ИСТОРИЧЕСКИЕ ЧТЕНИЯ

АНДРЕЙ МИТРОФАНОВ

Темник Ногай в южнорусских степях

Кто витязь тот мощный, героев глава,

Что петлей в борьбе настигает и льва?

Увы, пред лицом равнодушной судьбы

Бессмысленны жалобы, тщетны мольбы.

Абулькасим Фирдоуси. Шахнаме^[1]

Монгольское завоевание Руси и процесс становления так называемого «татаро-монгольского ига» представляют собой еще во многом слабо изученную страницу истории нашего Отечества. Среди многочисленных монгольских правителей, которым суждено было оказать влияние на судьбы средневековой Руси в кровавом XIII столетии, особое место, без сомнения, занимает талантливый военачальник и создатель собственного улуса в степях Северного Причерноморья, темник (беклярбек) Ногай (1235/1240—1300). Основные этапы политической биографии Ногая достаточно подробно освещены в научной литературе, посвященной различным аспектам истории средневековой Руси в XIII веке. В частности, еще Н. И. Веселовский обстоятельно изучил сведения арабо-персидских историков об участии Ногая в кавказских войнах, которые велись золотоордынскими ханами Берке (1257—1266) и Менгу-Тимуром (1266—1282) против иранских ильханов Хулагу (1256—1265) и Абаки (1265—1282). Л. В. Столярова исследовала историю совместного похода Телебуги, Ногая и русских (галицко-волынских) князей на Краков в 1287—1288 годах.^[2] Этот поход представлял собой классический пример так называемой «дани кровью» (то есть воинами), которую платили монголам русские князья. Подобный пример не был единичным. Из китайских источников известно, например, что русские дружины принимали участие в завоевании Южного Китая в составе войск хана Хубилая (1260—1294), правителя империи Юань.^[3] А. А. Горский проанализировал сложные перипетии взаимоотношений Ногая с наследниками великого князя Александра Невского (1249—1263), прежде всего с великим князем Дмитрием Александровичем (1276—1294), и предложил новую интерпретацию событий «Дюденевой рати» 1293 года, которая, с точки зрения этого историка, представляла собой эпизод борьбы Ногая с ханом Тохтой (1291—1313).^[4] Д. Г. Хрусталев искал истоки монгольского «ига», окончательно установившегося на Руси к началу политической карьеры Ногая, в политике Александра Невского в период «Неврюевой рати» 1252 года.^[5] Р. Ю. Почекаев и А. С. Порсин рассматривают политику Ногая преимущественно в контексте внутренней ордынской истории.^[6]

Византийский историк Георгий Пахимер (1242 — ок. 1310) в своем обширном сочинении оставил краткий, но выразительный очерк, посвященный могущественному монгольскому беклярбеку и его военно-политической деятельности в южнорусских степях. Этот очерк, начинающийся фразой: «Ногай же этот был сильнейшим мужем у татар»^[7], неоднократно привлекал внимание как византинистов, так и специалистов в области истории средневековой Руси, в частности, он интерпретировался в широком контексте восприятия монгольских завоевателей византийскими историками в работах Ф. И. Успенского и в более узком смысле рассматривался в исследовании Н. И. Веселовского.^[8] Персидский историк эпохи Ильханов Рашид ад-Дин (ок. 1247—1318) сообщает, что Ногай (от старомонг. Нохай — «собака») был сыном Татара (Тутара) и внуком Бувала (Тевала), седьмого сына Джучи.^[9] По мнению Н. И. Веселовского, Ногай был незаконнорожденным сыном одного из Чингизидов от наложницы^[10] и поэтому с формальной точки зрения не мог претендовать на ханскую власть в Улусе Джучи (Золотой Орде). Но это обстоятельство, как известно, не помешало ему со временем стать «делателем ханов», создать крупную кочевую «державу» в Крыму и южнорусских степях, а также распространить свое политическое влияние на Дунае и на Балканах, вплоть до северного византийского приграничья. Неслучайно в древнерусских летописях Ногай периодически именуется «царем» (то есть цесарем) и таким образом причисляется к ханам.^[11]

Отношения Ногая с воссозданной в 1261 году Византийской империей увенчались скандальным браком беклярбека и незаконной дочери императора Михаила VIII Палеолога (1259—1282) от наложницы Дипловатацины по имени Евфросиния, упомянутым в сочинении Георгия Пахимера^[12] и позднее в труде Никифора Григоры (ок. 1293 — ок. 1360), который называет дочь Михаила Палеолога Ириной.^[13] Как отмечал Н. И. Веселовский, Георгий Пахимер датирует брак Евфросинии Палеолог с Ногаем 1273 годом, то есть временем, когда Ногай со своими тумэнами утвердился в низовьях Дуная и совершил первые набеги на византийские владения во Фракии. Очевидно, что Михаил Палеолог помимо естественного желания обезопасить свои северные границы стремился также максимально использовать возможности и инструменты брачной политики для создания прочного альянса с монголами, представлявшими собой крупнейшую военную силу как в Восточной Европе, так и в Передней Азии.

Краткая предыстория утверждения монголов в степях Северного Причерноморья, несомненно, заслуживает беглого упоминания, ибо без этого история взаимоотношений Ногая как с русскими князьями, так и с Михаилом Палеологом остается запутанным комплексом невнятных политических жестов и маневров. Военные успехи монголов в значительной степени были связаны с боевыми качествами организованной Чингисханом (1206—1227) армии. Как доказал М. В. Горелик, воинство Чингисхана опиралось на боевые традиции и технологии Киданьской империи Ляо, «Железной империи», созданной монгольскими племенами во главе с Абаоцзи (907—926) в первой четверти X столетия. Эти традиции и технологии обеспечили монгольское доминирование в военной сфере на протяжении нескольких столетий.^[14] Вопреки господствующим стереотипам, монгольские конные воины обладали развитым комплексом наступательного и защитного вооружения, использовали конский доспех и сложные осадные машины. В эпоху Чингисхана завоевание Хорезма открыло монголам путь на Кавказ и в степи Северного Причерноморья. Политическая нестабильность в Хорезме, противостояние военной элиты во главе с матерью хорезмшаха и верховной власти, деградация бюрократии и брожение среди мусульманского духовенства, ярко описанные В. В. Бартольдом, представляли собой в этот исторический период полную противоположность состоянию кочевой Монгольской империи, войска которой были спаяны железной дисциплиной и нацелены на активную внешнюю экспансию.^[15] Разведывательный поход Субедея и Джебе на Кавказ и в донские степи привел к разгрому аланских вождей, а затем к сокрушительному поражению коалиции южнорусских князей и половецких ханов в битве на реке Калка (31 мая 1223 года). Первое ознакомление никейского императора Иоанна III Дуки Ватаца (1221/1222—1254) с результатами монгольского нашествия не оставляло никаких сомнений в том, что наступает новая политическая эпоха — эпоха гегемонии Чингизидов.

Монгольское завоевание Северо-Восточной Руси носило трагический характер. По мнению А. В. Майорова, средневековые монголы в эпоху Чингисхана и его преемников практиковали обычай уступки нукером или зависимым правителем собственной жены самому хану или кому-то из ханских подданных. Как полагал исследователь, в 1237 году Батый выдвинул рязанскому князю Федору оскорбительное требование выдать в ханский гарем славившуюся ослепительной красотой жену, возможно, никейскую принцессу — родственницу императора Иоанна III Дуки Ватаца. Подобное неслыханное ни на Руси, ни в Византии политическое требование повлекло за собой закономерный отказ, убийство князя Федора монголами и последующее разорение Рязанского княжества (декабрь 1237 года). Несмотря на проявленную доблесть, дружины князей Северо-Восточной Руси были вскоре разгромлены в битвах под Коломной (январь 1238 года) и на реке Сить (4 марта 1238 года). Причины этих поражений заключались в том, что хотя уровень развития наступательного и защитного вооружения русских дружинников, описанного в работах А. Н. Кирпичникова^[16] и в миниатюрах И. А. Дзыся^[17], ничуть не уступал в эту эпоху уровню развития монгольской паноплии (комплекс вооружения), но зато русские дружины существенно уступали монголам как численностью, так и уровнем военной организации (прежде всего воинской дисциплины). В авангарде монгольские военачальники, как правило, гнали вперед толпы рабов из покоренных племен и народов — мордву и волжских булгар, что позволяло длительное время избегать больших потерь в собственно монгольских тумэнах. В результате многочисленные города — Владимир, Суздаль, Ярославль, Ростов, Переславль-Залесский, Торжок, Тверь, Кснятин, Козельск, Муром и другие — были взяты штурмом и, подобно Рязани, подверглись беспощадному разорению.^[18] Великий князь Юрий Всеволодович (1212—1216, 1218—1238) пал в Ситской битве, а его отрубленная голова была принесена в дар Батыю.

Затем настала очередь Южной Руси. Чернигов и Киев быстро пали к ногам победителей (1239—1240/1241 годы). После убийства монголами в 1245 году черниговского князя Андрея Мстиславича Батый приказал его младшему брату взять в жены вдову Андрея, что противоречило канонам Православной церкви, и после отказа заставил несчастную княгиню совокупляться с деверем на глазах у монгольских воинов.^[19] Нормы обычного права монголов, зафиксированные в «Ясе» Чингисхана, в частности право левирата, ставились монгольскими ханами выше, чем религиозные установления покоренных народов в области брачного права, ибо брак традиционно рассматривался кочевниками евразийских степей как средство политического доминирования и расширения сферы своего политического влияния. Но при этом монголы, так же как до них гунны, не заставляли представителей военно-политической элиты завоеванных народов или женщин, взятых в ханский гарем, отказываться от своей веры. Социальный статус знатной монгольской женщины был намного выше, чем статус благородных женщин в оседлых обществах современной Чингисхану Европы или Передней Азии, что было в целом характерно для кочевых обществ доисламской эпохи. Естественно, что значительный процент обитательниц ханских гаремов в Улусе Джучи составляли представительницы истребленной монголами половецкой кочевой знати.

