ЧТО ВЫ ДУМАЕТЕ О ТОЛСТОМ?

СЕРГЕЙ СТРАТАНОВСКИЙ

1. Первым, насколько помню, я прочел «Кавказского пленника». Потом была трилогия «Детство», «Отрочество», «Юность».

2. Точно не помню, но в школьные годы.

3. Перечитал сравнительно недавно и обратил внимание на языковые небрежности, стилистические ляпы. Вот, например, он пишет о княжне Марье, что «все сложные законы человечества сосредоточивались для нее в одном и ясном законе — в законе любви и самоотвержения, преподанном нам Тем, Который с любовью страдал за человечество, когда сам Он — Бог» (Т. 2. Ч. IV. Гл. XXIV). Здесь синтаксический сбой («Тем, Который… когда»), думаю, не случаен: Толстой в этот период заставлял себя поверить, что Христос — Бог.

Флобер, очень высоко оценивший «Войну и мир», тем не менее считал, что в 3-м и 4-м томах Толстой «катится кубарем вниз», «повторяется и философствует». Я с этим не согласен — именно в этих томах есть замечательные прозрения, предвещающие будущего Толстого — отрицателя войны и всякого насилия. Эпизод, который задел меня при повторном чтении, — это столкновение Николая Ростова лицом к лицу с врагом — французским офицером:

«Лицо его бледное и забрызганное грязью, белокурое, молодое, с дырочкой на подбородке и светлыми голубыми глазами, было самое не для поля сражения, не вражеское лицо, а самое простое комнатное лицо».

Ростов не убивает этого француза, а берет в плен, за что получает Георгиевский крест. Замечательны его размышления в связи с этим:

«Так только-то и есть всего то, что называется геройством? И разве я это сделал для отечества? И в чем он виноват с своею дырочкой и голубыми глазами? И как он испугался! Он думал, что я убью его. За что ж мне убивать его? У меня рука дрогнула. А мне дали Георгиевский крест. Ничего, ничего не понимаю!»

Свои размышления и сомнения Толстой часто приписывает своим персонажам, и не только князю Андрею и Пьеру, но и Николаю Ростову, и княжне Марье. Вот что, например, она говорит своему брату:

«Не думай, что горе сделали люди. Люди — орудие Его. <…> Горе послано Им, а не людьми. Люди — Его орудия, они не виноваты» (Т. 3. Ч. 1. Гл. VIII).

Княжна Марья не ропщет на Бога, как не ропщет на своего деспотического отца. Но логический вывод из ее слов — зло от Бога, и зло в Боге. Толстой явно мучился этим и поэтому впоследствии, вслед за гностиками и Маркионом, различал Бога истинного и неистинного. Первый — это Бог Иисуса Христа, второй, неистинный, — Бог Ветхого Завета, гневный и капризный.

4. Дело тут не в моих симпатиях и антипатиях, а в том, удалось ли Толстому внушить симпатию и антипатию к тому или иному персонажу. А это ему удавалось не всегда. Я, например, не верю в какую-то глубинную мудрость Платона Каратаева. Приведу в связи с этим замечательное высказывание Владимира Галактионовича Короленко в его «Истории моего современника»:

«Уже самое происхождение из народа давало своего рода патент на обладание истинно народной мудростью. В одном рассказе Златовратского („Золотые сердца“) выведен интеллигент из крестьян, медик Башкирцев. Он говорит почти нечленораздельно, но все чувствуют, что он знает что-то, не известное мятущимся интеллигентам, и когда заговорит в нужную минуту, то скажет какое-то новое настоящее слово.

Невольно напрашивается сближение между этим героем довольно слабой народнической повести и Каратаевым из „Войны и мира“, одного из величайших произведений русской литературы. Каратаев тоже не может связать правильно предложения, но его краткие изречения Пьер Безухов вспоминает всю жизнь, стараясь истолковать их в каком-то таинственном, почти мистическом свете» (Короленко В. Г. Собр. соч. Т. 6. История моего современника. М., 1954. С. 141).

Не вызывает у меня симпатий и княжна Марья. В эпизоде богучаровского «бунта» права не она, а богучаровские мужики. С какой стати они должны бросить свои избы и переселяться куда-то? Правы они, и не давая княжне подвод: если мужики при господах и должны работать на господ, то и господа должны быть с ними в год испытаний. То есть крепостное право понимается богучаровцами именно как право, а не бесправие. Вообще же «Война и мир» — это дворянская эпопея: все ее герои, за исключением Каратаева, — аристократы и дворяне. Да и крепостное право Толстой в тот период, видимо, считал чем-то вполне нормальным.

5. Не в состоянии.

6. Сочувствую.

