ГОРИЗОНТЫ НАУКИ

Станислав Яржембовский

Знание и понимание

Человек бессмертен благодаря познанию.

Гегель

1

Чувственное восприятие само по себе — еще не знание. Для того чтобы оно приобрело этот статус, его необходимо истолковать в терминах понятий, которые благодаря своей абстрактности позволяют устанавливать как вертикальную связь времен (прошлого, настоящего и будущего), так и горизонтальную связь аспектов бытия, существующих одновременно. В познавательном процессе сначала формируется вертикальное ветвящееся древо познания, в котором проявляются различия, а на втором этапе это древо превращается в «сеть» — благодаря связям между разошедшимися ветвями знания: здесь главным становится выявление сходства различных аспектов бытия.

Знание — не просто символическая картина мира, оно обладает не только «значением» как объективной, независимой от человека информацией, но и «смыслом» как субъективным оценочным отношением человека к этой информации. Любое знание условно, поскольку между реальностью и мыслью о ней нет взаимно однозначного соответствия: не все существующее можно охватить мыслью, равно как не все мыслимое может существовать реально. И даже то, что мыслью охвачено, не тождественно реальности: любое конкретное знание показывает лишь тот аспект мира, который соответствует формулировке вопроса. Впрочем, и сам вопрос возникает не на пустом месте, первоисточник знания — это платоновское «припоминание» как предзнание:

«Без такого предзнания невозможно задавать вопросы, ибо вопрос содержит не только вопрошающую, но и утверждающую часть, делающую вопрос возможным» (В. Налимов).

Обусловлено это тем, что знание состоит не из изолированных суждений, а из их связных переплетений — текстов («textus» (лат.) — «ткань»): не целое возникает из деталей, а детали прорезаются пересечением тех или иных целостностей. Это можно проиллюстрировать на примере современной геометрической аксиоматики, в которой линия определяется не как некая «совокупность точек», а, наоборот, так называемая нульмерная точка определяется как пересечение одномерных линий, при этом сами одномерные линии рассматриваются как пересечения неких двумерных поверхностей. Можно представить себе, что и наблюдаемые предметы являются «пересечениями» порождающих их процессов. Никогда не будешь знать того, что тебе нужно, если не будешь знать больше того, что тебе нужно. К слову, о тексте как ткани: если это и ткань, то не безликая фабричная «канва» (она создает только однообразный ритм), а прихотливая творческая «вязь», выполняемая на этой «канве» либо интеллектуальным «крючком», создающим монолог, либо интеллектуальными «спицами», создающими диалог или полилог.

2

Процессом познания управляют два взаимодополняющих начала: аполлоническое — холодная кристально четкая логика, и дионисийское — жаркая неразбериха чувственных ассоциаций: «Рассудок ничего не может созерцать, а чувства ничего не могут мыслить. Только из соединения их может возникнуть знание» (Кант). Самая яркая метафора для этого симбиоза — могучий слепой (чувство) несет на своих плечах парализованного зрячего (разум). Согласно Пармениду, «бытие подобно массе со всех сторон округленной сферы, одинаково отстоящей повсюду от своего центра». И сфера эта не гладкая и твердая, как бильярдный шар, а рыхлая, как клубок шерсти, состоящий из разрозненных фрагментов, сцепленных воедино ворсинками аналогий. Замкнутость бытия на себя создает проблему: если направление вытягивания нити познания определяется целью познания, то остается неясным, с чего начинать этот процесс, поскольку исходных точек может быть очень много.