Создавая свою степную державу (улус) в западной части Дешт-и Кипчака (Половецкой степи), темник Ногай был вынужден активно использовать уцелевшие после монгольского нашествия половецкие кочевые группировки, хотя именно половцы стали первой жертвой Субедея и Джебе в степях Северного Причерноморья. Поскольку половецкие воины, по-видимому, составляли значительную часть дружин Ногая как в ходе его походов на Балканы, в Венгрию, в Польшу, так и в период борьбы против Тохты, то имеет смысл подробнее остановиться на ряде проблем, связанных с половецкой историей.

Половцы, или куманы, представляли собой очередную волну тюркских кочевников, которые начали захват западной части степного евразийского пояса в середине XI века.^[20] Половцы пришли из степей Средней Азии, разгромили огузские племена в Северном Прикаспии, потеснили печенегов и узов в Северном Причерноморье и распространили в степях свой диалект тюркского языка — будущий кипчакский язык. Известный ориенталист Йозеф Маркварт полагал, что ранние волны половецких миграций на Запад в первой половине XI века осуществляли преимущественно монгольские племена кимаков, обитатели знаменитого Кимакского каганата, а позднее племена кунов; они и получили в византийских и латинских источниках собирательное наименование куманов. В 1120 году эти племена подверглись завоеванию новой группировкой кочевников — кипчаков, также имевшей в своей основе сильный монгольский или даже маньчжурский суперстрат, растворившийся затем в доминирующем тюркском субстрате. Кунская ханская династия в результате уступила власть над Дешт-и Кипчаком новому кипчакскому роду.^[21] Разбирая проблему происхождения половцев, Л. Н. Гумилев утверждал, что кимаки (первые половецкие племена) являлись потомками среднеазиатских хунну объединения алты чуб, которые еще во II веке образовали кочевое государство Юэбань.^[22] В. В. Бартольд в целом признавал гипотезу Йозефа Маркварта и предполагал также, что куны представляли собой одно из монгольских племен, которое подверглось культурно-языковому отюречиванию в процессе миграции по степям на Запад.^[23] Изначально они представляли собой объединения монгольских родов и сформировались в районах, лежащих южнее озера Байкал, а затем по мере наступления на Запад вбирали в себя тюркские кочевые племена и быстро ассимилировались.^[24]

Однако Д. А. Расовский раскритиковал теорию Йозефа Маркварта и, напротив, подчеркнул этнические и антропологические отличия половцев от монголов, зафиксированные преимущественно в арабо-персидской, грузинской и древнерусской исторических традициях. Исследователь, в частности, акцентировал внимание на изысканной и грациозной красоте половецких (кипчакских) женщин, стройных, рыжеволосых и белокурых, попадавших в гаремы египетских султанов, которая противопоставлялась современниками облику низкорослых и коренастых монголок с приплюснутыми носами. О «красных девках половецких», плененных русскими князьями, сообщает нам также и «Слово о полку Игореве».^[25] С нашей точки зрения, отмеченные Д. А. Расовским антропологические характеристики представительниц половецкого этноса могут служить свидетельством того, что монгольский аристократический суперстрат в половецких ордах был достаточно быстро (через одно-два поколения в течение второй половины XI века) ассимилирован под влиянием более древнего субстрата, который был тюркским по языку, но который в отличие от позднейших «татарских» племен золотоордынской эпохи сохранял устойчивый антропологический след дотюркского, возможно, сакского и тохарского кочевого населения степей Центральной Азии.^[26]

По справедливому наблюдению С. А. Плетневой, в отличие от общественного уклада татарских племен позднего Средневековья, «женщины в половецком обществе пользовались большой свободой и почитались наравне с мужчинами. Женщинам-предкам сооружались святилища. Многие женщины вынуждены были в отсутствие своих мужей, постоянно уходивших в далекие походы (и погибавших там), брать на себя заботы по сложному хозяйству кочевий и по их обороне. Так и возникал в степях институт „амазонок“, женщин-воительниц, сначала запечатленных в степном эпосе, песнях и изобразительном искусстве, а оттуда перешедших в русский фольклор».^[27] Присутствие в половецком обществе элементов гинекократии может свидетельствовать о пережитках общественной организации, унаследованной древними тюрками и монголами у иранских кочевых народов (саки, юэчжи). Как отмечает И. В. Пьянков, в составе древней священной книги зороастрийцев — Авесты — сохранились следы еще более древнего иранского эпоса, благодаря которым можно сделать вывод о том, что враги зороастрийских племен, упомянутые в Авесте под именем Xiiaona, не были ираноязычными кочевниками, но были носителями иной культуры.^[28] В частности, вождь туранцев Fraŋrasyan (Афрасиаб) произносит заклинания в Авесте на неизвестном неиранском наречии. И. В. Пьянков связывает подобное явление с миграциями древних кочевников из Центральной Азии на Запад в XII—VIII веках до Р. Х., о которых свидетельствует смена ряда археологических культур в Южной Сибири и Средней Азии и которые отчасти совпадают с рассказами древнегреческого путешественника Аристея Проконесского (VII век до Р. Х.). Главными участниками этих миграций были прототибетские (и протоенисейские) племена, обозначенные в китайских источниках как жуны и ди, а у Аристея Проконесского как аримаспы и амазонки. Эти племена серьезно повлияли на развитие ираноязычных кочевых племен степной Сибири и Приуралья, в частности на развитие исседонов, а также савроматов Придонья. Следствием появления прототибетцев и протоенисейцев в среде иранских кочевников стало распространение у скифской аристократии «звериного стиля», также других элементов так называемой «скифской триады», акинаков и особого конского снаряжения, и, наконец, утверждение у саков и савроматов гинекократии. Последнее обстоятельство объясняет появление древнегреческой традиции, повествующей об амазонках. При этом савроматская гинекократия, возможно, представляла собой не обычный пережиток матриархата у этого народа, как полагал Б. Н. Граков^[29], а результат утверждения в ираноязычной кочевой среде прототибетского суперстрата (жуны) и протоенисейского суперстрата (ди). Именно поэтому гинекократия существовала не только у савроматов, но также у азиатских саков, что зафиксировано в древнейшем иранском эпосе о сакских царицах Зарине^[30] и Спаретре^[31], пересказанном Ктесием и Харесом Митиленским.^[32] В процессе культурной ассимиляции иранских кочевых племен в гуннскую эпоху (IV—V века) гунны, а затем их исторические преемники — авары и древние тюрки (в VI веке) — унаследовали некоторые иранские кочевые традиции^[33], в том числе титулы сакского происхождения и, возможно, институт гинекократии, которые позднее передали кимакам и половцам. Например, И. П. Засецкая связывает распространение в южнорусских степях с середины IV века погребального обряда трупосожжения именно с вторжением в южнорусские степи гуннов, которых она определяет как западную ветвь тюрко-монгольских племен хунну, подчинивших аланов и сарматов.^[34] Добавим, что вторжение гуннов/хунну в южнорусские степи, датируемое И. П. Засецкой на основании археологических данных серединой — второй половиной IV века (340—370 годы), хронологически совпадает с упомянутой в сочинении римского историка Аммиана Марцеллина экспансией кочевников хионитов, геланов и сегестанов^[35] в Туркестане и Восточном Прикаспии (350-е годы), то есть на тех территориях, которые в XI веке, с точки зрения арабских путешественников, войдут в состав Дешт-и Кипчака. Кимаки и половцы были, таким образом, наследниками сложных форм кочевой общественной организации, связанных с гуннами и древними тюрками.

Средневековый персидский поэт Абулькасим Фирдоуси (935/940—1020), пересказавший на страницах «Шахнаме» древние героические сказания сакских и парфянских госанов из так называемого Систанского цикла, уделил значительное место дочери легендарного саманганского царя Тахмине. По преданию, Тахмина обещает сакскому витязю Рустаму (от др.-иран. Rau̯das-taxma — «мощнотелый»), занятому поисками своего пропавшего боевого коня Рахша, помощь при условии, если Рустам вступит с ней в любовную связь. Рустам соглашается, и вскоре Тахмина рождает сына — храброго богатыря Сухраба, которому суждено пасть в поединке с собственным отцом.^[36] Как доказал И. В. Пьянков, романтическая история Рустама и Тахмины, нашедшая свое отражение не только на страницах «Шахнаме», но и на позднесасанидских изобразительных памятниках Пенджикента (VI—VII века), представляет собой позднюю рационализацию древнего генеалогического мифа так называемых «царских» скифов, изложенного Геродотом.^[37] По свидетельству древнегреческого историка, Геракл, проезжая на конях Гериона по берегу Понта, потерял своих лошадей и в поисках пропажи набрел на пещеру, где обнаружил Ехидну — мифическое существо, верхняя часть которого представляла собой тело прекрасной женщины, а нижняя часть — тело змеи. Ехидна предложила Гераклу вернуть коней в том случае, если герой соединится с ней в любовном совокуплении. В результате Ехидна родила первых скифских царей: Агафирса, Гелона и Скифа. Факт устного влияния различных сюжетов древнеиранского эпоса, собранных в «Шахнаме», через половецкое и кавказское посредничество на древнерусских былинных сказителей был установлен специалистами еще в конце XIX века.^[38] Тесные брачные связи между русскими князьями и половецкой аристократией способствовали распространению в средневековой Руси кочевых культурных форм, особенно в сфере воинской, дружинной культуры, что впоследствии облегчило взаимопонимание побежденных русских князей с Ногаем и другими Чингизидами.

