батя.

— Да уж! Хорошо хоть не расстреляли! — усмехается бабушка.

— Мама! Что ты такое говоришь! Уже не те времена! Ладно, Георгий. Думаю, тебе надо вернуться в науку!

— Да я и не уходил! Два сорта аттестацию проходят.

— У тебя много статей. И надо что-то с этим делать. Я думаю, докторскую!

— …Ладно. Соберусь как-нибудь! — Отец, мучительно морщась, чешет в затылке. Знаю эту его сверхозабоченность! Завтра — забудет, как и все, что его не интересует… Боюсь даже перечислять.

— Ты собираешься уже десять лет!

— Ну и что? — удивляется отец. — Материал накапливается.

— Вот что, — решительно говорит мама. — Мне сказали, что в ВИР приходила одна дама, искала работу. Она редактор. Составляла двухтомник мо­его отца. Так вот, Георгий, она поможет тебе сформировать диссертацию. Мы дадим ей твои статьи, выступления, и она создаст единое целое, подчеркнет суть.

— А сам я не смогу? — папа слегка обиделся.

— Нет, Георгий! Тут нужен специалист, умеющий создать целое и выделить главное. А ты… — она хочет махнуть рукой, но вдруг задумывается и чешет ухо. — Называли ее имя-отчество, но я забыла, — мама высокомерна.

— Вера Владимировна! — восклицаю я. До этого я слушал вполуха (как, впрочем, и папа), но тут оживился.

— Ты ее помнишь? — удивляется мама, явно недооценивающая мои умственные способности.

— Ну а как же? Соседи! — мне кажется странным, что это можно забыть.

— К сожалению, бывшие. Теперь они живут где-то на Лиговке… — Мама поднимает тонкую бровь.

— С сыном?

— Откуда ж мне знать? Ты и сына помнишь?

— Хватит, мама! Я и тебя помню. И бабушку. И себя тоже… смутно. Их выпустили?

— Ну естественно, раз она пришла!

Хотя Алекс с его характером мог и еще схлопотать.

Я вскакиваю.

— Ты куда?

— …а когда вы встречаетесь?

И я прихожу с мамой в ВИР и ухожу с Алексом.

 

И мы оказываемся на Невском.

— Спрашивать «ну как дела» глупо, — говорил Алекс. — Столько произошло.

— Да ты и другой стал. Какой-то азиат!

— Казах! — улыбается он. — Когда долго где-то живешь, начинаешь подражать коренному населению. Что еще интересует тебя?

— Как что? А наша… шахматная партия, которую мы не закончили? — восклицаю я.

Долгая пауза.

— …Молодец! — произносит он. — Помнишь! Я, кстати, тоже. Когда мы в юрте замерзали, спасало то, что я эту партию проигрывал, раз за разом.

— …Проигрывал? — уточнил я.

— Цепляешься к словам. Вижу — специалист. И понимаешь, надеюсь, что проигрывать — не значит проиграть. Но несколько раз действительно проигрывал. В смысле, терпел поражение от тебя.

— Спасибо, — скромно благодарю я.

— Но чаще выигрывал, — высокомерно произнес он.

— Не сомневаюсь! — произнес я.

— Ты меня в чем-то подозреваешь? — он оскорбился.

— Только в гениальности! — воскликнул я. И он сделался еще холодней.

Но встреча была так ценна…

 

— Тогда, может быть, зайдем к рефери? И доиграем честно, под его присмотром, нашу партию? — предложил я.

Все, конечно, было продумано. Напротив нас — Дворец пионеров, где в шахматной секции бывали мы в разное время.

И мы поднялись по роскошной дворцовой лестнице в огромный светлый зал, весь уставленный шахматными досками. И на каждой — трагедия, судя по лицам. Всё по-прежнему… кроме нас!

— Здравствуйте, Александр Васильевич! — сказали мы вместе, но каждый старался другого опередить.

— О, привет! — узнал он, конечно, Алекса. Мы люди неприметные. Так пусть он и отдувается. Я сел на стул и скрестил руки.

Алекс довольно грамотно всё изложил. Хорошо, что сегодня Черепков. Тоже просчитано. Душа-человек!

— Ну… — он огляделся. — Сгоняйте вот… на моей личной доске.

— Быстро! — пообещали оба. Расставили позицию и — погнали. Да… оба мы эти годы не профукали.

— Ну, всё понял! — сказал Черепков. — Вовсе не плохо. У меня занятия. Приходите, продолжим!

— Когда? — жадно спросил я.

— Да хоть завтра! В два! — даже опередив реплику Черепкова, воскликнул Алекс, так же страстно, как я.

У ворот резко разошлись в разные стороны. Видимо, тренироваться.

Вовсе не тщеславие двигало мной. Я просто хотел настроить своего друга на победу после его страданий. А в результате лишь расстроился сам.

 

— Друга моего нет? Даже и не позвонил?

Этого я и боялся. Но все оказалось хуже.

— Да нет… он позвонил, — произнес Василич как-то замедленно. Чем Алекс сумел расстроить даже его? — Вы точно хотите услышать? Не советую.

— О друге я должен знать всё!

— …Тогда слушайте. Он просил извинения у меня за то… что привел шахматиста такого уровня… как вы.

Качнуло. Но я устоял.

