ЭССЕИСТИКА И КРИТИКА

Елена Невзглядова

Обида

Всё никак не смелет злых обид…

И. Анненский

Всё живое связано друг с другом.

Ю. Трифонов

Обида — очень неприятное, прямо скажем, жгучее, разъедающее душу и к тому же постыдное чувство. Оно возникает в ответ на несправедливое отношение или действие, а также на нарушенные ожидания. Обида может быть на кого-то, на обстоятельства, на судьбу, обида может быть и на себя. Нет жизни без обиды. Она входит в состав жизни, каждому знакомо это чувство. А обидеть может человек, с которым есть что-то общее, с которым есть какая-то связь. Посторонний человек вряд ли серьезно обидит. И мне кажется, это как-то связано с совестью: бессовестный человек, наверное, легче переносит обиду, чем совестливый. У Анненского это слово встречается много раз. Это какое-то анненское слово. «О, дайте вечность мне, — и вечность я отдам / За равнодушие к обидам и годам». В стихотворении «То было на Валлен-Коски» поэт говорит, что обида куклы, брошенной в водопад в развлекательной для туристов игре, может быть «жалчей», чем своя, человеческая обида.

Бывает такое небо, такая игра лучей,

Что сердцу обида куклы обиды своей жалчей.

Это так для того, кто душевно готов к этому горькому чувству, раним и уязвим.

Анненский был человеком глубоко ранимым. И судьба с этим не посчиталась. Но речь не об обидах судьбы, она их наносит направо и налево, не считаясь ни с чем. Достаточно сказать, что каждый человек, доживший до старости, обижен тем, что был молодым и сильным, а стал старым и слабым. Но тот, кто не дожил до старости, обижен судьбой еще больше.

Есть обиды, которые как бы вписаны в историю литературы и искусства. И они наносятся людьми. Мы их помним, принимаем близко к сердцу.

Маковский, главный редактор «Аполлона», снял из номера подборку стихов Анненского, чтобы напечатать некую Черубину де Габриак, псевдоним поэтессы Дмитриевой, протеже Волошина и Гумилева, с ее слабыми и претенциозными стихами. Этот неожиданный недружественный поступок был основной причиной сердечного приступа, от которого умер Анненский, — так считала Ахматова. Сердце было подточено и не вынесло ощутимого удара. И этого нельзя простить: какая-то бездарная девица, за которой ухаживали два именитых бабника, заняла место лучшего поэта ХХ века на страницах всеми читаемого, известного журнала. Что тут сказать?

В литературе есть обиды, которые воспринимаются не менее горячо, чем в жизни.

Печорин, «герой нашего времени», жестоко обидел милого старого Максима Максимовича, так обрадовавшегося его приезду, наивно уверенного, что его ждут крепкие дружеские объятия. Старик спешил навстречу Печорину, задыхаясь от быстрого бега, готовый броситься ему на шею, и напоролся на сдержанно вытянутую руку. Он просил Печорина остаться на два часа, чтобы поговорить, вместе распить бутылочку грузинского вина, но тот посчитал это лишним и холодно простился со стариком.

«— Неужто сейчас? Да подождите, дражайший! Неужто сейчас расстанемся? Столько времени не видались…

— Мне пора, Максим Максимович, — был ответ».

Эта сцена известна с детства. И обида Максима Максимовича запоминается на всю жизнь.

Известна ссора Тургенева с Толстым, обоюдная обида, чуть не кончившаяся дуэлью. Она случилась у Фета в его Степановке весной 1861 года. Разговор зашел о дочери Тургенева Полине; Тургенев рассказал, что девушке вменено в обязанность чинить одежду нищим и нуждающимся людям, на что Толстой заявил, что ему представляется это вредным и ненужным спектак­лем. По существу, он обвинил Тургенева в ханжестве. Взбешенный Тургенев вскричал: «Я заставлю вас замолчать!» — с угрозой, которую не стерпел Толстой. Фет не успел вмешаться, как ссора разгорелась, и о примирении не могло быть и речи. Бывшие друзья разъехались поодиночке. Толстой послал Тургеневу вызов, от которого тот, к счастью, уклонился. Надо сказать, что по прошествии времени Толстой первым сделал шаг к примирению. Но прежние дружеские отношения уже не возвращались. А поначалу они были очень теплыми, Толстой месяц жил в гостях у Тургенева. Тургенев был старше и опекал молодого, еще никому не известного Толстого. Правда, со временем они — очень разные люди — обнаружили расхождение во многих важных для себя вопросах, и это повлияло, конечно, на характер вспыхнувшей ссоры. Но известно трогательное письмо к Толстому смертельно больного Тургенева, признавшегося в любви к сочинениям своего бывшего врага и уговаривавшего его писать художественную прозу. Нельзя не признать, что оба писателя проявили душевное благородство.