Возможно, сохранение древних кочевых традиций половецкой знатью со временем позволило уцелевшим представителям кипчакской элиты найти свое место в созданной Чингизидами Монгольской империи.^[39] И хотя активная замена тюркской племенной номенклатуры в Золотой Орде монгольской номенклатурой говорит о том, что половецкий элемент, в основном потерявший свою аристократию в ходе монгольского террора, быстро утратил свое этнополитическое своеобразие и растворился в общеордынской массе подвластных Чингизидам кочевых племен^[40], вместе с тем представляется очевидным, что столь быстрое поглощение половецких племен монгольскими завоевателями в эпоху Чингсихана (1205—1227) было связано не только с масштабами террора, но также и с тем, что характерный для половцев тюрко-монгольский симбиоз уже подготовил почву для торжества Чингизидов в степях Дешт-и Кипчака задолго до появления Темучжина на вершине политического олимпа.^[41] Об этом, в частности, свидетельствует важный эпизод, связанный с кавказским походом Субедея и Джебе в 1222 году.^[42] Как сообщают источники, в частности сочинение арабского историка Ибн-аль Асира (1160—1233/1234), первоначально аланы и половцы выступили против монгольских тумэнов Субедея и Джебе сообща, и лишь после переговоров с Субедеем половецкие ханы предали своих союзников, за что вскоре жестоко поплатились. В ходе переговоров с половцами Субедей подчеркивал общность происхождения и родство монголов и половецких ханов, противопоставляя последних ираноязычным аланам.^[43]

Борьба русских князей с половцами составляет отдельную яркую страницу в русской истории домонгольской эпохи. А. А. Васильев на страницах своей фундаментальной «Истории Византийской империи» приводит справедливое высказывание В. О. Ключевского об историческом значении этой борьбы: «Эта почти двухвековая борьба Руси с половцами имеет свое значение в европейской истории. В то время как Западная Европа крестовыми походами предприняла наступательную борьбу на азиатский Восток, когда и на Пиренейском полуострове началось такое же движение против мавров, Русь своей степной борьбой прикрывала левый фланг европейского наступления. Но эта историческая заслуга Руси стоила ей очень дорого: борьба сдвинула ее с насиженных днепровских мест и круто изменила направление ее дальнейшей жизни». «Таким образом, — развивает тезис В. О. Ключевского А. А. Васильев, — Русь участвовала в общем западноевропейском крестоносном движении, защищая себя и в то же время Европу от варваров-язычников (infideles)».^[44] Однако Л. Н. Гумилев неоднократно критиковал подобную постановку вопроса и связывал аналогичные взгляды А. С. Пушкина на неудачную борьбу русских князей против Батыя с влиянием популярных предубеждений в отношении кочевников как таковых, порожденных эпохой Просвещения.

Активное участие половцев в усобицах русских князей повышало престиж половецких воинов и авторитет половецких ханов. Византийский историк Никита Хониат сообщает о половецких набегах на Византию в период войны ромеев с болгарами в царствование императора Алексея III Ангела (1195—1203), что спровоцировало заключение антиполовецкого союза между Константинополем и князем Романом Мстиславичем Галицким (1188—1205).^[45] Очевидно, что к началу XIII столетия русско-половецкие отношения вступили в принципиально новую фазу, когда прежнее противостояние ослабло и кровавая борьба часто сменялась заключением военных союзов. Один из таких союзов привел русских князей в 1223 году к трагедии в битве на реке Калке.

К моменту появления темника Ногая на исторической сцене судьба половцев и военно-политическая обстановка в южнорусских степях оказались тесно связаны с судьбой наиболее жизнеспособного осколка погибшей в 1204 году Византии — с Никейской империей. Военное усиление Никейской империи, которое могло стать следствием монгольского нашествия на Балканы и половецкой миграции в Анатолию, сочеталось в политике императора Иоанна III Дуки Ватаца с традиционной для византийцев искусной и сложной дипломатией: в частности, император предотвратил вторжение монголов на никейскую территорию после битвы при Кесе-Даге и не допустил заключения папско-монгольского союза против Никеи, начав с папой переговоры об унии. Возможно, определенную роль в успехе этой дипломатии сыграл также договор императора Иоанна III Дуки Ватаца с германским императором Фридрихом II Гогенштауфеном (сицилийский король с 1197 года, германский король с 1212 года, император с 1220 по 1250 год), повлекший за собой отправку никейской армии в Италию. Но, вероятно, не менее важную роль в предотвращении антиникейского союза папы и монголов впоследствии сыграли дипломатические усилия великого князя Александра Невского в ставке Батыя.^[46] В отличие от половецких ханов русские князья в основной массе не были истреблены монголами в ходе завоевания, но, напротив, ориентировались на союз с Джучидами, пытаясь заинтересовать Батыя военным сотрудничеством.

После освобождения Константинополя от крестоносцев в 1261 году новый император Михаил VIII Палеолог был вынужден противостоять мощной западной коалиции в лице папы Урбана IV (1261—1264), латинского императора Балдуина II де Куртене, Манфреда Сицилийского (1258—1266), афинских герцогов и франкских баронов Беотии и Ахайи, поэтому император интуитивно искал сближения с монголами.^[47]. Политическая стратегия Михаила Палеолога, направленная на укрепление отношений с государством Ильханов посредством заключения брака между незаконной дочерью, деспиной Марией, и ильханом Хулагу, достаточно подробно исследована в работах Д. А. Коробейникова. Еще в середине 1260-х годов Михаил Палеолог согласовал условия брака Марии с монгольским правителем Ирана. Однако к тому моменту, когда Мария прибыла к своему победоносному жениху, Хулагу уже скончался, и в результате дочь императора досталась по праву левирата новому ильхану — Абаке.^[48] Брачная стратегия Михаила Палеолога, направленная на союз с монголами, в целом соответствовала старинным традициям византийской дипломатии.^[49] Менее тщательно изучена политика Михаила Палеолога в отношении Золотой Орды: с одной стороны, император восстановленной Византийской империи искал союза с иранскими монголами, а с другой — обеспечивал торговый морской путь между Судаком и Каиром, который позволял золотоордынским монголам беспрепятственно продавать египетским мамлюкам кипчакских воинов-рабов, которые затем противостояли иранским Хулагуидам и крестоносцам в Сирии и Палестине. Обеспечение работорговли между Золотой Ордой и египетскими мамлюками вынуждало Михаила Палеолога активно контактировать с золотоордынскими ханами и Ногаем в Северном Причерноморье.^[50]

Мы полагаем, что вполне оправданна точка зрения А. А. Порсина, опровергающего старую гипотезу Дено Джона Геанакоплоса о вторжении беклярбека Ногая во Фракию в 1260-е годы^[51] и утверждающего, что Ногай появился на Дунае не ранее первой половины 1270-х годов. В 1265 году темник Ногай не мог возглавлять известный набег золотоордынских войск хана Берке (1257—1266) на окрестности Константинополя, так как в это время принимал активное участие в войне против Хулагуидов на Кавказе.^[52] Вполне вероятно, что Михаил Палеолог, столкнувшись в начале 1270-х годов на Дунае с монгольскими войсками Ногая и потерпев от них поражение, приложил все усилия для того, чтобы сделать нового «тохарского» (согласно терминологии Георгия Пахимера), или же иначе «скифского» (по терминологии Никифора Григоры), хана своим союзником в борьбе против Болгарского царства и других конкурентов во Фракии и в Северной Греции.^[53] Император, по-видимому, отдавал себе отчет в том, что тумэны Золотой Орды представляют собой серьезную угрозу для воссозданной Византии, в чем он имел возможность убедиться во время набега войск Берке на Фракию в 1264 году. Союз Михаила с Ногаем скрепляла женитьба беклярбека на Евфросинии.^[54] Браку второй незаконной дочери императора Михаила с Ногаем придавало скандальный характер еще одно обстоятельство: в отличие от иранских ильханов Ногай, подражая своему бывшему сюзерену хану Берке, чуть ранее 1270 года принял ислам.^[55] И теперь Михаил Палеолог был вынужден выдать собственную дочь за повелителя степей, который являлся единоверцем анатолийских сельджуков и египетских мамлюков, то есть с формальной точки зрения был членом исламской уммы, на протяжении многих лет воевавшим на Кавказе против союзников Михаила — иранской династии Хулагуидов.

Подобное обстоятельство вряд ли могло остановить Михаила Палеолога на пути реализации брачного союза с Ногаем, ибо император некоторое время жил при дворе сельджукских султанов Рума, воевал против монголов на стороне султана и хорошо представлял себе как нравы мусульманских правителей, так и боевые качества монгольской конницы^[56], — тем более принятие ислама Ногаем^[57], как и несколько ранее обращение в ислам Берке, было личным делом этих ханов и ничего не меняло в религиозно-политических традициях веротерпимости у самих монголов, в чем Михаил Палеолог уже имел возможность убедиться после битвы при Султан-халы в октябре 1256 года. Как известно из сообщения Георгия Пахимера, в это время Михаил скрывался у сельджуков от преследований со стороны никейского императора Феодора II Ласкариса (1254—1258) и в битве при Султан-халы командовал ромейскими (никейскими или франкскими) военными отрядами, сражавшимися против монголов на стороне сельджукского султана под императорскими боевыми стягами.^[58] Логично предположить, что на этих стягах было изображено Животворящее древо Креста, которое являлось символом императорской армии Восточной Римской империи со времен императора Ираклия (610—641).^[59] Участие никейских воинов в борьбе с монголами под императорскими стягами в битве при Султан-халы впоследствии не привело ни к ухудшению положения Православной церкви на завоеванных монголами территориях Закавказья, ни к конфликту между монголами и Никейской империей. Это обстоятельство служит еще одним подтверждением неизменности принципа веротерпимости, которому следовали монгольские ханы как в Золотой Орде, так и в государстве Ильханов.