— Ну что вы, — я бодро заговорил. — Это я его затащил, извините!

— Кстати, я не полностью согласен с его оценкой игры. С чего бы он тогда так ничего и не смог с вами сделать за такое время? Вы вполне!

— Спасибо!

Ну и друзья у меня! Один режет бритвой, другой… как бритвой.

Мама сидит за столом под абажуром и, бормоча, перебирает листки.

— Мама!

— А? — она, нагнувшись, смотрит поверх очков на меня.

— Как дела с подборкой статей для отцовской диссертации?

— А-а. А ты помнишь?

— Конечно!

— Я говорила с Верой Владимировной. Как-то высокомерно она говорит. Кажется, она презирает нас с высоты своего положения…

— …каторжного! — добавил я. — Алекс тоже, накручивает на себя. А они просто обижены.

— Думаешь? — проговорила мама.

— А давай я завтра отнесу всё к Вере Владимировне. Адрес дашь?

— А давай! — весело произнесла мама.

 

Алекс отшатывается от меня, как от привидения.

— А где шахматы? — взяв себя в руки, криво усмехается он.

— Надеюсь, у тебя есть. Но я к твоей маме.

 

Сколько лет не видел ее! И ничего вроде не изменилось. Разве что их новое жилье было более старое, чем прежнее. И «более меньшее», как любят сейчас говорить. А так, надо признать, ничего не изменилось. Вера Владимировна совершенно не изменилась! Если не считать того, что она сидела теперь в потертой тельняшке, зажав папиросу в зубах, от дыма которой левый глаз щурился (раньше она не курила), употребляла теперь выражения гораздо более крепкие, чем раньше, стучала на огромном ундервуде без перерыва (как позже выяснилось, самиздат). А так-то фактически ничего не изменилось. Идеальный редактор для моего бати.

— А! — узнаёт она. — Здравствуй! В нашей квартире теперь живешь?

— Нет, почему же, — я ошарашен. — Конечно, нет. Мы отказались.

Кивает. И, даже не дослушав, продолжает трескотню.

— Мама передает вам привет (треск прерывается). И вот… батины статьи, аттестаты сортов. Вы обещали посмотреть.

— Молодец! Клади!

 

В прихожей дверь Алекса приоткрыта:

— Заглянешь?

— Да.

 

И вот счастливый момент. Батина докторская не только написана, но и успешно защищена. В свете абажура важные гости. Ослепительная Вера Владимировна в вечернем платье, но уже с неизменным, увы, «Беломором» в зубах. Далее — вальяжный Тер-Ованесян, директор Публичной библиотеки. И по совместительству близкий друг Веры Владимировны. И наша дружная семья. Бабушкины пирожки приближаются, судя по запахам, но пока еще не подошли. И поэтому мы с Тер-Ованесяном, «старой лисой», как его характеризует Вера Владимировна, играем в шахматы. С седыми бровями, в качественном костюме, с легкой усмешкой, он великолепен. Брови его взлетают, когда он получает мат. Опытный дипломат, он быстро приходит в себя и, привстав, уважительно пожимает мне руку. Рукопожатие это оказывается историческим!

 

Лет пятьдесят спустя мы с коллегой Белодубровским ехали на электричке из Комарово, и он, взбудораженный как всегда, рассказывал о Набокове:

— …как раз он дружил тогда с нашим представителем в ЮНЕСКО по фамилии Тер-Ованесян и они играли в шахматы. И вот однажды тот выиграл у Набокова, и Набоков пожал ему руку.

— Тер-Ованесян? Ну это точно не тот, кого я знал! Мой был директор Публички, специалист по сортам.

— Что значит — не тот? Тот самый. И в ЮНЕСКО он работал в сельхоз­отделе!

Вот это да! Столько прошло, а я лишь сейчас узнаю` поразительный факт! И главное, что Тер-Ованесян сначала пожал руку мне, а потом уже и Набокову в Швейцарии, то есть не Набоков мне дар передал — а я ему! Это приятно. И, когда я, уже в наши дни, пересказал эту историю Алексу, тот мрачно сказал:

— Ты выиграл!

 

Помню далекий тот вечер. Подошли пирожки, и все ринулись к столу, стараясь по возможности не оттеснять дам. Американский ботинок Алекса (клеймом он похвастался; и где только американские ботинки в Казахстане берут?) пхнул на полу что-то железное, и оно загремело. Ботало! Куда-то закатилось и в абсолютно неподходящий момент выкатилось как память о тоталитаризме. Хотело, видимо, глянуть на новую жизнь и прикинуть шансы… Нуль! Мы обмотали его жгутом-антенной, кинули в кладовку. Как мрачно пошутил Алекс — «до худших времен». Которые, как мы думали, никогда не наступят.

