ЧТО ВЫ ДУМАЕТЕ О ТОЛСТОМ?

МИХАИЛ КУРАЕВ

1. Одним из первых был прочитан «Филипок». Я еще в школу не ходил, а старший брат был уже во втором классе. Дело было в заполярном поселке под Кандалакшей. 1945 год. Школа недалеко. На свой страх и риск приплелся и попросился на урок в класс к брату. Меня пустили на последнюю парту; ни в одном президиуме, ни на одной трибуне я в жизни уже никогда так высоко не парил.

Но Толстой начался для меня с дорогих сердцу Жилина и Костылина. Дома отец, по роду занятий строитель электростанций, в субботний вечер, как правило, читал. Топилась печка, а отец нам читал. Первым ли был «Кавказский пленник» или нет, но впечатление, близкое к потрясению, помню. Я почти привык к тому, что герои в книжках «терпят удачу». А тут — одного отбили, а второго нет… Будто сам в чеченском плену на всю жизнь остался… В «Рассказах из азбуки» Толстого предпочитал с пометкой «Быль».

2. «Войну и мир» читал на каникулах после 8-го класса. Читал — словно на гору взбирался; чувство, похожее на походы в сопки: вот перед тобой вершина, подошел, а там еще одна, а за ней еще… Дочитав, гордился собой больше, чем Толстой, дописав роман. Одолел! Читал почти как гоголевский Петрушка.

3. Вот так разом и насквозь уже не перечитывал, но возвращался к тексту всю жизнь. И всякий раз поражали подробности… Тянущий перед «свитским» ногу неродовитый генерал… Из всей гениальной «Охоты» гвоздем в душу: Илагин, сосед Ростовых, за свою краснопегую суку Ерзу отдал «год назад» три семьи дворовых! Не напоминалось же до этого, что герои рабовладельцы. Испортил мне Лев Николаевич тремя строчками все наслаждение от великолепной травли… от Наташиной пляски… от доезжачего Данилы, обозвавшего графа ж…. и пригрозившего графу арапником… А госпиталь, куда приехал в поисках Давыдова Ростов?.. Гниющие люди… Мертвые и живые рядом… Толстой может всё! И конечно, ирония, юмор, даже сарказм — куда там присяжным юмористам! Наизусть помню: «Опера эта не была похожа ни на что на свете, кроме как на другие оперы». А дальше и Зощенко не написал бы смешнее… Конечно, в этом вертепе и должно было совершиться «падение» несравненной Наташи. В 8-м классе я постарался не заметить, а может быть, и простить Толстому… а потом уже со страхом перечитывал страницы, где княжна Марья не ждет! а хочет! смерти старого князя, отца… Вот так заглянуть в человеческую глубь имеет право только… хотел сказать гений, но скажу лучше — Толстой.

Эй, торгующие откровенностями, отдохните!

Я читал да и читаю Толстого, как та обезьяна, которая хочет удержать в лапе добычу и, чтобы ухватить новую, просыпает собранное. Хотел бы запомнить множество страниц, а помню строки…

4. В произведении Льва Толстого «Война и мир» мне симпатичен фельд­маршал Михаил Илларионович Кутузов. Замечательно выдуман.

Антипатичен император Наполеон с его жирными ляжками.

5. В одной из самых любимых моих вещей у Толстого, в небольшой повести «Метель», офицер, решившийся продолжать путь к месту службы ночью, попадает в степи в снежный буран. Дорогу потеряли. Рядом с возницей в продувном армячишке сидит мужичок и все время говорит, что едут «не туда». Я чувствую себя возницей, которому все время под руку талдычат, что едем не туда. Будь я возницей, отдал бы этому, «знающему» дорогу в непроглядной метели, вожжи: «Давай, вези!» Но возница знает, с кем имеет дело, и никогда не отдаст вожжи этому болтуну. Слезает, тычет кнутовищем в снег… Ищет дорогу…

А тут еще и раз, и два, и три мимо них проносится обоз. Уж эти-то знают! Ничего подобного. Если три раза повстречались, значит, тоже не знают пути, сбились, кружат, но самоуверенно несутся!

Почему-то мне кажется, что Толстой, пожалуй, едва ли догадывался, какой значимости вещь, какой значимости образ он создал в этом, на первый взгляд, почти что путевом очерке. В трудные дни вспоминаю возницу, не отдающего вожжи и тычущего кнутовищем в снег.

6. Я глубоко сочувствую Анне Аркадьевне Карениной, о чем сообщил в очерке «Прельстительная Анна Аркадьевна», опубликованном в альманахе «Ясная Поляна» и журнале «Литературная учеба».

7. Странный вопрос. Предположим, что найдется кто-то такой, кто так не считает, разве от этого что-то изменится?