Казалось бы, обида выбирает для себя человека неуверенного, «промокаемого для неприятностей», как говорил Толстой. Но — нет. Пример тому — Набоков, человек более чем уверенный в себе, жизнерадостный и жизнестойкий. В ранней молодости Набоков был помолвлен с шестнадцатилетней Светланой Зиверт, которая внезапно разорвала помолвку, отказавшись вый­ти за него замуж. Набоков долго страдал от тяжелой обиды, и она, по всей видимости, никогда не была забыта: уже пожилой и прославленный писатель получил письмо от своей бывшей невесты, на которое не захотел ответить. Есть такие незабываемые обиды, о них сказано у Кушнера:

Как в погремушке, в раковине слуха

Обида ссохшаяся дням теряет счет.

          Пусть смерть-старуха

Ее оттуда с треском извлечет.

А обида, нанесенная юному Набокову Зинаидой Гиппиус, сказавшей, что он никогда не будет писателем, осталась в памяти как курьезный случай.

Как ни странно, чем человек выше вознесен на социальной лестнице, чем более уверен в себе, тем он доступнее для обиды. Пушкин был очень чувствителен к мелким обидам и воспринимал как обиду каждую шероховатость в общении, записывал имена обидчиков, чтобы не забыть и ответить при случае. Таким же обидчивым был и Грибоедов. Бродский был подозрителен, мнителен, Рейн писал о нем: «Ты, настороженный, рыжий…» О Набокове один коллега по университету говорил, что он как будто ждет подвоха и всегда настороже.

Была еще одна серьезная обида в жизни Набокова. В Америке, когда он страдал от безденежья и искал работу, его хотели взять на преподавательскую должность в Гарвард, но Роман Якобсон воспротивился этому, заявив, что писатель не должен преподавать литературу, как слон не годится для преподавания зоологии. В результате Владимиру и Вере Набоковым еще долгие годы жилось очень нелегко.

Между прочим, Вера Набокова, ревновавшая Владимира к княжне Зинаиде Шаховской, с которой у Владимира были нежные дружеские отношения, по незначительному поводу обвинила ее в антисемитизме. Это обвинение Зинаида восприняла как оскорбление и в письме к Владимиру не передала его жене привета. В свою очередь Владимир был этим чувствительно задет и в своих воспоминаниях, перечисляя людей, помогавших русским эмигрантам, не назвал Зинаиду Шаховскую. Это окончательно испортило ее отношение к Набоковым. Она написала рассказ, в котором критически вывела писателя Вальдена, подавленного влиянием своей деспотичной жены. В этом сюжете легко угадывался Владимир. Вера даже хотела судиться с Зинаидой из-за этого рассказа. Такая вот случайная цепочка обид разъединила ранее близких друзей. Зинаида много сделала для молодого, еще не известного Сирина, и имя героини «Дара», задуманного в те же годы, несомненно навеяно Шаховской.

В рассказе «Обида», посвященном Бунину, Набоков изобразил детскую обиду, и, к слову сказать, детские обиды ничуть не менее драматичны, чем взрослые.

Я не говорю об обидах, в которых повинна советская власть, известная тем, что травила и уничтожала лучших людей страны; в 1922 году собрала творческую интеллигенцию и отправила на пароходе вон из страны; не говорю обо всех арестованных и расстрелянных, о драме Пастернака, травле Ахматовой, сын которой сидел в лагере, о Зощенко, умершем в глубокой депрессии, об угнетении Платонова, о Бродском, судимом и выдворенном из страны, о молодом Кушнере, первая книжка которого была подвергнута разгромным статьям в газете «Смена» и журнале «Крокодил», где было сказано, что его стихи «сгниют на помойке», о не пробившемся в печать Довлатове. Их можно назвать жертвами судьбы.

Помню, как в 22 года я впервые прочла мандельштамовское стихотворение «Золотистого меда струя из бутылки текла…», напечатанное на папиросной бумаге. Какое это было счастье! Стихи прятали, переписывали и передавали из рук в руки. И помню, как, будучи редактором отдела прозы журнала «Аврора», я вынужденно, по категорическому велению главного редактора Э. А. Шевелева возвращала рукопись Довлатову. Скрывая обиду, Сергей весело произнес свою знаменитую фразу: «Путь в русскую литературу лежит через Рио-де-Жанейро».

В XIX веке был в ходу литературный жанр узаконенной обиды — эпиграмма. Приведу самый известный, самый яркий пример:

Полу-милорд, полу-купец,

Полу-мудрец, полу-невежда,

Полу-подлец, но есть надежда,

Что будет полным наконец.

Эта эпиграмма Пушкина на М. С. Воронцова не была напечатана, но ходила по рукам, распространялась в списках. Хлесткие эпиграммы имели большой успех и запоминались.