 

 

Часть вторая

АПРАШКА

ГЛАВА 1

Свобода обернулась опустошением. Опустели дворы. Кипевшая там жизнь перелилась через края, разлилась по просторам и испарилась вместе с социализмом. Теперь тратить столько энергии во дворе, чтобы как-то заявить о себе, не было ни смысла, ни выгоды. Здесь уже ничего не решалось. Да и во всем городе тоже. Пыльные полы за стеклами прежних магазинов и учреждений внушали ужас тем, кто еще зачем-то заглядывал туда. Казалось, наш город умер, засыпанный пеплом. Стоять у этих зловещих витрин не было смысла, надо было спешить туда, где все еще теплилась жизнь и можно было что-то урвать, — на Апрашку. Бывшие купеческие склады стали центром вселенной. Их захватили купцы нынешние, пока что больше похожие на бомжей. Как, впрочем, и мы, покупатели, которые тоже что-то предпринимали, чтобы было на что. И другой жизни не было. Мы собирали рекламные тексты у заказчиков, написанные от руки. И часто с ошибками, всеобщая грамотность куда-то вдруг подевалась, прежнюю строгую жизнь вытеснили какие-то дикие люди. Но, уже знакомая с дикостью, Вера Владимировна уверенно редактировала их. И тут же (не подумайте, что прямо на рынке) с треском распечатывала на своем ундервуде, а мы бесшумно расклеивали это, собирая деньги с заказчиков. Рекламное агентство! Более продуктивные методы тиражирования строго преследовались, да и машинка тоже. Но поди поймай!

Были и упоительные тексты — например, «Охотно поделюсь рогами» или «Склею Вам жизнь!».

В тот день мы собирали рекламные долги с самых «уклончивых»: реклама уже висит, а деньги не проплачены. Вели мы себя не лучшим образом. А ведь когда-то мы были инженерами и даже учеными, не побоюсь этого слова. И вот — мятые купюры в наших дрожащих, опухших от пьянства пальцах. И бутылки из кузова, облепленные стружками для амортизации… некоторые ученые слова еще помнили. И — горлышко в рот. Бедные наши дети и жены! Минута раскаяния. И только мы собрались перейти к дальнейшей работе — поиску заказчиков по рядам, как вдруг из репродуктора, обычно гнавшего попсу, полилось нечто знакомое, родное:

 

Москва, Калуга, Лос-Анжелос

Объединились в один колхоз.

Доярка Фрося на весь наш лес

Нам исполняет спиричуэлс!

 

— Щемяще! — произнес Алекс. — Не Спиря ли гуляет?

— Похоже, — заинтересовался я.

Наш друг Спиря в последние школьные годы завладел радиорубкой и начал трансляцию школьных новостей, а вечером по субботам давал концерт записей «на костях», то есть на рентгеновской пленке. И «Москва, Калуга…» обычно «зажигала» народ. После чего Спиря «толкал» эти записи желающим — и даже учителям, говорили — благодаря чему окончил школу с положительными оценками. И Алекс захаживал. Топтались под музыку. Что ни говори, а впервые наши руки оказались на женской талии благодаря Спире. Откуда же он и сейчас видит нас? С какой высокой точки? Взглядом искал его.

Малорослый узкоглазый пацан, пробегая мимо, споткнулся и на мгновение припал к моей груди. Алекс, истинный джентльмен, чуть попридержал его, чтобы он не разбился, не дай бог, об меня. Ловко вывернувшись, тот побежал дальше.

 

Колхозный сторож Иван Кузьмич

В защиту мира толкает спич,

В защиту мир играет джаз,

Кто против джаза,

Тот против нас!

 

Мы даже исполнили с Алексом несколько па, но потом застыдились.

— …Щемяще! — я приложил руку к сердцу и застыл. Нагрудный карман, чикнутый бритвой, был пуст. Вся выручка за рекламные объявления исчезла.

Я увидел ждущих меня дома жену и дочь. И закрыл руками глаза, чтобы и свет в них не попадал.

— Чего-то такого я и ждал от нашего друга, — усмехнулся Алекс.

— Ты уверен?

— А кто же еще?

— Ну зачем это ему?

— А ты его не знаешь?

Да, Спиря бывал грубоват. Чтобы подружиться — пригрозил смертью, чтобы возобновить дружбу — лишил пропитания. Любил впечатлять. Хотя, возможно, я его приукрашиваю с присущей мне эйфорией, ни о какой дружбе и речи не идет.

— Вам в опорный пункт надо, — сказала женщина. — Вон где радио орет. Вы не первые тут обворованные.

Да… А когда-то нам хотелось быть во всем первыми. Обидно… Обворовать нас, «первопечатников», подаривших им печатный текст!

— Куда смотрит «опорный пункт»? — воскликнул я.

— Да он им и руководит! — припечатал неумолимый Алекс.

Наконец нашли этот командный пункт — в самом закопченном почему-то здании. Поджигали? Поднялись по грязной захламленной лестнице. Зал со стульями. Экраны — весь рынок виден. И — родной голос, свысока:

— Ну что? Лопухнулись?

И вновь мы во власти Спири. Надо не ударить в грязь лицом — ответить на уровне. Тем более Спиря был высоко — там, где экраны.

— Опустись, ирод! — дружески сказал я.

И тут, вращаясь на табуретке как вихрь, он спустился. Я лично считаю, что надо всегда с самого хорошего начинать, и если потом и падать — то с высоты.

Я достал из кармана ручку, рабочий мой инструмент, и на левой своей ладони написал номер той очереди за муко`й — «94». И предъявил Спире. Как на это он? Возмужал, конечно. Но не раздался. На плечах — кожан, прикид уважаемого человека. Остается завидовать. Фуражка со значком войск связи, колесики с крылышками. Всё путем!