При помощи ярких литературных зарисовок, в которых монгольский беклярбек предстает в качестве пренебрегающего роскошными подарками bon sauvage (благородного дикаря), Георгий Пахимер сообщает читателю о том, что первоначально Ногай был послан монгольскими ханами, правящими у Каспийских ворот (Дербента), для завоевания народов, живших в степях Северного Причерноморья и в древности подвластных ромеям. Таким образом, историк подчеркивает, что первоначально темник Ногай не был самостоятельным ханом, но лишь выполнял приказы старших Чингизидов. Однако после своего утверждения в Северном Причерноморье Ногай отложился от пославших его и поработил покоренные народы, подчинив их личной власти. Историк перечисляет народы, покорившиеся Ногаю, познакомившиеся с монгольскими обычаями, перенявшие их язык, манеру одеваться и ставшие их союзниками. К числу подобных народов Георгий Пахимер относит аланов, зикхов (черкесов), готов и русских: «Подразумеваю аланов, зикхов, готов и росов».^[60] Упоминание этих народов позволяет сделать вывод о том, что юрисдикция Ногая распространялась не только на территории Крыма, Северной Таврии, степей нижнего Подунавья и Поднестровья, где под его власть подпали некоторые бывшие подданные Византийской империи (половцы, крымские готы, валахи). Ногай подчинил также степи Северного Предкавказья, населенные аланами, Прикубанье, заселенное черкесами, и, наконец, контролировал территории Южной Руси, в частности киевские, черниговские, курские и брянские земли. По сообщению византийского историка, благодаря этому обстоятельству монголы Ногая усилились до такой степени, что вскоре нанесли поражение старшим ханам, недовольным тем, что Ногай отложился от них. Н. И. Веселовский, комментируя этот фрагмент, предполагал, что Георгий Пахимер подразумевает знаменитый конфликт Ногая с Телебугой (Тула-Буга) (1287—1291), который закончился пленением и убийством этого хана, а затем физическим устранением его многочисленных сторонников, организованным по требованию Ногая новым ханом Тохтой. Однако Ногай стал беклярбеком и правителем собственного улуса еще при Менгу-Тимуре (1266—1282), в то время как Телебуга был в это время фактически лишь одним из князей Чингизидов, а конфликт между Ногаем и Телебугой, вероятно, возник в правление хана Туда-Менгу (1282—1287), в период совместных походов обоих Чингизидов на Венгрию и Польшу.^[61] Более правдоподобно, что Георгий Пахимер описывал похождения Ногая в Северном Причерноморье много лет спустя, когда в Константинополе уже стало известно о междоусобице между Ногаем и Тохтой, разгоревшейся в 1290-е годы.

Борьба Ногая за власть в Золотой Орде принадлежит к числу важнейших эпизодов не только монгольской, но и русской средневековой истории. Упоминание этой борьбы византийским историком побуждает нас рассмотреть подобный эпизод с точки зрения его восприятия Георгием Пахимером, который прямо утверждает, что Ногай утвердился на территориях, в древности подвластных ромеям (Крым, Нижний Дунай, аланские степи Предкавказья), то есть в известной степени являлся узурпатором не только с точки зрения золотоордынских ханов, но и с точки зрения византийцев. Возможно, акцентирование многонациональности и военных возможностей улуса, созданного Ногаем, имело значение для Пахимера как средство оправдания балканской политики Михаила Палеолога, который пытался активно использовать свой вынужденный союз с Ногаем в борьбе против своих балканских соперников: первоначально против претендента на болгарский трон Ивайло, а затем против правителя Фессалии, севастократора Иоанна Дуки.^[62]

Своеобразный курьез представляют собой комментарии французского издателя сочинения Пахимера Альбера Фейе, который приписывает черкесским данникам Ногая сарматское происхождение и при этом видит в его русских вассалах скандинавов! В последнем случае Альбер Фейе интерпретирует этнические реалии XIII века, опираясь на буквальное и анахронистическое понимание византийской этнографической терминологии X века, к которой прибегал Пахимер.^[63] Разъясняя сообщения Пахимера, французский историк ссылается на известную книгу Бертольда Шпулера о Золотой Орде^[64], игнорируя в силу непонятных причин доступные европейскому читателю работы Г. В. Вернадского.^[65] Монография Бертольда Шпулера, впервые опубликованная в 1943 году, впоследствии (в 1963 году) была переиздана автором, а в 2016 году появилась в русском переводе. Но Альбер Фейе в своем издании труда Георгия Пахимера (1984), претендовавшем на статус критического, ссылался на книгу Бертольда Шпулера в издании 1943 года. Полагаем, что читателю излишне объяснять причины, в силу которых книга члена NSDAP, военного переводчика и инструктора мулл для Osttürkischer Waffenverband der SS Бертольда Шпулера, напечатанная в Лейпциге в 1943 году, представляла собой пропагандистский пасквиль на средневековую русскую историю. Например, в июле 1942 года во вступлении к книге автор писал: «Как монголы в своей основой массе не поселились в русских землях, так и русскимне удалось достичь того культурного уровня, который позволил бы им распространить свой образ жизни на другие народы».^[66] При этом автор умалчивал о торках, черных клобуках (берендеях), меря, мещере, черемисах, а также о принимавших крещение на исходе Средневековья татарских знатных родах. Всего лишь через полгода после написания Бертольдом Шпулером этих строк победа РККА под Сталинградом, которая была названа бывшим начальником Сводно-Горской дивизии Кавказской армии ВСЮР генерал-майором Николаем Всеволодовичем Шинкаренко (1890—1968) на страницах романа «Вчера» «классной победой»^[67], перечеркнула историософский пафос германского тюрколога. Ко всему прочему Бертольд Шпулер плохо знал византийские источники XIII — XIV веков и недооценивал их значение для реконструкции событий политической истории Монгольской империи. Указанные обстоятельства заставляют признать, что французское критическое издание труда Пахимера, подготовленное Альбером Фейе, не выполнило поставленных перед ним научных задач. В связи с этим единственной серьезной попыткой проанализировать сведения Пахимера о Ногае по-прежнему остается написанный век тому назад комментарий Н. И. Веселовского.

Н. И. Веселовский отмечал: «Едва ли основательно Пахимер причислил русских к числу добровольных союзников Ногая, хотя возможно, что некоторые русские князья по собственному почину подчинились Ногаю, чтобы найти у него поддержку в своих личных интересах».^[68] В подобном предположении нет ничего невероятного, ибо участие монгольских военачальников в различных военных предприятиях русских князей фиксируется источниками в той же степени, в какой фиксируется ими участие русских князей в монгольских походах. Так, например, в 1269 году хан Менгу-Тимур (1266—1282) прислал на помощь великому князю Ярославу Ярославичу (1263—1272) тумэны (организационно-тактические единицы монгольской армии в десять тысяч воинов) великого баскака Амрагана для участия в походе на Ливонию, вследствие чего ливонским рыцарям, вероятно, пришлось откупаться от монголов.^[69]

Сравним теперь сообщение Пахимера с тем комплексом сведений о Ногае, которые предоставляют древнерусские летописи. Современные исследователи достаточно подробно реконструировали динамику взаимоотношений Ногая с русскими князьями, которая демонстрирует сложный характер сюзеренитета над ними этого монгольского темника.^[70] Если участие галицко-волынских князей Льва Даниловича, Мстислава Даниловича, Юрия Львовича в походах на Литву в 1277 году и на Венгрию в 1284—1285 годах вместе с тумэнами Телебуги и Ногая действительно носило вынужденный характер и представляло собой уплату «дани кровью», то контакты Ногая и великого князя Дмитрия Александровича (1276—1294) в большей степени носили характер добровольного вассалитета со стороны этого русского князя. Подобные контакты предполагали обоюдную заинтересованность договаривающихся сторон. Дмитрий Александрович сознательно признал себя вассалом Ногая, дабы использовать его поддержку в борьбе против брата, великого князя Андрея Александровича (1281—1304), и стоявших за ним «царевича», позднее хана Телебуги (Тула-Буга) (1287—1291) и хана Тохты (1291—1312).

Мы полагаем, что употребление терминологии, заимствованной из романо-германского феодального права, для описания отношений Ногая с русскими князьями вполне оправданно, ибо хотя монголы, разумеется, не имели ни малейшего представления об оммаже и инвеституре в романо-германском понимании этих терминов, однако хорошо известно, что кочевники евразийских степей (и монголы здесь не были исключением) знали и распространяли традиции нукерства (степного боевого братства), зародившиеся в кочевых обществах еще в скифскую эпоху. Эти традиции со временем привели к формированию у скифов и позднее у сарматов специфического дружинного протофеодализма со следами и пережитками матриархата^[71], который впоследствии был унаследован кочевниками раннего Средневековья — гуннами и протомонголами (сяньбийцами).^[72] В связи с этим далеко не случайно, что активное развитие феодальных институтов в средневековой Руси началось именно после установления монгольского «ига» в середине XIII столетия.

В первом случае галицко-волынская летописная традиция не оставляет никаких сомнений в том, что участие русских (галицко-волынских) князей в походе Ногая на Литву, а затем в походе Телебуги и Ногая на Венгрию носило характер уплаты «дани кровью». В 1277 году Ногай, вероятно, первым установил сеньориальные отношения с галицко-волынскими князьями. Как свидетельствует летописец, накануне похода на Литву (в район Новогрудка): «…присла оканьныи безаконьныи Ногаи послы своя с грамотами Тегичага, Коутлоубоугоу и Ешимоута ко Лвови, и Мьстиславоу, и Володимѣрю тако река: „Всегда мь жалоуете на Литвоу. Осе же вы далъ семь рать, и воеводоу с ними Мамъшѣя, пойдете же с ним на вороги своѣ. Зимѣ же приспѣвше тако поидоша князи Роусции на Литвоу“».^[73]

Зимой 1279/1280 года князь Лев Данилович Галицкий попросил помощи Ногая против поляков: «Посем же Левъ восхотехѣ собѣ части (собѣ) в землѣ Лядской, города на Въкраини, еха к Ногаеви, оканьномоу, проклятомоу, помочи собѣ прося у него на ляхы. Онъ же да ему помочь оканьного Кончака, и Козѣя, и Коубатана. Зимѣ же приспѣвши и тако поидоша. Левъ радъ поиде с татары и со сыном своимъ Юрьемъ».^[74] Если в 1277 году Ногай выступал в качестве сюзерена галицко-волынских князей и обязал их принять участие в походе на Литву, то два года спустя уже Лев Данилович, вассал Ногая, обращался к своему сюзерену с призывом о помощи. В поход против поляков были отправлены также дружины князя Мстислава Даниловича Луцкого и Владимира Васильковича Владимиро-Волынского «поидоша неволею татарьскою». Причем поход завершился для Льва Даниловича неудачно: «Богъ учини надъ нимъ волю свою. Оубиша бо ляховѣ отъ полкоу его многы бояры и слоуги добрѣѣ, и татаръ часть оубиша. И тако возвратися Левъ назадъ с великымъ бещестьемъ».^[75]