Есть еще такая обида — обида художника, опередившего свое время, обида на непонимание публики. В России чемпионом такого непонимания был, конечно, Анненский. Родоначальник новой поэзии ХХ века, он был прочитан по-настоящему только во второй половине века, да и сейчас многими не понят.

В сущности, эта обида знакома каждому, кто самобытен, кто несет что-то новое. Вспомним импрессионистов. Как долго и болезненно пришлось им ждать признания. Ван Гог лишил себя жизни, будучи непризнанным. Вспомним Шостаковича, музыка которого открылась публике далеко не сразу. Я слышала от одного из современников Шостаковича, что, читая на улице в газете знаменитый фельетон «Сумбур вместо музыки», Дмитрий Дмитриевич упал в обморок. А какая обидная критика сопровождала Чехова, этого гения мировой культуры. По поводу рассказа «Огни», который кончается фразой «Ничего не разберешь на этом свете», критики писали, что автор должен во всем разбираться, иметь твердую точку зрения и внушать ее читателю. Какая наивность, проще говоря — какая глупость! Социал-демократы, которых, кстати, Чехов высмеял в рассказе «Соседи», не могли простить писателю его «безыдейности».

А вот эпизод из биографии Заболоцкого: Твардовский, который возглавлял «Новый мир» и сам был поэтом, своим слишком твердым, негнущимся умом не понял чудесную строку в стихах о лебеде («Животное, полное грез») и смеялся над автором, поучая: «Уже не мальчик, а всё шутите». Заболоцкий, как рассказывали свидетели, плакал от этой обиды.

Бывают смешные обиды — вроде той, что описана Гоголем в «Повести о том, как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем».

«— Вы обиделись за черт знает что такое: за то, что я вас назвал гусаком… Иван Никифорович спохватился, что сделал неосторожность, произнес это слово, но уже было поздно: слово было произнесено. Все пошло к черту! <…> посудите, любезные читатели, что теперь, когда это убийственное слово было произнесено в собрании, в котором находилось множество дам, перед которыми Иван Иванович любил быть особенно приличным…»

И готовившееся примирение не состоялось.

На обидах можно и спекулировать. Вспомним обидчивого деспота Фому Опискина из «Села Степанчикова…» Достоевского.

«Обидели! — вскричал вдруг Фома, срываясь со стула и захлебываясь от злости».

Какие разные бывают обиды и как по-разному они переживаются!

Мандельштам написал:

Я счастлив жестокой обидою

И в жизни, похожей на сон,

Я каждому тайно завидую

И в каждого тайно влюблен.

Какое счастливое и редкое выражено здесь чувство! Сублимированная обида.

Мне вспоминается случай, рассказанный Александром Галичем. Он был приглашен на правительственную дачу к советскому функционеру Полянскому. Хозяин дачи решил послушать и узнать, кто такой Галич, о котором столько говорят. Галич пел свои песни, но в какой-то момент партийный босс взбеленился, начал кричать на поэта и грозить ему пальцем. Что было делать? Галич перестал петь, но ответить на грубость не мог. Зато в ответ на эту обиду появилась великолепная песня «Письмо в XVII век», в которой рассказано об обеде на номенклатурной даче и есть фраза «И ты мне пальцем не грози!», обращенная к обидчику.

В повести Трифонова «Дом на набережной» профессор Ганчук подвергается разгромному обсуждению на кафедре в своем институте, и непосредственно после этого профессора видят поедающим пирожное в кондитерской лавке, весь вид его выражает наслаждение. В той же замечательной трифоновской повести ее главный герой Глебов насмерть обижен тем, что лишен тех благ, которые достались его приятелю Шулепе, владельцу кожаной куртки и, сколько помню, велосипеда и магнитофона. Зависть! Она воспринимается как обидная несправедливость. И он отвечает на нее ненавистью к Шулепе.

В чеховской «Чайке» Аркадина обижает Треплева, своего сына, и он страдает от любви-ненависти к матери. Бывает еще и такое чувство, как бы из достоевского арсенала.

В пьесе «Дядя Ваня» главный персонаж разочарован в своем прежнем кумире и разочарование воспринимает как обиду, которая вызывает у него до того бурное чувство, что он стреляет в своего поверженного кумира.

Удивления достойно смиренное терпение, с которым княжна Марья прощает отцовскую грубость. «Она — главная в этом доме!» — кричал на дочь Николай Андреевич, указывая на мадемуазель Бурьен, приживалку, «Бурьенку», как говорил князь Андрей.

У Петрушевской в нескольких рассказах выведены женщины, не способные ответить на обиду и как будто ее не чувствующие. Такой тип женского покорного характера. В рассказе «Девушка Оля» героиня забеременела от случайной связи и, не рассчитывая на отца ребенка и скрывая беременность от собственной матери, мужественно борется с выпавшими на ее долю трудностями, ни на кого не ропща.