Мне нечего особенно предъявить, кроме… номера на руке. Спиря смотрел не моргая, потом выхватил у меня стило и написал на своей ладони «93». Мы тогда его вперед пропустили. И вот… чуть помедлив, мы шлепнулись ладошками. Это не отнимешь у нас! Обнялись.

Видимо, тот пустяк, что при последнем прощанье он чиканул меня пиской, он позабыл. Или — великодушно простил. Я-то точно ничего такого не помнил.

И мы сейчас — в лучшей точке наших отношений!

Спиря озабоченно заговорил:

— Я тут, в натуре, разыскиваю вас. Стихи можете читать? — он показал микрофон. — А то народ вообще оборзел. А так… жрачку нам понесут! — простодушно, как раньше, произнес он.

— За стихи? — спросил я. Имел уже опыт. Но негативный.

— Ну в тему, понятно, — он уже нами руководил. Я глянул на Алекса. Обелиск «Гордость»! Ну чего он так? Нам платить собираются за наши же звуки! Я горячечно шептал Алексу, что можно «толкать» стихи с описанием товаров и услуг… «Понимаешь?!» Но он лишь грустно улыбался в ответ… Тяжелый человек! К нему с открытой душой…

— Нет, — холодно произнес он. — Нам бы выручку вернуть.

Парадокс! Спиря, этот отрезанный от культуры ломоть, — про стихи, Алекс, интеллектуал, — исключительно про деньги! А посередине — я!

— А-а! Вы о бабках! — презрительно Спиря проговорил. И отвернулся от нас.

По экранам замелькало ускоренное, как у Чаплина, кино — и вот он, наш юный виртуоз, прильнувший ко мне. Пойман и обездвижен. Пока, правда, только в кино.

— Ну ты, Спиря, голован! — вырвалось у меня. Надо платить хоть чем-то за добро.

Спиря на меня не реагировал. Видимо, к славе привык. Увы, не булькает. Он только поднял трубку и произнес:

— Глянь.

Похоже на короткий приказ. Маленькая дверка в стене оттопырилась, и из-за нее выглянул милиционер с масляным взглядом и такими же губами (закусывал, видимо, шпротами). Равнодушно глянул на нас, потом на экран:

— Не… на этого у нас ничего нет! — и захлопнул дверку. И снова, надо полагать, накинулся на шпроты. Как это — ничего нет? А кошелек мой с нетрудовыми доходами?

— Да-а… Не вижу наживы! — Спиря пробормотал и полетел на фоне заэкранной жизни по своим делам… Сколько, однако, внимания нам уделил!

— Ага… Так, значит! — задумчиво Алекс проговорил. Власть не выклянчивают, а берут. Алекс не спеша подошел к стойке, небрежно кинув «Можно?», и, не дожидаясь ответа, взял микрофон, чуть добавив громкости.

И над Апрашкой поплыл, как звуковой мираж, его сочный, слегка барственный голос. Почти Левитан. Но другой, новый смысл.

— Дорогие мои люди! Мы наконец-то живем с вами в свободной стране и можем уже не стесняться лучших своих чувств. Империя зла рухнула. Поэтому у меня к вам просьба. У моего друга украли кошелек, в которым были средства на пропитание его семьи. Верните, пожалуйста, будьте людьми!.. Обещаем — никаких преследований. Те времена прошли. Мы — единое целое. Спасибо вам!

— Стоп! — Спиря поднял ладошку. — Отлично!

Спелись на моей почве. Строгое постукивание микрофона, устанавливаемого на стойку. Конец связи. Двор, только что бурливший, застыл. Никто еще из них не слыхал, чтобы так говорили тут… Ясно — бугор! Но новый. И если из высокого окна, то ясно, с маслянистым согласовано. Щемяще… Алекс вышел на публику. Партия уже у него тогда была — но зазвучала впервые.

И… никаких последствий! Придя в себя, человечки задвигались с прежней скоростью. Слово пока что не действует. Провал?

Но Спиря вдруг включился. Зажглись лампочки. Какая-то аппаратура оказалась у него даже на животе, он нажал несколько кнопок, и появились три апрашкинских богатыря — могучих и бородатых. Спиря показал на воришку на экране, ни слова не добавив, — и они, поклонившись, вышли. Будет что-то страшное.

«Только не убивайте!» — хотелось крикнуть. Но как можно победить зло? Правильно — добром. Через десять минут женщина в национальном прикиде (может быть, мать юного виртуоза-карманника) плавно внесла в помещение плетеную цветную корзину, полную фруктов, и сверху из них торчал жалкий мой кошелек. Она проплыла через зал и безошибочно поставила корзину к ногам Алекса. Тут же стоял изумленный маслянистый. В глазах его — боль. Что происходит? Так стремительно сменилась эпоха? Всегда сюда заносили ему, а теперь почему-то другим… Алекса он оценил:

— Айда ко мне. Командовать будем! — предложил он.

— Думаю, ты ко мне придешь! — отвечал Алекс. Мне он лишь шепнул: — Всё отдам, но позже. Нужен кадр.

Позже чего?

Мне не привыкать жертвовать собой.

Только Спиря, друг, меня не забыл.

— Ну, до связи! — протянул мощную свою руку.

Тут я решил похлопотать за себя.

— Сижу в Купчино, телефона нет.