Участие русских князей в венгерском походе Ногая и Телебуги было весьма драматическим. Уход русских дружин от монголов после разделения сил Ногая и Телебуги в районе Брашева, вероятно, был вызван отступлением Ногая на свою территорию, что поставило тумэны Телебуги в сложное положение. Это отступление вынудило Телебугу решиться в условиях зимы на переход через Карпаты, спровоцировало конфликт Ногая и Телебуги, вымещавшего потом злость на жителях Галицкого княжества. Летописец сообщает, что «пришедшу оканьномоу и безаконьномоу Ногаеви и Телебоузѣ с нимь на Оугры в силѣ тяжцѣ во бещисленомь множьстве. Вѣлѣша же с собою пойти русскимъ княземъ: Лвови, Мьстиславоу, Володимѣроу, Юрий Львовичъ. Володимѣръ же бяше тогда хромъ ногою и тѣмъ не идяше зане бысть рана зла на немъ… Бысть идоущоу оканьномоу и безаконьномоу Ногаеви и Телебоузѣ с нимь, воевавшима землю Оугорьскоую: Ногай поиде на Брашевъ, а Телебоуга поиде поперекъ гору, што бяшеть перейти треими деньми, и ходи по 30 днии, блудя в горахъ, водимъ гнѣвомъ Божиимъ. И бысть в них гладъ великъ, и начаша людие ясти, потом же начаша и сами измирати, и оумре их бещисленое множьство. Самовидче же такое реша: умерших бысть сто тысяч. Оканьныи же и безаконьныи Телебоуга виде пьешь со своею женою, об одной кобыле, посрамленъ от Бога».^[76] Еще Н. И. Веселовский подчеркивал, что кочевая знать — и Чингизиды здесь не являлись исключением — всегда отправлялась в походы, имея от двух до пяти заводных, то есть запасных коней. Французский рыцарь Робер де Клари, участник завоевания Константинополя в 1204 году, отмечает, что каждый половецкий воин (надо полагать, знатный) имел от десятка до дюжины заводных коней, которые были непременными участниками половецких набегов: «У каждого из половецких всадников есть десять или двенадцать коней; каждый половец ведет двух коней, которые следуют за ним повсюду или куда он хочет их вести, он гарцует сначала на одном, а затем на другом» («Cascuns d’aus a bien dis chevaux ou douze; si les ont si duis qu’il les sivent partout la ou il les voellent mener, si montent puis seur l’un et puis seur l’autre»).^[77] То, что Телебуга и его жена после перехода через Карпаты располагали лишь одной кобылой, говорит о масштабах катастрофы, постигшей его тумэны.^[78] Лев Данилович был отпущен монголами в свои владения до завершения похода, так как владения Льва были атакованы в его отсутствие мазовецким князем Болеславом.^[79] Как сообщает современник — египетский историк Рукнеддин Бейбарс, конфликт Телебуги и Ногая был вызван именно тем, что первый заподозрил второго в преднамеренных кознях и в оставлении своих войск без поддержки в трудный момент зимнего перехода по бездорожью.^[80] При этом Бейбарс относит бедствия тумэнов Телебуги и начало конфликта двух монгольских военачальников к польскому походу, хотя очевидно, что в период польского похода получил дальнейшее развитие старый конфликт, зародившийся еще во время венгерской кампании.

Владимир Василькович, князь Владимир-Волынский, смог отказаться от участия в венгерском походе Телебуги и Ногая, сославшись на болезнь ног. Летописец отмечает, что князь страдал от какой-то «злой раны»; впоследствии он умрет от гнойного процесса в нижней челюсти, продолжавшегося около четырех лет и вызванного, по мнению Л. В. Столяровой, развитием опухоли.^[81] Однако в период польского похода Телебуги и Ногая, в декабре 1286 года (летописец описывает этот поход в двух статьях за 6791 и 6795 годы от Сотворения мира^[82]), Владимир Василькович со своей дружиной в течение некоторого времени воевал против поляков вместе с монголами. Первоначально князь действовал на реке Сан совместно с тумэнами Телебуги, а затем, по мнению Л. В. Столяровой, еще до осады монголами Сандомира (25 декабря 1286 года), отправился к Ногаю, осаждавшему тем временем Краков.^[83] Об этом свидетельствует запись в волынской Кормчей книге: «Въ лѣто 6794 списано бысть сие Номоканон боголюбивым князем Владимиром сыном Васильковым… Пишущим же нам сия книги поехал господь наш к Нагаеви…»^[84] Как небезосновательно полагает исследовательница, упоминание поездки князя Владимира Васильковича к Ногаю на страницах сборника канонического права может свидетельствовать в пользу того, что этот сборник, так же как и владимиро-волынское летописание, создавался не в церковном, а в княжеском скриптории.^[85] Столь высокий уровень культурного развития княжеского двора, располагавшего собственным скрипторием, вероятно, делал для Владимира Васильковича зависимость от Ногая еще более тягостной. Для Владимира поход завершился тем, что князь почувствовал обострение болезни и на реке Сан повернул назад.^[86]

Во втором случае альянсу Дмитрия Александровича с Ногаем предшествовали события, связанные с вооруженной борьбой Дмитрия с братом Андреем, который опирался на поддержку в Сарае. Зимой 1281/1282 года новый хан Туда-Менгу направил против великого князя Дмитрия, на Переяславль, тумэны Ковыдая и Алчедая, вместе с которыми действовали князья Федор Ростиславович Ярославский, Михаил Иванович Стародубский и Константин Борисович Ростовский. Целью похода было поддержать претензии Андрея Александровича на великое княжение и на новгородский стол. Монголы опустошили Муром, владимирские и тверские земли: «…татарове же разсыпашася по земли, Муромъ пустъ сътвориша, около Володимеря, около Юрьева, около Суздаля, около Переяславля все пусть сътвориша и пограбиша люди, мужи и жены, и дѣти, и младенци, имѣнiе то все пограбиша и поведоша в полонъ».^[87]

Примечательно, что князь Федор Ростиславович Черный вторым браком был женат на монгольской княжне Анне Менгу-Тимуровне (Тохтовне), дочери хана Менгу-Тимура, или же, по другой версии хана Тохты.^[88] Это обстоятельство как минимум свидетельствует о серьезных связях Федора Ростиславовича при сарайском дворе. Монгольский брак этого князя не был явлением уникальным. Еще в 1257 году (в правление Берке) у «Кановичь», то есть при дворе великого каана Мункэ (1251—1259), в Каракоруме был заключен брак князя Глеба Васильковича Белозерского со знатной монгольской женщиной^[89], крещенной с именем Феодора, которую Г. В. Вернадский считал княжной из правящего рода Чингизидов.^[90] Позднее, в 1302 году, князь Константин Борисович Ростовский женился на монгольской княжне, дочери некоего хана «Кутлукоркты», а князь Федор Михайлович Белозерский взял в жены дочь хана «Велъбласмыша» (Ильбасмыша, сына Тохты).^[91] В 1305 году князь Михаил Андреевич Нижегородский сочетался браком с монгольской аристократкой. Наиболее знаменитым прецедентом монгольского брака русских князей стал брак князя Юрия Даниловича Московского с дочерью хана Узбека (1313—1341) Кончакой (Агафьей) в 1315—1317 годах. Армянский историк XIII века Григор Акнерци свидетельствует, что «тому, кого монголы уважают и почитают, они дают в жены одну из своих знатных женщин». Как отмечает П. О. Рыкин, даже брак со знатной монгольской женщиной не ханского рода представлен в источниках как большой почет.^[92]

Традиция браков русских князей с монгольскими аристократками представляет собой красноречивое свидетельство нукерского, то есть, условно говоря, вассально-сеньориального характера отношений между русскими князьями и монгольскими ханами. Эта традиция опровергает стереотипные представления о «татаро-монгольском иге» и о «закабалении» Северо-Восточной Руси монголами, особенно популярные среди последователей известного идеолога малороссийского самостийничества и большевистского «специалиста» М. С. Грушевского (1866—1934). Политические традиции кочевников евразийских степей предполагали, что знатную женщину можно отдать в жены младшему союзнику. Брачные узы русских князей и монгольских аристократок сами по себе фиксировали факт включения русской политической элиты в сложную систему родовых отношений, заложенную в основу империи Чингизидов. Русские князья не были здесь оригинальны. Похожая система установления «нукерства» через заключение династических браков утвердилась в отношениях между монголами, а также армянскими и грузинскими князьями со времен Чормагана (с 1236 года). Правда, в отличие от Руси, армянские и грузинские правители, как правило, были гораздо более лояльны монголам и принимали самое активное участие практически во всех военных кампаниях монгольских войск на Ближнем Востоке.^[93]

Вскоре после завершения похода Ковыдая и Алчадая с союзниками Дмитрий Александрович смог восстановить свой статус великого князя, и это обстоятельство спровоцировало новое вторжение монголов под командованием Туратемира и Алыня, поддержавших Андрея Александровича. Князь Дмитрий после этого «съ своею дружиною отьѣха в Орду к царю татарскому Ногою».^[94] Летописец здесь прямо называет Ногая «царем», то есть фактически признает его политический статус как статус хана, что, вероятно, соответствовало условиям вассального договора, заключенного князем Дмитрием с грозным темником. Сложные отношения Ногая с южнорусскими князьями в это время иллюстрирует знаменитая летописная новелла о злоупотреблениях Ногаева баскака Ахмата в курских землях, которые привели его к конфликту с князьями Олегом Мстиславичем Воргольским и Рыльским и Святославом Липовичским, апеллировавшими к Телебуге.^[95] В конце 1283 года Дмитрий вернулся с монгольскими отрядами, присланными Ногаем, по-видимому, на время примирился с братом и атаковал своих противников под Новгородом: «…приде Дмитрии князь с братомъ своимъ Андрѣемъ, ратью к Новугороду и с татары и со всею Низовьского землею, и много зла учиниша, волости пожгоша, и пришедше, сташа на Коречкѣ и створиша миръ; и сѣде Дмитрии в Новѣгородѣ на столѣ своемъ».^[96] Борьба новгородцев против политического явления, которое А. В. Петров определяет как «княжеский произвол»^[97], на сей раз закончилась поражением благодаря монгольской военной помощи князю Дмитрию. Наконец в 1285 году «князь Андрѣи приведе царевича, и много зла сътворися крестьяномъ. Дмитрии же, съчтався съ братьею, царевича прогна, а боляры Андрѣевы изнима».^[98] Конфликт между Дмитрием и Андреем возобновился. Князь Андрей привел на Русь монгольские войска во главе с каким-то «царевичем», то есть князем-Чингизидом, возможно, самим Телебугой, который мог воспринимать ставленника Ногая — князя Дмитрия — как потенциальную угрозу своему авторитету в Сарае. Дмитрий же нанес «царевичу» поражение, вероятно, опираясь не только на свою дружину, но и на военную помощь Ногая.

