ЧТО ВЫ ДУМАЕТЕ О ТОЛСТОМ?

ИГОРЬ СМИРНОВ

1, 11. Едва научившись грамоте, я прочитал рассказы Льва Толстого для детей, которые сильно подействовали на мою незрело-податливую психику и сделали из меня убежденного биофила. Отречение от зла, внушаемое детям Толстым, я понял по-своему. Помню, как я еще ребенком увидел мальчика, расправлявшегося с каким-то насекомым (комаром?), и набросился на него с кулаками. Позднéе учение о непротивлении злу силою не вызвало у меня сколько-нибудь проявленного сочувствия, но и в круговорот зла, образуемый воинственностью добра, я не втянулся. Философия Ивана Ильина, призывавшего ополчиться на зло, крайне слаба, собственно, это вовсе даже не философия, потому что не содержит в себе попытки разобраться в том, что оно такое и какова его природа. Мы способны принести добро в его чистом виде по преимуществу узкому кругу близких нам людей, а если и далеким, то опять же избранным. Увеличивая масштаб намерения посеять добро, мы неминуемо рискуем тем, что оно будет таковым для одних, но обернется злом для других, как это обычно бывает в политике, всегда партийной. Благодетели человечества, как правило, и вовсе монструозны. Нейтрализовать зло не по малому, а по большому счету можно только в том, как мне кажется, случае, если постараться понять, что оно собой представляет по существу. Оно преодолимо мыслительно, не на деле, ибо имманентно человеку. Исследование зла интересовало и интересует меня. Может быть, идея непротивления злу силою все-таки «заразила» меня, если воспользоваться толстовским словечком?

7, 22, 24. Меня сразу и на всю жизнь заворожил Достоевский. Я посетил однажды Ясную Поляну, но постоянно я возвращался к Кузнечному рынку и Владимирскому собору, к местам жительства Достоевского в Петербурге. Я и детство свое провел неподалеку от этих мест. Достоевский был моим соседом в городском пространстве и стал всегдашним спутником в жизненном времени. Толстой велик, Достоевскому не отыскивается мерки. Толстому хотелось развязать все загадки и придать бытию прозрачность. Достоевский мистериален, дно его текстов не просматривается. Тайна, лежащая в их основе, возникает из запечатленной ими неснимаемости нашей — человеческой — противоречивости. Есть только два способа переноса значений: с части на целое и обратно (метонимия) и с одного целого на другое (метафора). Всегда занимавшая воображение исследователей разница между Толстым и Достоевским в том, что первый — метонимический автор, тогда как вторым владело метафорическое сознание. Толстому важны герои — репрезентанты (национального или какого-то иного) целого и, далее, его интересует, как одно такое действующее лицо сменяется другим, как происходит замещение части частью же (Андрей Болконский погибает — на его место в повествовании заступает Пьер Безухов). В эпосе мир равен себе по объему, сменны его представители — те, кому дано распоряжаться им. Проблемой же Достоевского была преобразуемость мира во всем его охвате, еще одно начало бытия, как сказал бы Мартин Хайдеггер. Произойдет оно или нет, совершится ли второе пришествие, на которое уповал в пьяном воодушевлении Мармеладов? Проза Достоевского сокровенна, потому что Другое бытия не может быть дано нам в непосредственном наблюдении. Реальность, изображаемая Толстым, не мистериальна, а «остранена», согласно Виктору Шкловскому, ибо воспринимается постоянно с частноопределенной точки зрения, то есть выступает результатом смысловой игры, в которой участвуют pars и totum, видящий по-своему и видимое многими. Гениальность обоих писателей была следствием того, что метонимичность одного и метафоричность другого были равно приложены ко всей человеческой истории, не к какому-либо ее проявлению, а к обобщенному антропологическому времени (о котором Толстой размышлял в «Войне и мире» и которое у Достоевского попытался заново, но неудачно пустить в ход Раскольников). Метонимичность вписывает Толстого в традицию, в которой он искал свое индивидуальное место; его проза развертывается в жанровых рамках. Метафоричность делает тексты Достоевского сопоставимыми не с отдельными жанрами литературы, а с ней как таковой. Меня тянет к себе Достоевский, потому что мне хочется знать, что такое литература, как строить ее теорию.

8. Когда я прочитал впервые «Исповедь», не помню. Но писал я о ней как (продолжаю поднятую тему толстовского следования жанровым правилам) об особом типе прозы, который порождается кризисом среднего возраста, переживаемым автором (в русской литературе сюда относятся «Выбранные места из переписки с друзьями» Гоголя, «С того берега» Герцена и многие другие тексты).

17. «Откровения о смерти» быть не может. Из смерти нельзя вести вещание. Она молчит. «Смерть Ивана Ильича» — хороший пример метонимического художественного мышления, имеющего последнюю границу, которую оно не переступает. Толстого волновала конечная смерть, коль скоро метонимическое мировоззрение не ведает того, что расположено за ее пределом, — второй жизни, загробного воздаяния.

18. Возможно, кровная принадлежность Толстого к верхушке нации объясняет его пристрастие к идее репрезентативности.

19. Я всегда испытывал и продолжаю испытывать в старости глубокую симпатию к толстовскому анархизму.

20. Самое дорогое для меня и перечитываемое произведение Толстого — «Казаки», нелюбимые — «Анна Каренина» и «Крейцерова соната». К перечитываемым текстам Толстого принадлежит также его философская публицистика.

22. Как можно любить Толстого, если любишь Достоевского? Толстого я просто высоко ценю.