После того как исходная точка выбрана, нужно выбрать стратегию исследования, структурировав процесс познания, что можно осуществить на основе комплекса «парадигма—синтагма». Парадигма — это «вертикальная» структура системы, ее хребет, тогда как синтагма — ее «горизонтальная» структура, мышечная масса, прикрепленная к хребту. Образно говоря, парадигма — это то, что хочется написать столбиком, а синтагма — то, что просится быть написанным в строку. Бытовым примером может служить комплект одежды: пальто (уличная одежда) — пиджак (верхняя часть комнатной одежды) — брюки (нижняя ее часть) — шапка (головной убор) — туфли (обувь) и т. д. Каждую из позиций этой парадигмы можно развернуть по синтагматической горизонтали: например, пальто является характерным примером верхней одежды вообще, при этом существуют и другие ее разновидности — шуба, куртка, плащ и т. д. Самый известный научный пример системы «парадигма—синтагма» — отображение идеи электронного облака в атоме в виде таблицы Менделеева, в которой по вертикали располагаются электронные уровни, а по горизонтали идет заполнение их электронами. Наиболее общим примером системы парадигма-синтагма является структура «древа» в разных его вариантах — эволюционное, логическое, иерархическое дерево структуры управления и т. п. Каждая из таких парадигм (жизнь, знание, логика и др.) дает серию синтагматических «мутовок», каждая ветвь которых сама может стать парадигмой для порождаемых ею вторичных мутовок-синтагм.

3

Цель познания двояка: для решения актуальных практических задач — это факел, точечно освещающий траекторию нашей жизни, тогда как для тех, кто стремится к достижению дальних целей, — это солнце, озаряющее весь мир. В тактическом (практическом) аспекте знание служит для эффективного действия: «знание — сила». В стратегическом (созерцательном) аспекте знание необходимо для понимания смысла жизни — что, собственно говоря, и делает человека человеком: здесь девизом становится «знание — благо». Мы в мире не для того, чтобы худо-бедно действуя отбыть свой пожизненный срок, а для того, чтобы узнать, почему и зачем мы здесь. Мир, который мы стремимся охватить своим познанием, служит для нас зеркалом, в которое мы всматриваемся, чтобы познать самих себя. Решение этих двух задач требует различного склада ума: тактические задачи требуют таланта, стратегические задачи ставит гений. Талант попадает в цель, в которую другие не могут попасть, гений попадает в цель, которую другие даже не видят. Гений — молния, талант — раскаты грома. Талант — это то, чем ты владеешь, гений — то, что владеет тобой. Поэтому талант — может, гений — должен. Талант хорошо ориентируется в сложном мире, гений не хочет мириться со сложностью, он стремится создать из нее простоту.

Познавательный «онтогенез» повторяет космический «филогенез». Возникновение разума аналогично космической «инфляции» — быстрому «раздуванию» мира после Большого взрыва. Затем идет плавная экспансия разума как аналог равномерного расширения мирового пространства вплоть до критической точки, где возникают три варианта дальнейшего развития: оптимистичный — бесконечное продолжение расширения области знания; пессимистичный — «разрыв» как разобщение всех мировых связей, и, соответственно, появление множества не связанных друг с другом познавательных ходов (излюбленная тема Пауля Фейерабенда), и, наконец, самый радикальный — «схлопывание» познавательного процесса — аналогично сжатию мира в точку.

Экстраполируя познавательный аналог закона Хаббла на точку «сингулярности» как момент возникновения разума, приходим к выводу, что самым главным знанием человек обладал с самого начала, хотя и лишь в потенциальном, скрытом, не проявленном виде. Самое главное знание не таится где-то в сияющей дали — оно изначально встроено в нас. Новое знание всегда менее содержательно, чем то, которым мы уже обладаем: наше сознание просто дорабатывает фрагменты картины мира до целостного образа — аналогично тому, как глаз воссоздает образ из легкого намека на него. С этим согласуется и платоновская теория познания как «припоминания» души о первообразе, вынесенном ею из мира идей. Это «припоминание» — не разовый акт, а продолжающийся процесс: наш разум способен генерировать новое знание за счет изоморфизма внутреннего и внешнего миров: в процессе познания оба мира взаимодействуют, обогащая друг друга.