В декабре 1287 года Ногай и Телебуга вновь действовали сообща и, по сведениям польских и итальянских хронистов (Яна Траска и Александра Гванини), разорили Краковскую, Сандомирскую, Серадзьскую, Люблинскую земли и Мазовию. Князь-принцепс Лешко Черный (1279—1288) сбежал в Венгрию, а монголы угнали в полон до двадцати тысяч польских красавиц.^[99] Но после смерти в 1282 году Михаила VIII Палеолога Ногай более не чувствовал себя уверенно на южных рубежах своего улуса вследствие явной переориентации преемника Михаила — императора Андроника II (1282—1328) — на союз с сарайскими Джучидами.

Суздальский летописец в записи за 6798 год (1290 от Р. Х.) сообщает: «…заратися Тогта с Телебугою и с Аглуем и поможе Богъ Тохте».^[100] История взаимоотношений Ногая и русских князей после убийства Телебуги в 1291 году^[101], например, политическая подоплека нагрянувшей в 1293 году на Северо-Восточную Русь «Дюденевой рати»^[102], ход новой междоусобицы в Золотой Орде и обстоятельства гибели Ногая в битве с войсками Тохты в 1299/1300 году от удара служившего Тохте русского витязя^[103], были подробно исследованы А. А. Горским в уже цитированной выше публикации. Сразивший Ногая русский витязь окончил свою военную карьеру весьма печально. Он был казнен по приказу Тохты за несанкционированное убийство Чингизида (пусть даже и бастарда).

Ученый высказал предположение, что междоусобицы между Ногаем и сарайскими ханами имели два важных политических результата, которые могут рассматриваться как своеобразное военно-политическое наследие Ногая. Во-первых, благодаря альянсу Ногая с Дмитрием Александровичем и его сторонниками был окончательно упразднен институт баскаков, и теперь дань для монголов собирали и передавали сами русские князья (задолго до пресловутого скряжничества Ивана Калиты). Во-вторых, отъезд после гибели Ногая большого количества русских служилых людей из киевских и черниговских земель, прежде служивших князьям проногайской ориентации, во владения князей — сторонников Тохты стал одной из причин усиления Московского княжества после 1300 года. Примечательно, что после гибели Ногая подобным же образом поступили подчиненные ему аланские племенные вожди, точно так же «отъехавшие» во Фракию и поступившие на службу к византийскому императору Андронику II.^[104] Вероятно, именно эти аланские отряды, сформировавшие личную гвардию императора Михаила IX (1294—1320), сыграли впоследствии роковую роль в убийстве предводителя каталанских наемников Рожера де Флора (в 1305 году) и спровоцировали мятеж каталанской кампании, который свел на нет предшествующие победы каталанцев, уже вышедших было к Таврскому хребту.

Военно-политическое наследие Ногая, важное в контексте внутренней истории средневековой Руси, играло определенную роль также и в византийской политической жизни. Сопоставление динамики отношений Ногая с русскими князьями, известной из древнерусских летописей, со сведениями Пахимера о «добровольном» подчинении русских Ногаю, о заимствовании русскими князьями монгольского языка, обычаев и одежды позволяет нам сделать вывод, подтверждающий существование «побратимства» и «нукерства», то есть вассально-сеньориального характера отношений русских князей и монгольских ханов, по-видимому, пришедшего во второй половине XIII века на смену первоначальной Батыевой модели данничества.^[105] По всей вероятности, Ногай, женившийся на Евфросинии Палеолог, также рассматривал свой брак с дочерью византийского императора как форму «нукерства», то есть вассально-сеньориального договора с новым вассалом — Михаилом Палеологом, следуя примеру тех монгольских ханов Золотой Орды, которые выдавали монгольских аристократок за русских князей и таким образом включали этих князей в правящий род Чингизидов на правах младших «братьев». Михаил Палеолог, нуждавшийся в военной помощи Ногая в 1270-х — начале 1280-х годов, сам указал модель взаимоотношений с могущественным монгольским темником тем русским князьям, которые опирались на его помощь в ходе междоусобиц последнего десятилетия XIII века.

Вместе с тем нельзя также исключать и того, что великий князь Андрей Александрович и его союзники, придерживавшиеся «антиногаевской» ориентации, каким-то образом согласовывали свои действия с Михаилом Палеологом, используя в качестве связного сарайского митрополита. По свидетельству летописца, зимой 1279/1280 года «прiѣха Феогностъ, епископъ Сараискыи, изъ грекъ, посыланъ митрополитомъ къ патрiарху и царемъ Менгутемеромъ къ царю греческому Палеологу».^[106] Примечательно, что летописец не только признает золотоордынского хана Менгу-Тимура царем (цесарем), но упоминает его с царским титулом в одном ряду с византийским императором, подчеркивая тем самым как равенство двух правителей, так и посольский статус сарайского митрополита. Подобная констатация объективной политической реальности слабо сочеталась с традиционными представлениями о русском князе как о христианском воине. Как показал А. Е. Мусин, изучение «рыцарского доспеха» Древней Руси свидетельствует о том, что воинская символика княжеской власти была пропитана христианскими мотивами и идеями, символизировала собой «весну» Средневековья. Примером этого может служить знаменитый шлем князя Ярослава Всеволодовича с иконографическим изображением архангела Михаила и молитвенной инвокацией.^[107] Теперь же, после утверждения на Руси монголов, сложилась парадоксальная ситуация: русские православные князья, которые уже давно (как минимум с рубежа XI—XII веков) не являлись «архонтами» (федератами) православного византийского императора, были вынуждены становиться «нукерами», то есть вассалами «поганого» (языческого) царя, сидевшего в Сарае.

Если наше предположение справедливо и сарайский митрополит действительно координировал действия Андрея Александровича и его сторонников от имени Михаила Палеолога, то в таком случае необходимо рассматривать Михаила Палеолога в качестве приверженца старинных принципов византийской дипломатии, заложенных еще Юстинианом I (527—565). В древности Юстиниан заключил союз с одними кочевниками — утигурами — для уничтожения других кочевников — кутригуров. Теперь же Михаил Палеолог, использовавший союз с Ногаем для укрепления влияния Византийской империи на Балканах, мог одновременно сдерживать могущество своего зятя, поддерживая его противников в Сарае и в Северо-Восточной Руси.

Отсутствие половцев (куманов) в перечне народов Северного Причерноморья, покоренных Ногаем, который приводит Георгий Пахимер, может свидетельствовать о том, что к моменту создания Ногаева улуса половецкая ханская аристократия была либо полностью вырезана монголами, либо растворилась в среде рядовых дружинников, включавшихся в состав монгольских войск еще в период военных кампаний Батыя в 1238—1242 годах. Как отмечал М. В. Горелик, археологические материалы дают основание предполагать реальность присутствия незначительного количества уцелевших представителей половецкой знати на золотоордынской службе.^[108] Не исключено, что один из половецких ханов, принятый на службу завоевателями, был погребен в знаменитом Чингульском кургане (II половина XIII века), из которого происходит известный золоченый шлем с наносником и кольчужной бармицей, вероятно, изготовленный византийскими оружейниками. Но, как уже отмечалось, активная замена тюркской племенной номенклатуры в Золотой Орде монгольской номенклатурой говорит о том, что половецкий элемент, в основном потерявший свою аристократию в ходе монгольского террора, быстро утратил свое этнополитиеское своеобразие и растворился в общеордынской массе подвластных Чингизидам кочевых племен.^[109]

Повествование Георгия Пахимера о Ногае свидетельствует о том, что, описывая византийско-золотоордынские отношения времен царствования Михаила VIII Палеолога, историк вряд ли имел возможность воспользоваться дипломатическими документами. Однако образ Ногая и представление о могуществе грозного темника, которые запечатлелись в сочинении Пахимера, бесспорно, свидетельствуют о повышенном внимании и интересе образованного византийского общества в эпоху первых Палеологов как к самим монголам, так и к народам, входившим в орбиту монгольского политического влияния.

Сопоставление сообщений Георгия Пахимера о Ногае и сведений древнерусских летописей об этом монгольском темнике дает основание для неожиданного предположения. По всей видимости, Михаил Палеолог, отдавая Ногаю в жены свою дочь Евфросинию, не только копировал старинную византийскую политическую традицию времен Ираклия и Юстиниана II Ринотмета, предполагавшую заключение брачных договоров с могущественными вождями кочевников, но, вполне сознательно вступая в родственные отношения с Чингизидами, подобно русским князьям признавал себя «нукером» Ногая, то есть соглашался принять своего рода вассальную зависимость от монгольского темника. Каким бы смелым ни было подобное предположение, оно в полной мере соответствует политической практике и брачной политике Чингизидов, сложившейся во второй половине XIII столетия.^[110] И хотя, как отмечает А. А. Порсин, конкретные условия договора между Михаилом Палеологом и Ногаем нам неизвестны^[111], я полагаю, что гипотеза о фактическом превращении Михаила Палеолога в Ногаева «нукера» определенным образом проливает свет на загадочные обстоятельства смерти византийского императора в 1282 году, в период его совместной с монголами военной кампании на Балканах. Эти обстоятельства сильно напоминают смерть великого князя Ярослава Всеволодовича (1236—1246), ставшего данником Батыя, а затем отравленного в Орде при дворе великого каана. В период византийско-монгольского военного похода Михаил Палеолог мог быть точно так же отравлен агентами золотоордынских противников своего могущественного зятя. Потеря столь могущественного тестя, каким был Михаил Палеолог, была весьма чувствительна и для Ногая. Лишившись активной византийской поддержки, беклярбек столкнулся с усилением дипломатических контактов Константинополя с Сараем при Андронике II, дочь которого Мария стала женой главного соперника Ногая в Золотой Орде и его победителя — хана Тохты. После поражения Ногая в борьбе с Тохтой военно-политической наследие грозного беклярбека стало достоянием победителя.