9. Может быть, я не умею, но и не хочу уметь «разграничивать Толстого». Для меня бесценен в своей полноте и цельности его автопортрет, а мне хочется думать, что это автопортрет, в заключительных главах «Анны Карениной». Помните, как Левин бежит с сыном от настигшей их грозы? Сколько света! Какой воздух! Какой восторг от полноты жизни! И очищающая гроза! И Левин — возвращенный к подлинному себе. Дух захватывает…

10. В религиозные распри не встреваю. См. двадцатисерийный фильм «Раскол» по моему сценарию. Говорят, сшитые Толстым сапоги были не очень удобны и эстетически спорны, и все-таки словечко «бездарный» в рассуждениях о Толстом огорчительно и высокомерно.

11. Если в «непротивлении злу» Толстой не прав, то надо и заповеди поправить: возлюби врага, подставь щеку…

Не моего это ума вопросы. А вот как и все опыты внерелигиозной этики, то есть этики минус мистика, минус непознаваемое и т. д., мне всегда были интересны.

13. «Старого»? Он для меня не был никогда старый. Видел в кинохронике, как он в Ясной Поляне в валяных сапогах и полушубке вскакивает в седло здоровенного коняги. Старик? А как смотрит на яснополянских баб на прополке?.. В дневнике записал, дословно не помню: когда же пройдешь, «проклятая молодость».

«Жалко ли старого…» Вот уж не о нем. Воспаление легких сгубило, так от него никто не застрахован, ни старые, ни малые.

14. Опять же не по моему «ведомству» ни «бесовство», ни приговоры… Вопрос к инквизиторам.

15. О своей драме, о драме предательства, как он ее, я думаю, ощущал, Толстой поведал в драме «И свет во тьме светит». Очень люблю эту вещь, а театр не любит. Глубоко сочувствую герою этой драмы, а в семейных рас­прях редко кто бывает до конца справедлив.

16. Несомненно. Но, пожалуй, не одновременно. Умная, красивая… Удивления и преклонения достойна Софья Андреевна! Четырнадцать детей, разносторонняя одаренность, жизнь, посвященная непредсказуемому гению…

18. Для меня ни на грош сущностно неважна сословная принадлежность Льва Николаевича Толстого. Впрочем, если эта избранность помогала ему взрастить в себе и сохранить до последних дней чувство независимости и свободы, так и слава богу!

20. «Филипок». «Метель». «Севастопольские рассказы». «Война и мир». «Хаджи-Мурат». «Воскресение», да простят мне Небеса, принял к сведению. Иного писателя такой роман, может быть, и обессмертил.

21. Соизмеряя желания и возможности, даже не мечтал прочесть все девяносто томов Полного собрания сочинений Толстого.

22. Этот вопрос своим подтекстом напоминает мне провокационный вопрос из детства: «Кого больше любишь — папу или маму?»

Ответ предполагает предательство одного или другого.

24. Первый раз был в Ясной Поляне в 1980 году, когда с семьей на машине ехал на юг. Первое впечатление: паника в кафе «Проспект» перед входом в усадьбу, едет санинспекция, а у них нет моющих средств…

Зачем ехал? Сестра, служившая в войну в санитарном поезде, рассказывала, как она со станции Козлова Засека бегом неслась в Ясную Поляну… Хоть одним глазком, взглянуть хоть на миг… И увидела плавающую копытами вверх разбухшую дохлую лошадь в левом за Столбами пруду… Память о наследниках Шиллера и Гёте, только что покинувших усадьбу…

Лет пятнадцать участвовал в яснополянских писательских встречах, за что благодарен судьбе, семье Толстого, коллегам.

В Туле на Всехсвятском кладбище, теперь это почти в центре города, похоронен мой дед, земский врач Николай Никандрович Кураев. И вот мне уже кажется, что это Толстой взял меня за шиворот: «Езжай к деду! Поставь памятник подобающий… Помни, кто он и кто ты… Мало ли, что из вас никто здесь уже не живет». Дед, по рассказам отца, неплохо играл на скрипке под аккомпанемент старшего сына. Играл и Девятую сонату Бетховена ля мажор («Крейцерову») с «проклятым presto».

Теперь у меня в Туле и неподалеку две могилы…

Оба прошли войны, оба любили и знали музыку, отцы больших семей… им было бы, о чем поговорить.

Теперь ничто не мешает мне представить гостиную в Ясной Поляне, Толстого за роялем, аккомпанирующего деду…

25. Любить Толстого, по мне, дело неподъемное, да и место оказалось занято. Давным-давно, когда отец субботним вечером у печки прочитал «А поворотись-ка, сын! Экой ты смешной какой! Что это на вас за попов­ские подрясники?..» — я и не мог знать, что эта встреча, эти радость, печаль, наслаждение уже на всю жизнь.