И Спиря, помедлив, снял свой пояс власти и нацепил на меня. А какие-то шестерки поднесли такой же и Алексу — куда теперь ему без него? Пояс был благосклонно им принят. Я посмотрел — эти пейджеры делали мы в нашем секретном НИИ. Но это тайна. Владеют ими теперь другие. А впрочем, теперь и мы.

Корзина мне была вручена лишь в метро, с чудесными фруктами для моих девчонок — и с пустым, увы, кошельком. То ли Спиря вычел за ботала с огоньками, то ли вычли богатыри, то ли сам исполнитель счел возможным. Плевать, мне не привыкать.

 

 

ГЛАВА 2

Алекса ждал город, стряхивающий, как тогда казалось, иго. Голос его теперь звучал всюду. Я кое-что подправлял, но в основном правила его мама. Царица! Город узнал все о страшных делах и прежде всего о «ленинградском деле», когда сгубили всю верхушку, руководившую в блокаду. Врагов тогда «настругали» Маленков и Берия, чтобы Ленинград не стал первым. И Алекс, сын пострадавшего, пострадавший и сам, сделался героем, собравшим вокруг себя лучших людей. То было «время сбора». А голос Алекса стал голосом всех пострадавших. Сосланный город вернулся!.. Хотя бы — в память! Лучшее — с нами!

И вот я сижу в его светлом кабинете с огромным историческим окном, выходящим на Исаакий. Историческим оно стало в 1991 году, когда именно из него неслись зажигательные речи в дни путча. Все те события у нас в городе, что удобно, происходили в центре, невдалеке от места восстания декабристов. Те — под Петром Первым полегли, а мы через собор, под Николаем Первым, который тоже верхом… но не полегли.

Потому что рядом находилось Законодательное собрание, которое заседало непрерывно, пока продолжался путч. Из собрания непрерывно шли звонки, телеграммы, из окна неслись речи. Ситуация менялась. Я тоже повлиял на нее, хотя точно не знаю как. Я прикатил туда на историческом автомобиле советской марки ЗИЛ, созданной для начальства, коим я в данный (но недолгий) момент оказался, став вдруг заместителем председателя Союза писателей Петербурга, вызванным вдруг к Мариинскому дворцу. Увидев взволнованную толпу, из автомобиля не вышел, потому что его и конфискуют скорее всего. Продлил его статус на сутки. Героическим своим поведением, фактически не выходя из него. Удобно иметь кабинет в самой гуще событий. Хотя и опасно.

Все вдруг стало быстро меняться. Прежде все льнули к дворцу, чтобы лучше слышать несущиеся из него речи, а теперь все перегородили улицу, которая уже называлась, как раньше, Большая Морская, но на которой я еще не жил. По крикам я понял, что приближаются танки и следует преградить им путь. Все сомкнулись. И вдруг из-за угла дворца, с Вознесенского проспекта, вывернул и покатил вдоль фасада прозрачный троллейбус с пассажирами, раздвигая толпу, которая не любит такого обращения. В толпе всегда находятся герои… иначе не было бы и кино. Перед троллейбусом вдруг возник человек с всклокоченной бородой и, трагически вскинув руки, остановил троллейбус. Таким и должен быть памятник ему, а также — этому дню. По его взмаху пассажиры послушно вышли из троллейбуса, причем дамам он подавал руку. Настоящий интеллигент! Потом он вдруг уперся в борт и стал пытаться перевернуть троллейбус, чтобы обозначить тут баррикаду. Вот так события и выходят из берегов, и начинается то, что в обычной жизни люди не могут себе позволить. Порыва я не ощутил. Следующим мог оказаться мой ЗИЛ, и мне стало жаль эту заслуженную машину. К счастью, все уперлось в троллейбус, его идейно толкали с обеих сторон.

Под шум оваций появился Алекс, уже седеющий, и встал со стороны здания, определив правильную позицию. Танков не было, но троллейбус все опрокидывали — без него не решится, кто победил. За кого я болел? За троллейбус. Жалко было его гибнущую красоту. Надо было определиться. Но мои усилия могут как раз опрокинуть его. И еще я понял: опрокинут троллейбус — сметут и машину с карты будня. Но все же мне больше жалко было троллейбус. Может быть, поэтому троллейбус не опрокинули, а машину смели — как социалистический пережиток. Водитель сказал мне, что всем разослано сообщение: демократия победила, всем спасибо, можно идти домой. Пешком. Коррупция сметена. Вместе с этими старомодными, но удобными автомобилями. Ура! Демократию отстояли, и троллейбусы целые. Может быть, дело в ленинградской интеллигентности — горлопанов немного.

Ко мне подошел Спиря, заинтересовавшись машиной.

— На этом и ездишь?

— Похоже, отъездился.

— Ну как тебе эта буза?

— Сложное послевкусие.

— Чего сложного-то? Что хотим, то и нарисуем.

— Кто?

Спиря развел молнию и постучал по пейджеру.

— Вот эта вот машина! Хоть миллион голов тебе соберем.

— Ботало! — воскликнул я. Где-то же и у меня такая завалялась. Но не найти.

Мы с Алексом сидим в служебном его кабинете с историческим окном, на столе — письмо из прокуратуры о хищении со склада трех тысяч пейджеров, замешанных в событиях — и исчезнувших до одного!