7. Не хочу размышлять в этих категориях — «гений», «величайший прозаик» и т. п. Скажу о другом — о Толстом как новаторе, преобразовавшем европейский роман. «Войну и мир» я бы сравнил с многоводной рекой, по мере течения разделяющейся на рукава. Эти потоки то сливаются, то вновь расходятся. Невозможно сказать, кто в этой эпопее главный герой. Князь Андрей? Пьер Безухов? Николай Ростов? Наташа Ростова? Все они главные, и все они внутренне изменяются по мере «течения» романа. Пьер, каким мы его видим в начале романа, совсем не такой, как в конце.

8. «Исповедь», а также трактат «В чем моя вера?» прочел сравнительно поздно. Обе эти книги очень важны для меня. Они замечательны прежде всего тем, что в них полнее всего выразилось экзистенциальное беспокойство, охватившее тогда Толстого. И они также свидетельство кризиса христианства, начавшегося в XVIII веке. Мифологическое сознание, культивируемое католической и православной Церквями, перестало удовлетворять образованных людей; на первый план выдвинулась этическая сторона христианства. Вот и для Толстого был важен не миф о воскресении, а проповедь Иисуса. И он ясно видел, что эта проповедь забыта и никто евангельским заповедям не следует.

Пользуясь случаем, приведу замечательный пассаж об этом из трактата «В чем моя вера?»:

«Я недавно с еврейским раввином читал V главу Матфея. Почти при всяком изречении раввин говорил: это есть в Библии, это есть в Талмуде, и указывал мне в Библии и Талмуде весьма близкие изречения к изречениям Нагорной проповеди. Но, когда мы дошли до стиха о непротивлении злу, он не сказал: и это есть в Талмуде, а только спросил меня с усмешкой: — И христиане исполняют это? Подставляют другую щеку?» (Цит. по: Толстой Л. Н. Исповедь. В чем моя вера? Л., 1991. С. 134.).

9. Я бы назвал Толстого не религиозным, а скорее этическим мыслителем. А может быть, и экзистенциальным: «Три смерти», например, глубоко экзистенциальное произведение. И с этой точки зрения нет различия между Толстым до кризиса и после него. Разграничивать в Толстом писателя, мыслителя и человека приходится исследователю, а не читателю, коим я являюсь.

10. Я согласен с Флоровским, но уточню. У Толстого не было мистического чувства — он был рационалистом и моралистом. В Евангелии для него была важна лишь проповедь Иисуса, к его личности он был равнодушен, о чем, кстати, написал в своем мемуарном очерке Горький. Он не чувствовал экзистенциального смысла выбора Иисуса, Его решения принести себя в жертву. Да и много чего другого не чувствовал.

11. К учению Толстого я всегда был равнодушен и считал, что оно игнорирует природу человека. Он, собственно, хотел внедрить евангельскую мораль в жизнь. Но заповеди Иисуса имели другую цель — подготовить людей к Царству Божьему, Царству не на небе, а на земле. Толстой в это не верил и считал, что следование евангельским заповедям и есть осуществление Царства, что «Царство Божие внутри вас».

12. Никогда этим не интересовался.

13. Жалость — понятие, неприменимое к Толстому.

14. Так думают некоторые православные. Меня любой человек, ставящий перед собой великую цель, — восхищает.

15. Не хочу в это вникать.

16. Не знаю. Не думал об этом.

17. Во-первых, я не понимаю, что такое «подлинное откровение о смерти» и как об этом вообще может быть какое-либо откровение. Во-вторых, повесть Толстого — тенденциозное произведение. Он пытается уверить читателя, что Иван Ильич жил пустой и никчемной жизнью. Служба по судебному ведомству для Толстого — это жизнь во лжи и лицемерии. А почему, собственно? Он также иронически говорит о стремлении Ивана Ильича к «легкой и приятной жизни», но ведь это же естественное стремление к счастью, присущее каждому человеку. Рассказывая о своем герое, Толстой впадает в противоречия. Так, с одной стороны, Иван Ильич хочет, чтобы его пожалели, а с другой — ему страшен «испуганный и соболезнующий взгляд» его сына. Толстой уверяет, что Иван Ильич испытывает помимо физических еще и нравственные страдания, но это голословное утверждение.

18. Совершенно не важно.

19. Да, нужен. И как писатель, и как человек, отрицающий войну и насилие над людьми.

20. Пожалуй, «Война и мир». Из рассказов люблю «Три смерти» и «За что?»

21. Думаю, что основное у него я прочел.

22. Ни к тем, ни к другим.

23. Ничего об этом не знаю.

24. Был в студенческие годы. Кажется, в году 1967-м на музейной практике в Спасском-Лутовинове вместе с Людой Зубовой (ныне знаменитым лингвистом) и Ниной Лощинской. У нас выдались дни, свободные от экскурсий, и мы решили съездить в Ясную Поляну.

25. Ответ на этот вопрос, думаю, ясен из предыдущих ответов.