Существуют два принципиально различных подхода к познанию истины. Для платоников истина — твердое ядро, скрытое в бесформенной глыбе эмпирии под рыхлой корой иллюзий. Познание здесь заключается в обтесывании этой глыбы для удаления налипшей на нее коросты, в процессе чего отбрасывается все наносное, мешающее разглядеть скрытую в глубине истину. Самые верхние слои иллюзий откалываются без особых проблем, но, чем ближе к ядру, тем работа становится все трудней из-за возрастающего «сопротивления материала». При этом чрезмерно решительный скульптор может исказить свою модель истины, ненароком отколов от нее сущностно важный фрагмент. В противоположность идеалистам-платоникам благоразумные эмпирики лепят свою истину из подручного материала, следуя случайно возникающим в их сознании образам. Преимущество эмпириков в том, что они застрахованы от фатальных ошибок, так как всегда есть возможность подправить промах — «стереть случайные черты»: что-то убрать, что-то добавить. Именно поэтому эмпирический подход в познании столь популярен.

4

Безудержная экспансия знания по сценарию плавного бесконечного расширения долгое время вызывала эйфорию: человеком, который «звучал гордо», был прежде всего человек познающий. Лишь особо чуткие умы — достаточно сослаться на Лао-цзы и Платона — осознавали, что сама по себе безграничность познания ничего хорошего человеку не сулит. Экспансия познания сродни экспансии жизни, и управляются оба процесса сходными принципами: экспансия жизни — принципом удовольствия, экспансия познания — принципом интересности и новизны. Поэтому в познание должен быть встроен некий механизм самоограничения, подобный аналогичному ограничителю, встроенному в чувственность животного.

Таким механизмом является понимание — финальная стадия самопознания материи. Сам по себе прирост знания не приводит к пониманию — нужен синтез познанного. Общепринятая формула познания «всё о немногом и немного обо всем» принципиально неверна: знать обо всем даже «немного» не только не нужно, но зачастую просто вредно, большей частью это «мусорное» знание, которое не проясняет сознание, а лишь засоряет его. Да и вообще, знать всё невозможно, любой ответ порождает новые вопросы — и так до бесконечности, это гегелевская «дурная бесконечность» псевдознания, непрерывно расширяющего самое себя: «Наше неведение достигает все более далеких миров» (С. Лец). Поэтому помимо конструктивного смысла знание должно иметь не менее важный апофатический (отрицательный) смысл: «Я хочу раз навсегда не знать многого» (Ницше). Парадоксальным образом источником знания в наблюдаемом мире может оказаться отказ от попыток познавать всё до конца: отказавшись познать всё, мы получаем возможность узнать хотя бы что-то, и зачастую это «что-то» оказывается наиболее существенным. Например, смирившись с потерей информации о фазе и ограничившись информацией об амплитуде, мы обнаружим неожиданный порядок, пронизывающий казавшиеся случайными такие процессы, как распределение молекул газа по скоростям или радиоактивный распад.

Основная особенность знания — логическая стройность, тогда как понимание предполагает более широкий познавательный инструментарий, в котором помимо логики имеются и другие языковые средства, в том числе такие, как метафора и ирония. Метафора показывает условность любого суждения: любое высказывание само по себе можно рассматривать как метафору чего-то, оставшегося за пределами этого высказывания. Ирония же вообще переворачивает ход рассуждения, разрушая всю логическую цепочку, что делает понимание парадоксальным.

Расширяя этот принцип, в пределе придем к «ученому незнанию» Николая Кузанского — признанию своего незнания после искушения знанием. В частности, чем более общие формулировки законов природы мы находим, тем проще они выглядят и в перспективе оказываются банальностями. Например, все законы физики в конечном итоге базируются на трех законах сохранения — энергии, импульса и момента импульса, которые в свою очередь напрямую вытекают из таких вполне тривиальных свойств пространства и времени, как однородность и изотропность. Именно поэтому совершенное знание внешне неотличимо от полного незнания.