Но особые традиции монгольских правителей Северного Причерноморья, заложенные Ногаем, в частности дипломатические связи с Константинополем и с итальянскими торговыми республиками, впоследствии будут восприняты темником Мамаем и крымскими ханами в период распада Золотой Орды.

1.  Фирдоуси. Шахнаме. В 6 т. Изд. 2-е, испр. Т. 3. От сказания о битве Ростема с хаканом Чина до царствования Лохраспа / Пер. с перс.  Ц. Б. Бану-Лахути; коммент. А. А. Азера и Ц. Б. Бану-Лахути. М., 1994. С. 8. Строфы 43—46.

2.  Столярова Л. В. Краковский поход Телебуги и Ногая (Историко-географический аспект) // Проблемы истории России. Вып. 10: Исторический источник и исторический контекст. Екатеринбург, 2013. С. 61—72.

3.  Бронников В. Л. История полка русской гвардии в империи Юань в исследованиях русских историков-эмигрантов // Тюркологические исследования. 2019. 2 (4). С. 5—22.

4.  Горский А. А. Ногай и Русь // Тюркологический сборник 2001. Золотая Орда и ее наследие. М., 2002. С. 130—155; Горский А. А. К вопросу о причинах «возвышения» Москвы // Отечественная история. 1997. № 1. С. 3—12.

5.  Хрусталев Д. Г. Русь: от нашествия до «ига»: 30—40-е гг. XIII в. Изд. 2-е, испр. и доп. СПб., 2008. С. 263—265.

6.  Почекаев Р. Ю. Цари ордынские: биографии ханов и правителей Золотой Орды. СПб., 2012. С. 69—93; Порсин А. А. Политическая деятельность Ногая в Золотой Орде (1262—1301 годы). Автореф. дис. … канд. ист. наук. Казань, 2011.

7.  Pachymérès G. Relations historiques. Par Albert Failler. Vol. I. Paris, 1984. Р. 445; Порсин А. А. Источниковая база по эпохе темника Ногая в истории Золотой Орды // Вестник археологии, антропологии и этнографии. 2010. № 1 (12). С. 209—215.

8.  Успенский Ф. И. Византийские историки о монголах и египетских мамелюках // Византийский временник, Т. 24. Л., 1926. С. 1—16; Успенский Ф. И. Движение народов из Центральной Азии в Европу. I. Турки. II. Монголы // Византийский временник. Т. 1 (26). М., 1947. С. 10—28; Веселовский Н. И. Хан из темников Золотой Орды Ногай и его время. Пг., 1922. С. 28—30.

9.  Рашид ад-Дин. Сборник летописей / Пер. с перс. Ю. П. Верховского. Т. 2. М.—Л., 1960. С. 75.

10.  Веселовский Н. И. Хан из темников Золотой Орды Ногай и его время. С. 3.

11.  Там же. С. 23—24.

12.  Pachymérès G. Op. cit. Р. 442.

13.  Nicephori G. Byzantina Historia / Hrsg. v. L. Schopen. Vol. 1. Bonn, 1829. Р. 149.

14.  Горелик М. В. Армии монголо-татар в X — XIV веках. Воинское искусство, оружие, снаряжение. М., 2002. С. 16—82; Горелик М. В. Вооружение и военная организация войск Монгольской империи (первая половина XIII века) // Золотоордынская цивилизация. 2015. № 8. С. 38—52.

15.  Бартольд В. В. Туркестан в эпоху монгольского нашествия // Бартольд В. В. Сочинения. В 9 т. Т. 1. Туркестан в эпоху монгольского нашествия. М., 1963. С. 442—494; Храпачевский Р. П. Военная держава Чингисхана. М., 2005. С. 122—278.

16.  Кирпичников А. Н. Древнерусское оружие. Л., 1966—1971. Вып. 1—3.

17.  Дзысь И. А. Русские воины XIII в. Ч. 1. Конница // Цейхгауз. 1995. № 4. С. 23—27.

18.  Хрусталев Д. Г. Русь: от нашествия до «ига»: 30—40-е гг. XIII в. С. 85—147.

19.  Майоров А. В. Монгольская угроза и экуменические процессы середины XIII века // Евразия: духовные традиции народов. 2012. № 3. С. 124—199.

20.  Голден П. Формирование куман-кипчаков и их мира // Материалы по истории, археологии и этнографии Таврии. Симферополь, 2003. Вып. 10. С. 458—480; Голден П. Кипчаки средневековой Евразии: пример негосударственной адаптации в степи // Монгольская империя и кочевой мир. Улан-Удэ, 2004. С. 103—134.

21.  Markwart J. Ueber das Volkstum der Komanen, Osttuerkische Dialectstudien: Abh. Gesell. d. Wissensch. zu Goettingen, N. F. Bd. 13. No. 1. Berlin, 1914. S. 25—238.

22.  Гумилев Л. Н. Поиски вымышленного царства. Легенда о «государстве пресвитера Иоанна». М., 1993. С. 404.

23.  Бартольд В. В. Новый труд о половцах // Бартольд В. В. Сочинения. Т. 5: Работы по истории и филологии тюркских и монгольских народов. М., 1968. С. 392—408.

24.  Бибиков М. В. Византийские источники по истории древней Руси и Кавказа. СПб., 2001. С. 199—264; Арабаев Е. И., Ильясов С. И. Материалы по истории и экономике Киргизии. Фрунзе, 1963. С. 78; Евстигнеев Ю. А. Исчезнувшие этносы (краткий этно-исторический справочник). СПб., 2005. С. 23.

25.  Расовский Д. А. Половцы. Черные клобуки: печенеги, торки и берендеи на Руси и в Венгрии (работы разных лет). М., 2012. С. 126—127.

26.  Golden P. The Kaepiči [Каепичи] // Historical Linguistics and Philology of Central Asia. Essays in Turkic and Mongolic Studies. By B. Khabtagaeva, Z. Olach. Leiden—Boston, 2022. P. 39—89.

27.  Плетнева С. А. Половцы. М., 1990 (переизд. 2010). С. 68.

28.  Пьянков И. В. Жуны и ди, аримаспы и амазонки / Средняя Азия и Евразийская степь в древности. СПб., 2013. С. 402—428; Пьянков И. В. Иранцы и тюрки в евразийских степях скифского и предскифского времени // Степи Северной Евразии. Оренбург, 2012 С. 602—605.

29.  Граков Б. Н. Γυναικοκρατούμενοι: пережитки матриархата у сарматов // Вестник древней истории. 1947. № 3. С. 100—121.

30.  Ctes. Fragm. 7. 8a.

31.  Ctes. Fragm. 9. 3.

32.  Пьянков И. В. Саки / Средняя Азия и Евразийская степь в древности. СПб., 2013. С. 512—513; Бартольд В. В. К истории персидского эпоса. Пг., 1915. С. 2—4.

33.  Altheim F. Geschichte der Hunnen. Bd. 5. Niedergang und Nachfolge. Berlin, 1962. S. 225—261; Гумилев Л. Н. Древние тюрки. М., 1967. С. 21—25.

34. Засецкая И. П. Культура кочевников южнорусских степей в гуннскую эпоху (конец IV—V вв.). СПб., 1994. С. 12—22.

35.  Amm. Marc. XVII. 5. 1; XIX. 2. 3.

36.  Фирдоуси. Шахнаме. Т. 2. От сказания о Ростеме и Сохрабе до сказания о Ростеме и хакане Чина / Пер. Ц. Б. Бану-Лахути; коммент. А. А. Старикова. М., 1994. С. 8—15.

37.  Hrdt. IV. 8—10; Пьянков И. В. Рустам — герой «Книги царей»: сказка или быль? / Средняя Азия и Евразийская степь в древности. СПб., 2013. С. 531—538.

38.  Стасов В. В. Собрание сочинений. Т. 3. СПб., 1894. С. 948—985; Миллер В. Ф. Экскурсы в область русского народного эпоса. М., 1892. С. 1—32, 55—232.

39.  Голден П. Формирование куман-кипчаков и их мира. С. 458—480; Горелик М. В. Половецкая знать на золотоордынской военной службе // Роль номадов евразийских степей в развитии мирового военного искусства. Научные чтения памяти Н. Э. Масанова. Алматы, 2010. С. 127—186.

40.  Горелик М. В. Вооружение и военная организация войск Монгольской империи (первая половина XIII века). С. 38—52.

41.  Гумилев Л. Н. «Тайная» и «явная» история монголов XII — XIII вв. // Татаро-монголы в Азии и Европе. М., 1977. С. 484—502.

42.  Богданова Ю. В. Последствия похода Джебе и Субедея (1220—1223 гг.) на Кавказ и в половецкие степи // Известия вузов. Северо-Кавказский регион. Общественные науки. 2005. С. 30—33.

43.  Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. 1. Извлечения из сочинений арабских. СПб., 1884. С. 25—27.

44.  Васильев А. А. История Византийской империи. От начала Крестовых походов до падения Константинополя. СПб., 1998. Т. 2. С. 39—40; Ключевский В. О. Сочинения. В 9 т. Т. 1. Курс русской истории. Ч. 1. М., 1987. С. 284—285.

45.  Майоров А. В. Рассказ Никиты Хониата о русско-византийском военном союзе в начале XIII века // Русские древности. СПб., 2011. С. 164—181.

46.  Майоров А. В. Монгольская угроза и экуменические процессы середины XIII века. С. 80—94.