А какие роковые случаются обиды! Как тут не вспомнить несчастного Ленского. Обида привела его к дуэли и к смерти. Онегин намеренно хотел задеть приятеля, но, конечно, не мог предвидеть печального исхода. Есть обиды, влекущие за собой непомерные последствия. Обидой была для юной Татьяны холодность Онегина, но запоздалая любовь его оказалась для нее еще горшей обидой. В своей отповеди ему она прямо об этом говорит: «...что к моим ногам / Вас привело? какая малость!» А перед этим:

Зачем у вас я на примете?

Не потому ль, что в высшем свете

Теперь являться я должна;

Что я богата и знатна,

Что муж в сраженьях изувечен,

Что нас за то ласкает двор?

Не потому ль, что мой позор

Теперь бы всеми был замечен

И мог бы в обществе принесть

Вам соблазнительную честь?

Какая легкая эта речь, какая свободно-разговорная, идущая от сердца, а оно и любит, и скорбит. Это и признание в любви, и месть: «Сегодня очередь моя».

Вспомним дуэль Пьера Безухова и Долохова, этого бретера и кутилы. Наглость Долохова была оскорбительна для Пьера: «Выпьем за мужей хорошеньких женщин и их любовников!» Как бы ни был Пьер далек от разрешения своей проблемы при помощи пистолета, ему пришлось стреляться: «Вы негодяй, и я вас вызываю!»

А Долохов, обиженный отказом Сони на его предложение руки и сердца, мстит Николаю, в которого влюблена Соня, жульнически обыгрывая его в карты на огромную сумму — сумму его и Сониных лет. Этот не лишенный обаяния повеса был лишен душевного благородства. «— Когда прикажете получить деньги, граф? <…> — Завтра», — отвечал бедняга Ростов, сознавая, какой удар наносит отцу.

Возможно, многим молодым людям знакома еще и такая — любовная — обида, когда хочется ее нанести любимому человеку, чтобы скрыть собственную неподвластную воле и разуму любовь. Герои Гамсуна именно так мучают друг друга и в конце концов разрушают слишком сильное чувство. Это замечательно показано Гамсуном в его романе «Пан». Но не только.

«К своему собственному величайшему удивлению, он не отвечает на ее ласку, он стоит не шевелясь и даже отвернув голову. Тогда ее руки разжимаются, она, пошатываясь, отходит от него и опускается на первый попавшийся стул. Она ничего не понимает, не понимает, что сама испортила свои отношения с мужем, что его терпению пришел конец и вместо терпения на первый план выступила долго сдерживаемая воля» («Дети века»).

Во всех романах Гамсуна выведена такого рода несчастная любовь. Автор, видно, был знаком с ней не понаслышке.

С любовью вообще все непросто. В романе Грэма Грина «Почетный консул» Чарльз Фортнум женится на проститутке из публичного дома Кларе и внезапно узнаёт о том, что она ему изменяет с лечащим врачом, докто­ром Пларром. А доктор не скрывает своей связи и намеренно делает больно Чарльзу. Дело в том, что Чарльз любит Клару, а Пларр не знает, что такое любовь, и остро завидует ему; пустота в сердце не обходится даром, болезненно дает о себе знать. Чарльз, любящий и благородный человек, прощает и его и ее. Замечателен конец романа: Клара оплакивает убитого доктора, а Чарльз радуется ее слезам — тому, что у его жены есть душа, способная любить и страдать. «Словно после долгого ожидания в приемной у смерти к нему пришли с доброй вестью, которой он уже не ждал. Тот, кого он любил, будет жить».

Совестливому, благородному человеку свойственно переживать те обиды, которые он невольно наносит — кому бы то ни было.

Эта прядь — такая золотая

Разве не от старого огня? —

Страстная, безбожная, пустая,

Незабвенная, прости меня!

Есть еще и чужая обида, которая воспринимается как своя. Обида за близкого человека. Она сохраняет все свои разрушительные свойства. Она может так же жечь при воспоминании о ней, и душа при мысли об обидчике так же закипает злобой — знаю по собственному опыту.

Ответить на обиду — инстинктивное желание. Но как это иногда трудно! Неотмщенная обида жалит сердце, не забывается. Мне однажды в молодости нужно было дать пощечину своему начальнику, цинику и антисемиту, а я этого не сделала. Человек этот никакой роли в моей жизни не играл и давно умер, а я с досадой вспоминаю эту несбывшуюся пощечину.

Интересно, что синонимов к слову «обида» нет. Интернет дает: «боль», «неприятность», «разочарование», «грусть», «печаль», «несправедливость», даже «гнев»… Всё не то! Обида есть обида, и она, не правда ли, ни с чем не сравнима?