5

Символом познания может служить двуликий Янус: его взгляд вперед — это перспектива как устремленность к новому знанию; взгляд назад — ретроспектива как усвоение достигнутого. В юности человек смотрит вперед, в старости — назад. И если знание — это охват мировых процессов и явлений системой понятий, то понимание — это уяснение смысла самих понятий. Понимание — это знание, преодолевшее свою конкретность, знание, которое остается, когда забыто все, чему мы учились, поскольку оно уже перешло в саму структуру нашего обновленного сознания. Поэтому если в молодости учатся учиться, то в старости учатся (если вообще еще чему-то учатся) понимать: «Приобретай в юности то, что с годами возместит тебе ущерб, причиненный старостью. И, поняв, что пищей старости является мудрость, действуй в юности так, чтобы старость не осталась без пищи» (Леонардо). Мудрость — это знание, ставшее пониманием, и прежде всего пониманием того, в чем различное одинаково и в чем одинаковое различно.

Проблему взаимодействия познающего ума и познаваемого им материала можно проиллюстрировать радиотехнической аналогией. Сигнал передается без искажений, если полоса пропускания приемника шире спектра сигнала. Это означает, что уровень сложности сознания должен быть выше уровня сложности познаваемого объекта. Если же спектр сигнала шире полосы пропускания приемника, то познание будет выкраиваться по мерке сознания, в частности, поэтому «мысли выдающихся умов не переносят фильтрации через ординарную голову» (Шопенгауэр).

Для того чтобы понять новое, всегда пытаются его «объяснить» — связать с чем-то уже известным. Однако любое объяснение — это ответ на вопрос «Почему?» и, следовательно, находится в области логики, тогда как понимание находится в области интуиции. Объяснить можно все, даже то, что невозможно понять, — в этом особенность логики. «То, что понимают плохо, часто пытаются объяснить с помощью слов, которых не понимают вовсе» (Флобер). Само по себе объяснение ничего не объясняет, оно лишь может дать повод для интуитивного прозрения: самостоятельно мыслящего человека чужое объяснение может только запутать.

6

В простом линейном мире неполноценность частного знания оправдывается надеждой на торжество смысла в будущем, тогда как в сложном нелинейном мире всякое частное знание приходится оправдывать средствами, уже имеющимися в наличии, не уповая на перспективу бесконечности. Причина этого столь же проста, сколь и важна. В нелинейном фрактальном мире, каковым является наш реальный мир, рост понимания при увеличении знания возможен лишь до тех пор, пока «жи`ла» познаваемого выработана не до конца.

Сформировавшуюся на базе полученных данных гипотезу (знание всегда гипотетично) необходимо проверять на независимом материале, еще не вошедшем в гипотезу, иначе это будет не проверкой, а подтасовкой. При этом рано или поздно наступит момент, когда добавление новых данных будет не увеличивать, а уменьшать понимание. Это происходит потому, что легко доступные экспериментальные данные уже были использованы ранее, остались лишь «неудобные» — те, которые на начальном «эйфорическом» этапе познания тщательно обходились. Вот этот-то «неудобный» материал и оказывается разрушительным: новые экспериментальные данные дезавуируют выводы теории и тем самым дискредитируют ее. Хрестоматийный пример — кризис в теоретической физике конца XIX века, приведший к появлению теории относительности и квантовой теории. Возникает парадоксальная ситуация: чем больше мы знаем, тем меньше понимаем; снова становятся непонятными, казалось бы, уже давно понятые вещи. Так что надо много знать, чтобы понять, как мало мы знаем.

Во фрактальном мире улучшающий процесс познания приводит к множеству Мандельброта, где совершенно неожиданно для себя можно попасть либо в область тривиального, где все понятно само собой без какого-либо внешнего знания, либо в область иррационального, где результат в принципе недостижим, либо в пограничную область, где малейший сдвиг резко меняет познавательную ситуацию. Именно здесь настоящий человеческий уровень знания — на грани мудрости и безумия, где от великого до смешного один шаг. «Вопрос, который ставит меня в тупик: „Сумасшедший я, или все остальные?“» (Эйнштейн). Фрактальность процесса познания вынуждает пересмотреть традиционное представление о «герменевтическом круге» — центральном понятии герменевтики как способе понимания, основанном на диалектике части и целого. В традиционной герменевтике процесс понимания означает движение по спирали как расширяющемуся кругу. Целое можно понять, лишь исходя из частного, но, с другой стороны, частное удается понять, лишь уже имея представление о целом. Повторное возвращение от целого к части и от частей к целому углубляет понимание смысла части, подчиняя целое развитию. В этот круг включают и самого автора: его психологию, а также контекст социально-культурных условий создания произведения. Познающий субъект познаёт себя через других, но других он понимает через себя: «Неизбежное движение по кругу именно в том и состоит, что за попыткой прочесть и намерением понять нечто „вот тут написанное“ „стоя`т“ собственные наши глаза» (Гадамер). Но, пожалуй, глубже всех в проблему герменевтического круга вник Козьма Прутков, сформулировав ее так: «Где начало того конца, которым оканчивается начало?»