47.  Жаворонков П. И. Никейская империя и Восток (Взаимоотношения с Иконийским султанатом, татаро-монголами и Киликийской Арменией в 40—50-е годы XIII в.) // Византийский временник. М., 1978. Т. 39 (64). С. 93—101.

48.  Коробейников Д. А. Византия и государство Ильханов в XIII — начале XIV века: система внешней политики империи // Византия между Западом и Востоком. Опыт исторической характеристики / Под ред. Г. Г. Литаврина. СПб., 2001. С. 428—473.

49.  Golden P. Khazar Studies. An Historico-Philological Inquiry into the Origins of the Khazars. Vol. 1. Budapest, 1980. Р. 182—183; Mitrofanov A. Y. The Lord’s gift transformed into a tiger. A hypothesis regarding the fate of the Empress Theodora of Khazaria (705—711) // Byzantinische Zeitschrift. 2023. Vol. 116 (1). S. 127—146; Zuckerman C. La petite Augusta et le Turc. Epiphania-Eudocie sur les monnaies d’Héraclius // Revue Numismatique. 1995. P. 113—126; Zuckerman C. Au sujet de la petite Augusta sur les monnaies d’Héraclius // Revue Numismatique. 1997. P. 473—478; Speck P. Épiphania et Martine sur les monnaies d’Héraclius // Ibid. P. 457—465; Митрофанов А. Ю. Брак августы Епифании с тюрком: исторический факт или глава приключенческого романа // Proslogion: Studies in Medieval and Early Modern Social History and Culture. 2022. Vol. 6 (2). P. 81—145.

50.  Успенский Ф. И. Византийские историки о монголах и египетских мамелюках. С. 1—16; Успенский Ф. И. Движение народов из Центральной Азии в Европу. I. Турки. II. Монголы. С. 10—28; Geanakoplos D. J. Emperor Michael Palaeologus and the West, 1258—1282: а Study in Byzantine-Latin Relations. Cambridge, MA,—London, 1959. Р. 181, 370.

51.  Geanakoplos D. J. Emperor Michael Palaeologus and the West, 1258—1282: а Study in Byzantine-Latin Relations. Р. 181.

52.  Порсин А. А. К вопросу об участии Ногая в походе на Константинополь 1265 года // Вестник Челябинского государственного университета. 2015. № 15 (196). История. Вып. 40. С. 34—36.

53.  Nicephori G. Byzantina Historia. Р. 149.

54.  Jackson P. The Mongols and the West, 1221—1410. London—New York, 2014. Р. 202—203.

55.  Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. 1. Извлечения из сочинений арабских. 101.

56.  Коробейников Д. А. Михаил Палеолог в Румском султанате // Византийский временник. М., 2005. Т. 64 (89). С. 77—98.

57.  Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. 2. Извлечения из персидских сочинений, собранные В. Г. Тизенгаузеном и обработанные А. А. Ромаскевичем и С. Л. Волиным. М.—Л., 1941. С. 16—19.

58.  Pachymérès G. Op. cit. Р. 45; Коробейников Д. А. Михаил Палеолог в Румском султанате. С. 82—83.

59.  Болотов В. В. К истории императора Ираклия // Византийский временник. 1907. Т. 14. C. 68—124; Frolow A. La Vraie Croix et les expéditions d’Héraclius en Perse // Revue des études byzantines. 1953. Vol. 11. P. 88—105; Zuckerman C. Heraclius and the return of the Holy Cross // Constructing the Seventh Century / Ed. by C. Zuckerman. Paris, 2013. P. 197—218.

60.  Pachymérès G. Op. cit. Р. 445.

61.  Горский А. А. Ногай и Русь. С. 130—155.

62.  Nicephori G. Byzantina Historia. Р. 149. Севастократор — высший придворный византийский титул, учрежденный в конце XI в.

63.  Pachymérès G. Op. cit. Р. 444—445.

64.  Spuler B. Die Goldene Horde: Die Mongolen in Ruβland, 1223—1502. Leipzig, 1943. S. 59—77.

65.  Pachymérès G. Op. cit. Р. 242.

66.  Шпулер Б. Золотая Орда. Монголы в России. 1223—1502 гг. / Пер. М. С. Гатина. Казань, 2016. С. 15.

67. Белогорский Н. Вчера. В 2 т. Т. 1. Мадрид, 1964. С. 2.

68.  Веселовский Н. И. Хан из темников Золотой Орды Ногай и его время. С. 28.

69.  Jackson P. The Mongols and the West, 1221—1410. Р. 202, 222; Хрусталев Д. Г. Северные крестоносцы. Русь в борьбе за сферы влияния в Восточной Прибалтике XII—XIII вв. СПб., 2018. С. 539—540.

70.  Столярова Л. В. Краковский поход Телебуги и Ногая (Историко-географический аспект). С. 61—72; Горский А. А. Ногай и Русь. С. 130—155.

71.  Хазанов А. М. Социальная история скифов. Основные проблемы развития древних кочевников евразийских степей. М., 1975. С. 99—263; Смирнов К. Ф. Сарматы и утверждение их политического господства в Скифии. М., 1984. С. 18—36.

72.  Гумилев Л. Н. Хунны в Китае. Три века войны Китая со степными народами. III—VI вв. М., 1974. С. 216—236; Müller S. Horses of the Xianbei, 300—600 AD: A Brief Survey // Pferde in Asien: Geschichte, Handel und Kultur / Horses in Asia: History, Trade and Culture. Ed. by Bert G. Fragner, Ralph Kauz, Roderich Ptok et Angela Schottenhammel. 2009. P. 181—193, 284—288.

73. ПСРЛ. 1908: II. 876.

74.  ПСРЛ. 1908: II. 881.

75.  ПСРЛ. 1908: II. 882.

76.  ПСРЛ. 1908: II. 888—891.

77.  ClariR. de. La Conquête de Constantinople / Ed. par P. Lauer. Paris, 1956. Р. 64.

78.  Веселовский Н. И. Хан из темников Золотой Орды Ногай и его время. С. 30.

79.  Горский А. А. Ногай и Русь. С. 130—155.

80.  Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. 1. Извлечения из сочинений арабских. С. 106—107.

81.  ПСРЛ 1908: II. 914, 916—917; Столярова Л. В. Краковский поход Телебуги и Ногая (Историко-географический аспект). С. 63.

82.  Там же.

83.  Там же. С. 70—71.

84.  Столярова Л. В. Древнерусские надписи XI—XIV вв. на пергаменных кодексах. М., 1998. С. 314.

85.  Столярова Л. В. Краковский поход Телебуги и Ногая (Историко-географический аспект). С. 72.

86.  ПСРЛ. 1908: II. 893, 897.

87.  ПСРЛ. 1913: XVIII. 78.

88.  Иоанн (Вендланд К. Н., митр.). Князь Федор. Исторический очерк. Ярославль, 1990. С. 31—37; Александров Д. Н., Пчелов Е. В. О происхождении ярославских князей от Чингизидов // Ярославская старина. 1994. Вып. 1. С. 3—38.

89.  ПСРЛ. 1928: 524.

90.  Вернадский Г. В. Монголы и Русь. Тверь—М., 1997. С. 176.

91.  ПСРЛ. 1928: 528.

92.  Рыкин П. О. Монгольская концепция родства как фактор отношений с русскими князьями: социальные практики и культурный контекст // Mongolica-VI. Сборник ст. к 150-летию со дня рождения А. М. Поздеева / Сост. И. В. Кульганек. СПб., 2003. С. 28—29.

93.  Галстян А. Г. Армянские источники о монголах. Извлечения из рукописей XIII — XIV вв. / Пер. с древнеарм., предисл. и примеч. А. Г. Галстяна. М., 1962. С. 12—22; Галстян А. Г. Завоевание Армении монгольскими войсками // Татаро-монголы в Азии и Европе. М., 1977. С. 166—185.

94.  ПСРЛ. 1913: XVIII. 78; ПСРЛ. 1915: IV. 1. 1. 245; ПСРЛ. 1851: V. 199.

95.  ПСРЛ. 1913: XVIII. 79—81.

96.  ПСРЛ. 1915: IV. 1. 1. 246.

97.  Петров А. В. От язычества к Святой Руси. Новгородские усобицы: к изучению древнерусского вечевого уклада. СПб., 2003. С. 226—236.

98.  ПСРЛ. 1851: V. 201; ПСРЛ. 1928: 526.

99.  Пилипчук Я. Ногаев улус и Европа: история взаимоотношений // Гасырлар Авазы — Эхо веков. 2015. № 3/4. С. 168 (157—173).

100.  ПСРЛ. 1928: 526.

101.  Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. 1. Извлечения из сочинений арабских. С. 107—108.

102.  ПСРЛ. 1913: XVIII. 82; ПСРЛ. 1915: IV. 1. 1. 248; ПСРЛ. 1928: 527.

103.  ПСРЛ. 1913: XVIII. 83; Тизенгаузен В. Г. Сборник материалов, относящихся к истории Золотой Орды. Т. 1. Извлечения из сочинений арабских. С. 113—115; Веселовский Н. И. Хан из темников Золотой Орды Ногай и его время. С. 48—50.

104.  Pachymérès G. Op. cit. Р. 444.

105.  Селезнев Ю. В. Русские князья в составе правящей элиты Джучиева Улуса в XIII—XV веках. Воронеж, 2013. С. 155—205.

106.  ПСРЛ. 1913: XVIII. 77.

107.  Мусин А. Е. Milites Christi Древней Руси. Воинская культура русского Средневековья в контексте религиозного менталитета. СПб., 2005. С. 288—293.

108.  Горелик М. В. Половецкая знать на золотоордынской военной службе. С. 127—186.

109.  Горелик М. В. Вооружение и военная организация войск Монгольской империи (первая половина XIII века). С. 38—52.

110.  Порсин А. А. Ногай и его роль в политической жизни Золотой Орды в 90-е годы XIII века // Золотоордынская цивилизация. 2014. № 7. С. 29—40.

111.  Порсин А. А. Политическая деятельность Ногая в Золотой Орде (1262—1301 годы). С. 21.