— Наш? — спрашиваю я.

Он опускает ресницы.

— Скажи ему… порываем отношения.

— Скажу.

 

Поскольку от финансирования я был отключен и остался исключительно духовной единицей, я не счел нужным отношения со Спирей прерывать. Почему-то я был уверен, что ни один грош не прилипнет к моей подошве, такая судьба, и мне ничего не грозит.

Первые мобилы, доступные лишь немногим, были и у меня. То был накал нашей со Спирей дружбы. Трос, соединяющий нас, звенел, но не рвался.

— Держи! — Спиря демонстрировал свое могущество, протягивая мне мобилу, тогда еще агромадную. — После бугра одного, не остыла еще.

Я вздрагивал.

— А он?

— А он уже…

— А мне-то она зачем?

— Теперь ты вместо него.

— Не справлюсь я.

— А я не про завод. С мобилою ты управишься?

— Послушал я. Только ругань и мат. За него меня, что ли, принимают?

— А ты кто? Вот и учи их великому и могучему! Они тебя матом — а ты им стихи.

Школу Спиря все же окончил, кое-что знал.

— М-м-м! Не поймут!

— Да ты что? На народе нашем крест ставишь?!

— Кто? Я?

— А кто же еще?! — стекла дребезжали. И это при том, что весь офис его и состоял из стекла.

— А еще — зам по духовности! — упрекал Спиря.

Я вынимал ксиву.

— Да. Так написано.

— Вот и работай!

На следующий день вызвал. Пил воду.

— Ты прав, — признавал. — Этих не научишь. Пора народом заняться. Теперь у каждого мобила будет в руке!

В его устах это звучало страшно. Так и вышло.

— Да я только пока… для детей пишу! — увиливал я.

— Начинай с детей!

— И что? Я один должен выучить всех русскому разговорному?

Пытался уползти.

— Тяжело? — он задумывался. — Друга пригласи. Его вроде бы не в чем упрекнуть?

 

Звонил Алексу. По обычному. Тогда еще было такое.

— Привет. Наш друг хочет мобилу тебе подарить.

— С алмазами?

— Нет, со стразами. Говорит — безупречен ты. И должен других учить… по всемирной связи.

Долгая пауза… Так и создается история.

— Нет.

— Почему?

— Неужели ты не понимаешь, что не этого они хотят? Их задача нас повязать.

— Чао!

 

— Ухожу! — доложил я Спире.

— Жаль! — он смахнул слезу, настоящую. — Бросил ты меня!

— Бросил? Тебя? Здесь?

Я обвел рукой окружающее, выдаваемое за современную роскошь. Снаружи — один из любимых мною домов северного модерна на Мойке, внутри — стеклянные маленькие соты, даже пол, видимо, из того прочного оргстекла, из которого Спиря выпиливал рукоятки для финок. Вот еще и осталось, на целый дом.

— Это ты называешь — бросил? Среди всей этой роскоши? — демагогично воскликнул я.

— Ладно! — Спиря махнул рукой и опустился на стул. Разумеется, стеклянный. Какая-то роскошь современная… невидимая. Как и вся жизнь тоже. Вылетела в трубу. Вот в эту самую, каминную.

Я, честно скажу, с поганым чувством бродил в этих одинаковых сотах и не мог выйти. И люди одинаковые! А может, и надо было заблудиться, остаться, раствориться, сравняться, как все. Живой мир, если в него выберусь, уже каким-то диким покажется, непредсказуемым… Когда же выбрался из этого стеклянного зверинца, первый же вздох меня убедил: счастлив!

Седой солидный швейцар, в котором я Кроху опознал, сказал оскорбленно:

— Уносите всё свое? Что же у нас будет тогда? Жорево, порево, шорево? И всё?

Расщедрился он. Даже и этого не случилось.

 

 

Часть третья

СЕЙЧАС

Мы прогуливались с Алексом по бульвару.

— Постоим давай, — сказал я.

— Ты когда будешь операцию делать?

— Когда к врачу попаду.

— Не говори чушь! Позвонил — и попал!

Его вальяжная уверенность еще не выветрилась пока. Хотя он и не начальник уже.

— Можно звонить по одному только сто двадцать два, — горячусь я, — причем в один какой-то день, с восьми утра до девяти, и, если дозвонишься, тебя ждет долгое унижение. Сначала: «Для лучшего обследования разговор записывается», потом эта кукла с фарфоровым голосом говорит: «Данных по вашему запросу не выявлено». И потом, словно издеваясь: «Не вешайте трубку, оцените качество вашего разговора». Какая оценка может быть выставлена, неужто не ясно? А если она и назначит врача, то не раньше, чем через четырнадцать дней. Через четырнадцать дней могут быть доставлены только мощи. И больше ничего. Эта электронная жизнь, которую так нам навязывали, оказалась смертельной. По-моему, задача всех этих технологий — смести все живое с земли. Умение говорить, обаяние, связи не имеют для автоматов никакого значения, и лица становятся невыразительными. Посмотри в метро. Никто уже ни на кого не смотрит. Входит отличная девчонка — и никто не отрывается от своих мобил. А из них — ложь. Не веришь уже ничему. Вчера вдруг позвонили из социальной службы. Ну наконец-то! Я приготовил все данные, чтобы сказать все им. И вдруг случайно она называет себя другим именем. Потом я не мог встать со стула час! Что-нибудь настоящее осталось? Или одни жулики?