7

Осознание фрактальности процесса познания привело к такому раздроблению мнений о структуре и смысле бытия, какого никак не могли ожидать создатели фундамента научной картины мира.

«Познание не есть ряд непротиворечивых теорий, приближающихся к некой идеальной концепции. Оно не является постепенным приближением к истине, а скорее представляет собой увеличивающийся океан взаимно несовместимых альтернатив, в котором каждая отдельная теория или миф являются частями одной совокупности, побуждающими друг друга к более тщательной разработке» (Фейерабенд).

Отныне каждый исследователь выбирает себе мировоззрение по своему вкусу исходя из бессознательно предпочитаемых пристрастий, которые в конечном итоге и управляют процессом познания, влияя на выбор того или иного направления хода мысли. Каждый исследователь интуитивно тянется к близкой по складу его ума познавательной модели, поэтому ход разработки гипотезы у разных исследователей, обладающих одинаковым интеллектуальным уровнем и владеющим одним и тем же эмпирическим материалом, может существенно расходиться. Результат познания заведомо определен лежащим в его основе методом, а сам метод обусловлен потоком существования, несущим на себе сознание и его пронизывающим. Выбравший более высокий мотив продвигается к истине дальше, тогда как выбравший более низкий мотив (например, дарвинизм или фрейдизм) все больше скатывается к обыденному сознанию: изощренная теория используется для обоснования банальностей. Чрезмерное знание порождает умственный xaoc и в конечном счете опустошение. Лучше стараться понимать, чем безоглядно копить знания. Иногда даже лучше не знать, чем знать. Знать надо лишь необходимый минимум, понимать же надо максимально много.

К настоящему времени границы физической науки оказались отодвинутыми так далеко, что выдвигаемые гипотезы оказываются в принципе непроверяемыми и потому бессмысленными. Тот же процесс происходит и в гуманитарной сфере: в результате глубоких и тонких исследований в области лингвистики, философии и богословия мы в итоге вообще перестали понимать, что такое язык, что такое знание и в чем заключается назначение человека. С другой стороны, начиная понимать других, мы перестаем понимать себя. Это следует из принципа «Кто возделывает поле, того возделывает поле». В частности, обратить дикаря (в том числе и современного цивилизованного человека) в христианство можно, только обратив христианство в дикость: Мария, «понявшая» Марфу, перестанет быть Марией.

8

Знание пассивно, понимание активно. Знание — это то, что добыто другими, понимание — то, что добываешь сам. Если знание — это просто обладание чем-то готовым, то понимание — это созидание как самостоятельное домысливание того, что осталось за пределами высказанного, интерпретация в первичном смысле этого слова, состоящего из латинского «интер» («между») и протоиндоевропейского «прет» («передача»). Если знанию можно научиться и передать его другому, то это означает, что не мы владеем знанием, а знание владеет нами: оно пользуется нами для своего распространения. То же и в отношении инстинктивного знания животного: не животное владеет инстинктом, а инстинкт владеет им. Это и неудивительно: знание основано на информации, которая служит первичным сырьем для выработки знания. Информация о мире — это набор кодов структуры реальности: структура находится во внешнем мире, а информация о ней — в сознании познающего, то есть информация имеет дело с символами, тогда как знание — со смыслами, скрывающимися за этими символами. Поэтому знанием может обладать только естественный интеллект, имеющий дело со смыслами, в отличие от искусственного интеллекта, имеющего дело с замещающими смыслы информационными кодами. Объективно смысловой информации вообще не существует, смысл появляется лишь в рамках познавательной системы «объект/субъект», в рамках которой смысловая информативность сообщения определяется познавательным потенциалом получателя.