Стоп. Эта тема —запретная. Алексу позвонил вроде бы сын, попросил выслать данные, чтобы оформить на папу кредит, и в результате Алекс лишился своей роскошной квартиры. Почти. Спас только Спиря, который Алекса, надо сказать, ненавидит с детства, и лишь ради меня. Для себя я ничего теперь не прошу. Спиря с его связями в этом деле задержал сделку почти в самом конце, но зато дико пострадал сам, ему не простили.

— Самое безопасное для меня сейчас место, — позвонил он ночью, — как ни странно, на войне. Там я лучше ориентируюсь, много есть техники моей, а откуда прилетит тут, я не знаю!

«Спасался» там. Недавно только вернулся, но сидит на даче, ощетинившись всеми средствами защиты, словно дикобраз. Этот бесстрашный Спиря, ходивший весь в пейджерах, как революционный матрос в пулеметных лентах, теперь к технике близко не подходит. Придется ехать к нему. Искать спасения у того, кто сам спасается. Алексу это говорить бесполезно, он всю жизнь боролся за справедливость. Честь ему и хвала. Но он в вакууме и не влияет ни на что. Недавно я спросил у него, может ли его сын-юрист помочь в одном щекотливом деле. Алекс буквально заорал:

— Да ни в коем случае! Он ведет дела двух эстрадных звезд, делая все возможное, чтобы их отношения ухудшались, их скандал расширялся, получая при этом не только гонорары с обеих, но еще и мзду от телеканалов и сетей. Когда я спросил его «Что же ты делаешь, Иван? И тебе не стыдно?», он мне откровенно сказал: «Да все так делают, папа! Только этим и занимаются со спокойной душой!»

Так что туда мне не надо. Только Спиря с его живым умом, чью мораль я всегда ценил очень низко, может помочь мне сейчас как человек человеку. Встречаться с ним очень рисково, кто только не ищет встречи с ним! Кого он только не кидал… Королев! А я — с личным. Но, как ни странно, что-то в душе его есть! И больше — никого. Алекс сразу же объяснит, почему это не комильфо… А толку-то? Так что другого варианта нет.

Идиллическая прогулка заканчивается. Мы прощаемся с Алексом, каждый раз — навсегда.

— Всё! Чтобы на свободе я тебя больше не видел! На шконку! — командует он. Так мы шутим. Алекс человек прелестный, со множеством достоинств, которые «в производстве», увы, неприменимы. Не комильфо.

— А Нонку я дену куда?

— Не знаю! — он сухо говорит. Все, что за пределами прекрасного, не существует для него.

Я подхожу к своему дому, который так любил всю жизнь, вложил столько сил и, не побоюсь этого слова, таланта… и теперь этот дом — мне враг. Какую гадость он мне еще приготовит? — вернее, люди, живущие в нем? Студенты-китайцы, оккупировавшие весь первый этаж, повесили огромный узел связи для приходящих к ним соотечественников — и перестала работать кнопка открывания ворот. И никто не понимает, о чем я. Так что в дом, где ждет меня больная жена, есть шанс не попасть. И я не выходил — ни за обедами, ни в аптеку. Случайно увидел во дворе женщину в дворницком жилете — выскочил на холод в пижаме. Лишь у приезжих осталось что-то человеческое. И она, косясь на окна первого этажа, где живут гости из Поднебесной, сама будучи азиаткой, шепнула мне: «Только не говорите никому». И сообщила, какие цифры нажать на их аппарате у арки, чтобы калитка открылась. И я воровато вхожу в свой двор, нарушая неприкосновенность чужого аппарата! В испуге! А вдруг они услышат, как пипикает калитка, и сменят код. Вот какой я пугливый! И не у кого спросить, что делать. Открываю дверь в квартиру и сразу все «считываю». Нона идет, шаркая по коридору, ко мне, радостно улыбаясь. Но памперсы надо было уже сменить у нее минимум дважды. Прогулял, пропустил, запутался. Мне хана. Пока она здесь — мне не прооперироваться. Некому будет с ней сидеть. А забирать ее Вадим, бой­френд покойной дочери, не спешит, и я его понимаю.

Приведя ее в порядок, кормлю и говорю ей лихо:

— Завтра сгоняю к Спире на дачу, к обеду вернусь.

— Ой, а меня возьми!

По квартире-то еле ходит!

— Не, — весело говорю. — Сейчас скользко! На все лето поедем!

Я не говорю ей, что еду затем, чтобы ее сбагрить. На время операции… И после операции нельзя тяжести поднимать. Не подниму. Расстанемся. И так уходит все… ради выживания.

Да, скользко, и дорога до Спири неблизкая, сначала на поезде. Спрятался от жаждущих мести наций, а также отдельных особей, кому насолил. Даже я от него шрам храню. В «Стреле» слышал разговор офицеров за коньяком и чуть не свалился сверху: «Спиря уже всю войну купил!» Зачем она ему? Купил, а теперь расплачивается. И еще я его тереблю, жму на жалость. Но, кроме него, никто не годится. Дозвониться к нему нельзя. Но я знаю, когда он выходит, и стою невдалеке. Как бы любуясь восходом. Нельзя уже?

Хлопает калитка, он выходит. С охранником! Непруха!

— Останься! — говорит Спиря, и белое облачко вылетает изо рта. Охранник, злобно глянув на меня, остается.

— Только из зоны, Валентин Серафимыч, не выходите.

Зона глушения связи у них такая, что полпоселка стонет без Интернета. Защита непроницаема. А Спире плевать. Он уже «наловился» всего. Гаджетов в руки не берет.

— Так у меня и мобилы нет! — простодушно Спиря говорит. Охранник, махнув рукой, уходит в калитку. Спиря идет к лесу, где защиты нет. Дорога заворачивает за деревья, и мы со Спирей здороваемся.

— Ну как?

— Да плохо все! Нечего даже похвалить.

Спиря, наш злой гений, оживляется.

— А кто тебе сказал, что жизнь лучше должна становиться? Ты же отстранился? Вот теперь и расхлебывай.

— Ничего я не отстранился.

— А жизнь всех сметает с лица земли. Не заметил? Не спрячешься!

— Подожди сметаться. Дело есть.

— А по мне… — озирает пейзаж. Снега еще нет, но все деревья в инее. — В самый раз! Наворотил я достаточно. Трижды заслуживаю. Чтобы вот так — солнце, деревья в серебре!

— Без меня, ладно? У меня к тебе просьба.

— Помереть не дадут. Значит, за зону выходить?

— Ну… — держусь неопределенно.

— Ясно, нужен звонок? Кому?

— Не поверишь… Дочке твоей, Аглае.

Наглая Аглая — прозвище у нее. Но это между нами.

— Расскажи…

Рассказываю.

— Да уж… Без этой оторвы не обойтись, — говорит он с оттенком гордости.

Осматривает сияющую даль. Крестится.

— И чтобы вот так… от того самого, чем всю жизнь занимался! И чтоб ты рядом стоял, обалдуй, — всю мою жизнь! — добавляет он со слезинкой.

— Э, нет! — успеваю выкрикнуть я.

Он лезет в валенок и вытаскивает розовый телефончик.

— Внучке купил. Еще не показывал. — Берет его в обе руки. — Нет, стоп. Времени им не будем давать. Зашлю эсэмэску… Так?

Набирает текст. Я киваю. Он нажимает кнопочку, и на одной из серебряных веток вдруг вспыхивает отблеск, лучик проходит по его лицу — вжик! Спиря, выпустив телефон, падает, как на дуэли… Интересно, эсэмэска прошла?

 

Прошла! И с Аглаей все ладится. И вот она торжественно выносит завещание на двоих и кассовый аппаратик.

— Подписывайте, Нона Борисовна!

И та красиво и четко расписывается.

— Фу! — вздыхаю я.

— Поздравляю! А карту… Прикладывайте вот сюда!

Блямкает, как обычно. Свобода!

 

Потом приезжает Вадим, хмуро берет завещание, прячет в рюкзак. Подарочек. Спасибо мне уже не скажет никто никогда, я знаю. А приходится делать то, во что раньше бы не поверил. Смотрю, как они с Ноной бредут по двору и исчезают под аркой.

 

С Аглаей я мило раскланялся на кремации Спири. Она платила за все! Мне бы такую. Честно говоря, не верилось, что это Спиря лежит. И улыбка хитрая. Столько он натворил всего… Даже мою копию изготовил, видел ее. Неужто он уж тут-то не постарался? Не верю! Не такой человек! И почти успокоился.

Но, когда, уходя, поймал желтый вонючий дымок из тонкой трубы над производственным корпусом, понял — его нет. Мы — ленинградская пыль. Отчаяние выражу тем, что не буду завязывать шнурок на правом ботинке. Нет больше сил. Так съехал по эскалатору, сел в вагон. Шнурок развевался. Вот так! Стоящий передо мной крепыш крепился, но потом все же стал на колено и завязал мой шнурок.

— Держись, дядя! — вставая, сказал.

 

Последний день на свободе надеялся провести в гармонии… Ан нет.

Спускаюсь в магазин, набираю полный короб закусок (и в больницу прихвачу!), приставляю карту. И — тихо.

— Ваш счет пуст! — торжественно объявляет продавец. Мой, кстати, хороший знакомый. — Удачное рандеву?

— Да! — меня начинает бить хохот.

— Прэлэстно! — как говорил мой отец, например, когда сгорела зерносушилка с зернами нового его сорта А у меня сгорели лишь деньги. Ну Аглая! Вся в отца! Выполнила поставленную задачу на все сто! И на церемонию ей хватило… моих. Семейка!

 

Вернулся, нечего делать, домой. Да. Денег нет. Но зато много монет, на которых раньше как-то не сосредоточивался. Рассыпанных по полу и в разных коробках. Ползаю, собираю их в банку. Высыпаю их водопадом перед обалдевшим продавцом, не верящим, что можно так быстро оправиться и разбогатеть. Беру, так сказать, моральный реванш. Выбрался на воздух и отлично поштефкал, как говорил мой свежепреставленый друг. Скоро операция, и есть шанс увидеться. И кое-что рассказать. Не зря же он тогда написал: «ЖДИ СМЕРТИ!».