На уровне знания даются ответы на вопросы «что, где, когда?», на которые уже заведомо существуют ответы, просто для нас пока еще не известные. Понимание же означает ответы на вопросы «почему?» и «зачем?», и эти ответы всегда сугубо индивидуальны, то есть субъективны: обязательных для всех ответов на них нет. Если прирост знания автоматически приводит к усложнению картины мира, то понимание возвращает к простоте. Во-первых, в силу своей внутренней консервативности (а значит, и устойчивости) простота охраняет достигнутый результат. Во-вторых, она удерживает познание от увлеченности химерами воображения: на стадии чрезмерно разросшегося знания это означает «смирение», возвращающее нас к реальности.

В отличие от знания, которое строится от частного к общему, понимание строится от общего к частному. С точки зрения акустики речевая фраза представляет собой последовательность звуков, которые в общем случае трудно оформить в четкие и внятные группы, пока не понят общий смысл фразы. То же самое происходит и в философии: пока не уловишь, что же, собственно говоря, хочет сказать тот или иной философ, в чем состоит его заветная идея фикс, — до того времени вся его безукоризненно логически выстроенная система остается для нас набором высказываний, каждое из которых в отдельности выглядит произвольным, а их взаимосвязь — натяжкой, насилием над здравым смыслом и всем нашим жизненным опытом.

Вот пример, поясняющий суть дела. Человеку, не искушенному в математике, может показаться невероятным, что сумма бесконечного ряда 1/2 + 1/4 + 1/8 + 1/16 +… вовсе не бесконечна, а строго равна единице. Это нетрудно доказать, но никакое формальное доказательство до конца никого не убеждает, в глубине души всегда остается сомнение, не было ли в нем незамеченного подвоха. Убеждает только наглядность. Возьмите лист бумаги — это будет искомая единица. Оторвите от него половинку и положите на стол. От оставшейся в руках половинки оторвите еще половинку и приложите эту четвертинку к уже лежащей на столе половинке. Продолжайте в том же духе, пока не надоест, но главное вы уже поняли: в бесконечной перспективе вы получите ту единицу, которую с самого начала держали в своих руках.

9

Без понимания никакое знание ничего не сто`ит — именно таков смысл сократовского «Я знаю, что ничего не знаю»: не в том дело, что я обладаю лишь бесконечно малой частью потенциально достижимого знания, а в том, что я не понимаю самого существа дела, мое знание слишком поверхностно, так что даже сумма всех возможных частных знаний никогда не даст настоящего понимания. Именно таков высший уровень знания в индуизме: «праджня» («праздный» — порожний, пустой, свободный от любого конкретного содержания) — это имманентная бытию интуитивная мудрость. Приобретенное знание — «виджняна» («видящий», ведающий) — достойно всяческого уважения, но приоритет все же принадлежит праджне — знанию невыразимого.

А впрочем, и знание и понимание сами по себе — еще не всё. «Понять» идею как идею не так уж и сложно, гораздо труднее и важнее применить понятое в реальном опыте — к решению конкретных задач, что нагляднее всего проявляется в решении школьных и вузовских задач по математике и физике; именно в этом главная дидактическая польза этих учебных дисциплин. Кант вообще считал теоретические рассуждения совершенно бесполезными, поскольку противоречия в них неизбежны и, следовательно, строго доказать ничего нельзя. Но наше сознание не просто пассивно постигает мир как он есть, оно является активным участником становления самого мира, данного нам в опыте («принцип Протагора»). Опыт, по сути, есть синтез чувственного содержания («материи»), которое дается миром вещей-в-себе и субъективной формы, в которой материя в форме ощущений постигается сознанием. Это синтетическое целое материи и формы Кант и называет опытом, который по необходимости становится субъективным. Именно поэтому Кант различает мир как он есть сам по себе (вне формирующей деятельности разума) и мир как он дан в явлении, то есть в опыте.